Текст книги "Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)"

Автор книги: Марика Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Марика Мур
Бывшие. Я сильнее, чем ты думал

ГЛАВА 1

Иногда боль – не крик, не слёзы, не истерика. Иногда это просто тишина.

Когда встаёшь утром, варишь кофе, не добавляя молоко, потому что он любил чёрный. А ты – нет. Но привычка сильнее вкуса.

Когда открываешь шкаф, а там по-прежнему висит его рубашка. Белая, с оторванной пуговицей. Не потому что ты не можешь её выбросить. Просто руки не доходят. Или, может, душа ещё держит.

Когда смотришь на себя в зеркало и впервые за много недель спрашиваешь: "А ты вообще веришь, что он тебя когда-то любил?"

Полгода.

А я всё ещё болею им.

Как затяжной грипп, который вроде бы прошёл, но стоит промокнуть ногам – и снова лежишь с температурой.

И я злюсь на себя. Потому что знаю, кем он стал. Да что там – кем он был всегда.

Тогда, в тот вечер, всё было буднично. Как всегда.

Обычный ужин.

Макароны, тушёные овощи, вино. Он смотрел в тарелку. Я – на него. И думала, что вот, семья, стабильность, дом, наш девятнадцатый год почти на носу.

А потом он поднял глаза и сказал так спокойно, будто говорит о новой машине или покупке дома.

– Ты мне больше не нужна, Надя. Мы разводимся. Я полюбил другую.

Ни паузы. Ни «прости». Ни слов, чтобы смягчить удар.

Просто отрезал, как хирург.

А я сидела с вилкой в руке, и у меня дрожали пальцы. Не от шока. От осознания – я ведь чувствовала, что между нами пусто. Просто боялась это признать.

– Я подумал, – продолжал он, так, будто читает список покупок, – я оставлю тебе ту квартиру, что была нашей, в центре. Немного денег на первое время. Всё-таки ты столько лет была рядом.

– Великодушно, – выдохнула я. Но голос предал меня – он звучал, как у сломавшейся куклы.

А потом пришёл юрист.

И я вспомнила про брачный договор, подписанный мной с глупой влюблённой улыбкой, перед браком много лет назад.

Он уже тогда был с состоянием. А я – с мечтой.

Теперь – он с новой женой и яхтой.

А я – в старой квартире, без будущего и с остатками иллюзий, которые не знаешь, куда деть.

Знаете, боль – это не то, что тебя разрывает.

Это то, что медленно гложет. Особенно ночью.

Особенно, когда в тишине слышишь, как сердце снова шепчет: «А вдруг он вернётся?..»

А потом – ненавидишь себя за эту мысль.

Потому что ты не дура.

Ты просто слишком долго любила не того человека.

* * *

Телефон завибрировал, как обычно – в самое не вовремя.

Я вытерла руки о полотенце, посмотрела на экран: "Мама".

Вдохнула, выдохнула. Подняла.

– Ты что, дура?! – даже не поздоровалась. – Развод подписала? С Коршуновым?! Овца ты, Надя, натуральная овца!

– Приятно слышать, мам, – сухо бросаю. – Я тоже скучала.

– Да не до шуток! Ты в своём уме вообще? Ты понимаешь, кого ты отпустила? Ты хоть осознаёшь, что таких, как Дима, больше не делают?! Богатый, с головой, харизматичный. Он тебе всё дал. Ты с ним как за каменной стеной жила, а теперь что? Кто тебя такую примет? С ипотекой на плечах и тридцатником на носу?

– Классика, – подумала я. – Только возраст она приукрасила – тридцать пять мне, вообще-то.

– Мам, ты заканчивай. Всё уже давно решено. Ты опоздала вообще-то.

– Когда ты вообще так глупо жить начала?! Я тебя в люди вывела, а ты в нищету сама себя сдаёшь! Я тебя предупреждала с самого начала – не влюбляйся. Думай головой! А ты что? В восемнадцать выскочила, глаза щенячьи, губки бантиком – "люблю". Смешно!

Я села на край дивана, уткнулась в локоть.

