Текст книги "Развод. Слишком сильная, чтобы простить (СИ)"

Автор книги: Марика Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 12

Даша

Сижу одна у Дины. Она уехала к матери – срочно, что-то с давлением. Я осталась здесь, в квартире, тихой, безжизненной, но тёплой – хоть где-то не пахнет ложью.

Открыла бутылку вина. Не потому что хочется – потому что легче глотать, когда внутри всё горит.

На ноутбуке – камера. Главная, с коридора. Я включаю звук.

Потом переключаюсь. Ванная.

И вот они – Аня и Никита.

Она выходит первая, мокрые волосы, полотенце на шее. Больше – ничего. Кожа блестит от пара.

Он выходит следом – в одних тёмных трусах, волосы мокрые. Идёт сзади, и я вижу, как его рука скользит по её талии. Она смеётся, толкает его локтем в живот.

Им весело. Им легко.

Мне – тошно.

Делаю глоток вина, горькое, терпкое, красное, как всё, что внутри. Смотрю на время. Почти десять.

Камера переключается – гостиная. Дверь открывается. Я вздрагиваю. Илья.

Он вернулся.

Я вижу, как Аня срывается с места. Быстро хватает халат, натягивает. Кричит куда-то вглубь:

– Быстро! В гардеробную! И не дыши пока не вернусь!

Никита исчезает за створкой шкафа. Я щёлкаю другой угол камеры – в спальне. Там сдвигается фальш-панель стены, за ней – гардероб. Он влетает туда, прикрывает створку.

Аня уже на каблуках. Подбегает к зеркалу, расправляет волосы. Открывает дверь.

– Илья! Ты уже дома?

Он ставит портфель, стягивает пиджак.

– Устал. Тяжёлый день. Думал, буду один.

– Ненадолго, – она смеётся. – Раз Дашки нет, может, уделишь мне чуть внимания?

Она тянет его за галстук. Идут к её комнате. Я вижу, как его лицо меняется – раздражение, нежелание, неловкость.

– Аня, – говорит он резко. – Не начинай.

– Ты же скучал? – она улыбается, водит пальцами по его рубашке. – Я скучала. Очень. Ты знаешь, как я тебя хочу...

– Хватит, – он отстраняется. – Я говорил уже. Было – и не повторится. Ты переходишь все границы.

– Прости... – она склоняет голову. – Просто…

И вдруг – резко, как хищник: становится на колени, руки ползут к ремню его брюк.

– Я только почувствую тебя, попробую... ничего не надо, просто позволь...

Он отступает.

– Встань. Аня. Немедленно.

Я вижу, как он смотрит вниз на неё. С отвращением? С сожалением? Не знаю. Знаю одно: они оба – утонули.

Они думали, я слабая. Что я уйду. Что я сломаюсь.

Но нет. Я – стою. И смотрю. И теперь я знаю всё.

Он уходит.

Я вижу, как Илья молча бросает взгляд в сторону спальни, коротко качает головой и идёт в сторону душа.

Слышен щелчок дверей. Водопад воды. С него будто смывается всё – и день, и вина, и попытка укрыться от самого себя.

Камера переключается.

Аня, стоя в коридоре, почти не дышит. Ухо к двери. Слушает воду.

В этот момент дверь в гардероб открывается.

Никита выходит босиком, всё ещё в тех же трусах. Волосы растрёпаны, на шее след от губ.

– Отец твой дома, – шепчет она. – Через сорок минут вернись. Скажи, что приехал откуда-то, задержался, не важно вообще. Понял?

– Понял, – кивает Никита.

Его голос – хриплый, низкий. И тут он делает то, что вызывает у меня рвотный спазм: притягивает её за талию, впечатывает поцелуй в её губы, вжимающий, жадный, будто бы он на прощание пьёт её запах.

– Ник... – выдыхает она, отрываясь. – Быстрее.

Дверь щёлкает. Он исчезает за ней.

Остаётся Аня.

Смотрит в зеркало. Приглаживает волосы.

Скидывает халат.

Голая – вся.

Плавно идёт к двери ванной, той самой, где шумит вода.

Я вижу, как она толкает её, входит, пар вырывается наружу, окутывая её силуэт.

А потом – Илья выходит из душевой кабины, полотенце на бёдрах, волосы капают.

Он замирает.

На долю секунды в его взгляде – желание. Я знаю этот взгляд.

Он был моим.

И она его видит. Сделала ставку. Пошла ва-банк.