– Да, мам. Вышла. Потому что любила. Потому что верила, что бывает по-настоящему. Потому что ты никогда этого не знала. Тебе же с детства главное было – побогаче, попафоснее. Ты за руку меня таскала по мужикам, как по магазинам – “Вот этот вон с мерседесом, обрати внимание”, “А этот холостой, Надя, улыбайся давай”.

– И что? Не тыкаешься – не выберешься, Надя! Ты бы хоть раз поумнела – всё наивная дура! А Дима… ты хоть понимаешь, сколько баб мечтают о таком?! А ты от него просто… ушла!

– Я от него не ушла, мама, – сквозь зубы. – Это он ушёл. За ужином. Между макаронами и бокалом вина. Сказал, что полюбил другую. И что я ему больше не нужна. А ты его себе на аватарку поставь. Так вот – иди, прыгни к нему в штаны, раз так нужен.

– Ты как с матерью разговариваешь?!

– Так, как заслужила. И знаешь, чтобы не растягивать комедию: Мы в разводе уже полгода. Он не скучает. Абсолютно. У него уже жена есть. И вроде, по слухам, ребёнок на подходе. Так что, мам, отвали от меня. Я не его ошибка. И не твой способ дохода. Я – человек.

Молчание в трубке. Тяжёлое, как гробовая доска.

А потом:

– Будь ты неладна, непутёвая. Как твой отец – слабый был, и ты такая же…

Я нажала «Завершить вызов», даже не дослушав.

А потом долго сидела в тишине и думала – почему мне всё ещё больно.

От него – понятно. Но от неё?

ГЛАВА 2

Утро было суетливым, как и все последние полгода.

Будильник проспан, зарядка на телефоне – пара процентов, кофе – холодный. Зеркало отражает не меня, а женщину, которая не выспалась, не успела и вообще, видимо, живёт по инерции.

– Прекрасно, – пробурчала я, надевая туфли на ходу и одновременно пытаясь зажать зубами бутерброд. – Всё как обычно. Стабильность, мать её.

Работаю я администратором в гостинице. Не пятизвёздочной, конечно, но со своими "звёздами". Главная из них – Алла Борисовна. Женщина, способная одним взглядом довести до седины. Вчера я случайно налила её "кофе без пенки" с пенкой – до сих пор чувствую, как дёргается глаз.

Выхожу в подъезд, на ходу набираю номер. Телефон, конечно же, пищит и просит зарядку, как будто не видит, что у меня и без него нервный кризис.

– Да, Надежда Ивановна, – голос Аллы Борисовны холодный, как мартовский лёд.

– Алла Борисовна, здравствуйте, я немного опаздываю… минут на десять, максимум пятнадцать. Пробка, маршрутка не приехала, я уже сажусь в машину.

– Ага. То у вас чайник взорвался, то кота спасали, то маршрутка, а теперь уже машина. Я понимаю, конечно, вы после развода, вам сложно и все такое, но мы тут все не в отпуске по душевным страданиям, Надежда. Мы – работаем.

– Я всё понимаю, – вжимаюсь в плечи, будто она меня сейчас ударит голосом через динамик, – просто утро… не по плану.

– У вас, Надежда, по плану только опоздания.

Черт бы побрал всё это, – думаю.

Но телефон вешаю с привычным:

– Уже еду, Алла Борисовна.

Я действительно ехала на всех парах. Машину успела с ремонта забрать.

На спидометре строго в рамках правил – максимум плюс десять. Потому что штрафы – роскошь. А я и так живу на грани между зарплатой и ничем.

За окном – лето в городе. Всё душное, шумное, люди злые, машины как с цепи.

На перекрёстке торможу – зелёный. Смотрю по сторонам. Ещё немного – и я почти у гостиницы.

И вот тут... всё стало как в кино.

Удар.

Визг.

Железо.

И боль – быстрая, острая, как вспышка.

Что-то рвётся. Где-то кричат. Я не понимаю – это я?

А потом… темнота.

Глубокая, звенящая, бездонная.

И вдруг – ни гостиницы, ни Аллы Борисовны, ни проблем.

Ничего.

Только пустота.

И я, проваливаюсь в неё.

* * *

Я очнулась не сразу.

Сначала были звуки. Приглушённые, странные – гул, будто под водой. Потом – запах: антисептик, кислород, пластик. И только потом – тело. Точнее, его отсутствие.

Я не чувствовала ног.

Вообще.

Ни пальцев, ни боли, ни холода от простыни.

Паника накрыла не сразу. Сначала – шок. Сознание блуждало. Я пыталась понять, где я, что произошло, кто рядом.

Потом чей-то голос. Женский.

Мамин.

– …ну вот, она моргнула. Врач, она моргнула! Надюшка, слышишь меня? Я рядом, слышишь?

Я хотела кивнуть. Сказать: “Да, слышу, мама”. Но голова была тяжёлой, губы – ватными.

Я просто снова ушла в темноту.

–...рассматривается как возможная потерпевшая.

– Но вы же сами говорите – тормозной путь был, подрезали, в слепой зоне!

– Мы не утверждаем. Мы проверяем.

– А вы что, вообще не видите, в каком она состоянии?

– Я всё слышу, – прошептала я. Голос предательски слабый, но в палате мгновенно воцарилась тишина.

Мать подскочила ко мне.

– Надюша! Ой, слава Богу, ты в сознании… Родная… как ты?

– Не чувствую ног… – я выдохнула. – Мама… я не чувствую ног…

Она замерла. Погладила меня по волосам.

– Это может быть временно. У тебя спина… ну… повреждения… гематомы. Но ты же сильная, мы справимся, слышишь?

Сбоку мужчина в форме закрыл блокнот.

– Я позже вернусь. Надежда Ивановна, выздоравливайте.

Когда он вышел, мама сделала паузу, а потом села на краешек кровати.

– Надюша… я с тобой буду. Сколько надо. Мы выберемся. Главное – ты живая. Всё остальное – дело времени.

Я повернула к ней лицо.

– Ты правда так говоришь?

– А что, думаешь, я злая мать, что ли?

Я промолчала. Ответ она и сама знала.

Первые дни были как каша. Боль, лекарства, сны, где я бежала – а потом просыпалась в неподвижном теле.

Потом начались обследования. Магниты, томографы, снимки, пункции, бесконечные анализы. Каждый день кто-то заходил с новой бумагой. Что-то приносили, что-то ставили.

Я слушала много. Слишком много.

– Сломанный позвоночник. Смещение. Повреждение спинного мозга.

– Операцию делали экстренно.

– Прогноз? Рано говорить.

– Пока нет чувствительности – никаких попыток вставать.

– Реабилитация… долгая. Очень долгая. И дорогая.

– Нам нужна нейрохирургия, понимаете? – говорил молодой врач, держа карту в руках. – И не просто поддержка, а целый курс. Уколы, стимуляция, аппараты, адаптация. Ну и потом – вертикализация. Коляска, спецоборудование дома, санитар…

– У нас нет таких денег, – сказала я.

Он опустил глаза.

– Я понимаю. Но вы должны это знать. На гособеспечении – очередь, бюрократия, и многое придётся докупать самим.

Мама сидела рядом, с искусственно сжатыми губами.

– Ну ничего, мы что-нибудь придумаем. Я поговорю с… с людьми. Помогут.

– С какими людьми, мама? – я смотрю ей прямо в глаза. – Ты не работаешь, кредит тебе не дадут. Я теперь тоже не работаю.

Она напряглась.

– Ну, может… он хотя бы… ну, Дмитрий… Для начала морально может а там уже видно будет…

– Морально он у жены на УЗИ, мама. И поверь, мы с ним чужие.

– А ты всё ещё зла просто, прекрати уже… – прошипела она.

– Я? Нет. Впервые. И вообще, хватит сюсюкать. Я в инвалидной палате. Меня вытащили из машины по частям. А ты всё "моя Надюша". Где ты была, когда он меня выкинул из жизни как пустую бутылку? Что то ты вспомнила обо мне как деньги нужны стали.

Она встала резко.

– А где мозги были твои? Когда ты подписывала развод, как курица! А могла бы бороться, выцарапать хоть что-то, если бы не твои дурацкие принципы. Всё сама, всё сама! Ну вот и сама теперь!

Я не ответила. Просто смотрела.

Она опустила глаза, выдохнула, села обратно.

– Ладно… – сказала тише. – Я не права. Прости. Просто я боюсь. За тебя. Сильно боюсь.

А я в тот момент впервые поверила, что может быть хуже, чем боль в теле.

Это когда ты не знаешь – кто твой союзник. А кто – просто носит маску.

* * *

– Здравствуйте, Надежда Ивановна.

Над моим лицом снова – форма, снова блокнот, снова взгляд, который не обещает ничего хорошего. Мужчина, лет сорока пяти, короткая стрижка, уставший голос.

– Старший следователь Семёнов. Можно с вами поговорить?

Я чуть кивнула. Сейчас, спустя две недели после аварии, уже можно было двигать головой и рукой – правой, слабой. Левой почти не чувствовала.

Он сел на стул, открыл планшет.

– У нас есть первые результаты. С камер наблюдения. И с регистратора автомобиля, который… – он запнулся. – Ну, с которым вы столкнулись.

– Отлично, – ответила я. – Я уже думала, что обо мне забыли.

– Дело не в вас, – начал он. – А в том, с кем вы столкнулись.

Я почувствовала, как холод растекается по спине.

– В смысле?

– Машина принадлежит не водителю, а юридическому лицу. Но за рулём в момент аварии находился Алексей Громов.

Имя ничего не сказало.

– Кто это?

– Бизнесмен. Владелец сети фитнес-клубов. Связи, адвокаты, личные водители…

По камере видно, что он врезался в вашу машину на полном ходу, проигнорировав знак. Но он уже подал заявление. С вашей стороны, как он утверждает, была "резкая смена полосы", "несоблюдение дистанции", и "возможное использование телефона за рулём".

Я сжала зубы.

– Я… ехала на работу. Всё было по правилам.

– Я говорю, как есть. Это его версия. Он уже нанял адвокатов. И вот в чём сложность: вы формально числитесь как "финансово нестабильная сторона", а Громов – лицо, обладающее средствами. Это делает вашу позицию сложной.

– Сложной… вы сейчас всерьёз говорите? Я в инвалидной коляске. Он в "мерседесе".

Семёнов сглотнул.

– Я не защищаю его. Я вас предупреждаю. Система… не на вашей стороне. Адвокаты начнут давить на то, что вы были в стрессе, после развода, могли быть невнимательной. У них – доступ к СМИ. Они это используют.

– Мне грозит что-то?

– Пока – нет. Но его адвокаты уже готовят иск. На компенсацию за "моральный вред" и "ущерб автомобилю".

– Он меня убил почти, а теперь ещё и в суд подаст?

– Я на вашей стороне, – спокойно сказал он. – Но в таких делах правда – не то, что очевидно. А то, что доказано.

После того разговора я лежала молча.

Мать принесла суп.

Пыталась что-то рассказывать про соседку, про политиков, про огурцы. Я не слушала.

Я просто думала:

Меня чуть не убили. Я не могу ходить. Я должна бороться не за здоровье, а за то, чтобы на меня не повесили вину?

Мама вдруг замолчала. Потом положила ложку на край супницы, сглотнула.

– Надь… я думаю, Дима уже знает, что случилось. Все новости гудят. «Бывшая жена Коршунова прикована к инвалидному креслу после загадочной аварии» – я с утра везде читала. По радио, по телеку. В интернете. Ну, ты же понимаешь…

Я резко повернула к ней голову. Мышцы затекшие, больно, но я не удержалась.

– Вот именно, бывшая, мам. Его это не касается. Это не его трагедия. Не его тело. Не его боль. Он теперь живёт с женой помоложе и с животом побольше. Я для него давно архивный файл.

Мама прикусила губу.

– Я просто думала… вдруг он поможет. Связи у него есть. Деньги. Может, хотя бы узнает, позвонит…

– Мам, остановись. Я не его ответственность. Не его забота. И знаешь, если он вдруг приедет – я ему дверь в лицо закрою. Если, конечно, он вообще вспомнит, как меня зовут.

– Надя…

– Нет. Хватит. Ты всё ещё хочешь выставить меня неудачницей, которая “упустила шанс”? Ну так вот. Я не просила тебя быть тут. Он ушёл. Уж как ты радовалась, помню, когда я в восемнадцать “удачно пристроилась”.

Вот и пристроилась. Только теперь без ног. И с долгами.

Мама замолчала. Села, отвернулась к окну.

– Упёртая, как всегда…

– Вот только не начинай, – устало сказала я. – Сейчас я хотя бы знаю, кто я. И кто – точно не моё.

ГЛАВА 3

Надя

Иногда тишина звучит громче, чем крики.

В палате было именно так: тихо. Только капельница равномерно щёлкала каплями, да гудело что-то за стеной – может, холодильник, может, жизнь других людей.

Я лежала. Нет, не отдыхала. Не спала. Просто… лежала. В теле не было сил, как будто его вычерпали до дна. Не было гнева, не было страха – только острое, пульсирующее “что теперь?”, и глухое, как будто из подвала: “ты всё ещё жива”.

Когда ты не можешь шевельнуть ногой – это одно.

Когда не можешь почувствовать, где заканчиваются твои ноги – это совсем другое.

Никакое кино, никакие истории не подготавливали меня к тому, что я могу смотреть на своё тело и не понимать, моё ли оно теперь.

Врач приходил утром. Лицо, как из сериала: молод, опрятен, вежлив, и с глазами, в которых нет ни одного лишнего жеста.

– Пока прогнозы осторожные, Надежда Ивановна. Сломаны оба бедра. Повреждение спинного мозга. Отёк. Будем наблюдать. Имя у вас подходящее, будем надеяться, вы сильная.

– Я смогу ходить? Он сделал паузу. Самую страшную в мире.

– Сейчас главное – что вы живы и чтобы жили.

Я даже не поняла, как это – “главное”. Я ведь жива. Ну, вроде. Лежу, думаю, слышу. Мать вон сидит рядом, листает какой-то журнал. Или делает вид.

– Надь, – вдруг сказала она, не поднимая глаз.

– М-м?

– Давай хватит уже, гордую строить из себя.

Я повернулась к ней. Она смотрела в экран телефона, но щёки были напряжены, губы поджаты. – Если ты снова за свое, то даже не начинай.

Она всплеснула руками. Врач поджал губы и сказав что зайдёт позже вышел.

– Ну ты овца, конечно… Надя, ты сама подписала развод, ты сама ушла, ты даже не боролась за раздел! Пусть нормально выплатит тебе компенсацию.

– Мам, я не товар! Ты всё ещё видишь в нём кошелёк. А он был…

– Он был единственным мужиком, кто тебя хотел, Надя!

Я резко отвернулась.

Мать замолчала.

Секунда. Другая. А потом – в её голосе впервые за все эти месяцы – что-то мягкое.

– Я не хочу, чтобы ты страдала. Я просто… ты не понимаешь, каково это – быть одной. Я не хочу, чтобы ты оказалась… такой, как я.

Я смотрела в потолок. Белый, с микротрещинами.

– Мам… я уже оказалась. Но я найду выход.

Потом был медбрат. Молодой парень, немного растерянный. Смущался, когда подносил утку, когда помогал мне подняться на каталку для очередного обследования.

– Я всё сама, – говорила я.

Но это было враньё.

Я не могла ничего сама. Даже повернуться без боли – не могла.

А потом был следователь и почему-то другой. Сухой, с портфелем, блокнотом и голосом, будто он задаёт вопросы часам, а не живому человеку. – Вы признаёте, что выехали на перекрёсток на жёлтый? – Я ехала по правилам. – Вы уверены? – У меня был зелёный. – Есть свидетели. Они говорят, вы ехали слишком быстро. – А они видели, как я летела и ломала кости, когда тот мужчина проигнорировал поворот?

Он смотрел. Не верил. Писал что-то в блокнот.

– Вас думаете, спасет тот факт, что вы… «знакомы» с господином Коршуновым?

Я рассмеялась. Глухо, зло.

– Нет. Меня спасет только чудо. Всё остальное – ерунда.

Вечером я осталась одна. Мать ушла – “на ужин, я вернусь”. Я сидела, смотрела в окно. Внизу мелькали огоньки машин. Где-то там – была моя прошлая жизнь. Где-то там – он, с новой женой, будущим ребёнком и тем самым “всё, о чём ты мечтала, Надя”. А я здесь. В пледе. С болью. С пустыми руками. С разбитым сердцем и мечтами о счастье и большой семье.

И самое страшное, что я всё ещё любила.

И это – было хуже инвалидности.

* * *

Дверь открылась резко. Даже слишком. Не как у медсестры, не как у матери. Я уже хотела сказать: «Стучать надо», но язык прикусила буквально сразу. Вошёл мужчина. Высокий, в пальто, с лицом, которому явно незнакомы совершенно ни жалость, ни сочувствие.

Он вошёл так, будто палата была его офисом. Ровная спина, уверенный шаг, взгляд, в котором не отражалась ни капли вины. Мужчина лет сорока с небольшим, спортивный, хорошо одетый, с ухоженной щетиной и такой ухмылкой, будто ему снова вручат премию «Человек года».

Я сразу узнала его. Алексей Громов. Владелец сети элитных фитнес-клубов. Человек, из-за которого я больше не могу ходить.

– Надежда Зотова? – голос низкий, бархатный, раздражающе спокойный.

Я подняла на него взгляд с подушки. Сухо кивнула.

– Вам что-то нужно?

Он подошёл ближе, посмотрел на катетер, на коляску, стоящую у стены. Не спрашивал, можно ли зайти. Он уже пришёл решать.

– Я решил, что лучше всё обсудить лично. Без адвокатов. Без громких заголовков.

– А вы что в машине совесть забыли? Или она у вас не в комплектации?

Он усмехнулся.

– Я понимаю вашу злость. Реально понимаю. Ситуация тяжёлая. Но давайте не будем делать из этого драму на три акта. Вы ехали невнимательно. Я не спорю – и я был неидеален. Но суть в том, что вина обоюдная. И если вы поднимете шум – в первую очередь пострадаете вы.

– Я не могу ходить! – врезаюсь в его взгляд, не сдерживаясь. – Это, по-вашему, «шум»? Вы врезались в меня на повороте, потому что вы смотрели не на дорогу, а в свой чёртов телефон или черт пойми куда еще! А теперь пришли «обсуждать», как будто я – ваша очередная проблема, которую можно купить и закрыть!

– Я не пришёл вас покупать, – спокойно отвечает он, – а предложить… выход. Мы оба не хотим суда, так? Я могу компенсировать. По-тихому. Сколько нужно? На лечение. На… коляску, если хотите получше.

У меня передёрнуло лицо.

– Вы пришли купить моё молчание.

– Я пришёл закрыть вопрос, – спокойно сказал он, подавая визитку. – Тут мой номер. Если захотите решить цивилизованно – звоните.

Я не взяла карточку. Только посмотрела на него так, как, наверное, посмотрела бы на змею.

– Мои ноги – это цена вашей "цивилизации"?

– Это была авария. Не война. И вы – не первая, кто пострадал на дороге. Не делайте из себя мученицу. – А вы, я смотрю, привыкли всё решать деньгами. – Потому что деньги – это язык, который понимают все.

Я медленно повернулась к нему, через силу села в кровати, сжав зубы от боли.

– А я – тот редкий случай, когда не понимаю.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. И в его глазах мелькнула эмоция. Возможно, удивление. Возможно, раздражение. Возможно – что-то ещё, чего он сам не понял.

– Ну что ж, – бросил он наконец. – Упрямство – это тоже выбор. Желаю удачи, Надежда.

– А я желаю вам бессонных ночей и познакомиться с совестью наконец.

– Спасибо. Сплю отлично.

Он развернулся и ушёл, не оглянувшись.

А я осталась. С бешено стучащим сердцем. И с чётким пониманием: мне предстоит пережить ад.