– Скучал? – спрашивает она, мягко, почти мурлыча. – Я соскучилась… по тебе, по твоим рукам, по запаху твоего тела…

Он молчит. Глядит на неё – тяжело, сдержанно.

И вдруг голосом холодным, как лезвие:

– Если сама не свалишь отсюда за тридцать секунд – я сам найду, как тебе помочь.

– Ты же хочешь… – шепчет она, делая шаг.

– Не путай слабость с привычкой. И не испытывай меня, Аня. Я могу быть очень жёстким. И поверь – тебе это не понравится.

Он проходит мимо, не касаясь.

Закрывает за собой дверь. С глухим, сухим щелчком.

А она остаётся в ванной – голая, дрожащая не от холода, а от того, что проиграла.

На этот раз – ему.

Но, судя по лицу, в этой игре она сдавать карты не собирается.

А я?

Я сижу. Всё это вижу. Вино тёплое. Горькое. А сердце – будто камень, ледяной, тяжёлый.

Они не понимают, что я уже не та, что была. И скоро всё изменится.

Спустя час – может, чуть больше – хлопает дверь.

– Даш? – голос Дины мягкий, как кашемир. – Я уже вернулась. Прости, маме плохо стало, давление... Ты как тут?

Я сижу на полу, спиной к дивану. Ноги поджаты, глаза красные, нос тоже. Пустой бокал валяется рядом.

– Тебя ждать не хотелось, – шепчу. – Потому что если бы я молчала ещё час, я бы просто задохнулась.

Она бросает сумку, быстро разувается, подходит ближе. Садится рядом, обнимает.

– Ну что ты увидела там? – Дина говорит осторожно, даже тише, чем обычно. Я не сразу отвечаю. Просто сижу, держу в руках пустой бокал и смотрю в никуда. Она не знает, что Илья тоже был. Только про Никиту. И я понимаю – сейчас нужно сказать всё. Или сгореть.

– Дина… – я сглатываю. – Всё оказалось хуже, чем я думала.

Она хмурится, глаза её изучают меня, как будто ищут трещину.

– Ты про Аню и Никиту? Или… что-то ещё?

Я выдыхаю. Медленно, глубоко. Наклоняюсь к столику.

– Сейчас покажу.

Я включаю отрывок – не весь, только куски. Сначала ванну. Потом Никиту, голого по пояс, как он целует её в шею. Дина отшатывается на спинку дивана, прикрывает рот рукой.

– Боже, Даш…

– Подожди. – Я перематываю.

Появляется Илья. Как Аня лезет к нему. Как он её отталкивает. Как она всё равно ползёт к нему, как собака, жаждущая кости. Как будто не сестра мне. Не тётка моему сыну… или кем она там теперь себе возомнила.

– Я… – Дина будто не может подобрать слов. – Я думала, ты про Никиту снова. Про это… предательство. Но…

Она замолкает. Потом очень тихо добавляет:

– А Илья… давно?

Я выпрямляюсь, взгляд становится острым.

– Думаю, достаточно давно, чтобы не путаться в отговорках. И достаточно нагло, чтобы врать мне в глаза, глядя в отражение кольца на моем пальце.

– Прости, – шепчет она. – Прости, я не знала… Я думала, ты просто…

– …просто схожу с ума? – я усмехаюсь. – Нет, Дина. Я просто слишком долго верила в семью, где вместо любви – гниль.

Я смотрю в экран – там пусто. Дом спокоен. А у меня внутри – нет.

– Они думают, что победили. Что я уйду. Или сломаюсь.

Я беру телефон. Пишу короткое сообщение – не важно кому, главное – это начало.

Поворачиваюсь к ней:

– Ты готова быть частью плана?

– Я готова быть твоей стеной, – отвечает она. – Если ты рухнешь, я поймаю. Но ты не рухнешь. Я это вижу.

Я улыбаюсь.

– Спасибо, Дин. Я их не прощу.

ГЛАВА 13

Даша

Я проснулась в этот день с ледяным спокойствием внутри. Оно не казалось равнодушием – скорее, это было нечто кристальное, болезненно-чистое, как утренний иней на стекле. Я встала перед зеркалом. Всё на месте: идеальная укладка, холодные глаза, улыбка. Я была готова. Сегодня – день рождения Ани. День, который она запомнит навсегда.

Я наблюдала за ними два дня, как за актёрами в спектакле, который я сама же и срежиссировала. Камеры передавали всё – шаги, взгляды, жесты, фальшь. Я завтракала – с их голосами. Я засыпала – с их шёпотом. Никита больше не прятался. Они даже не пытались. А Илья... Он отдалился. Стал тенью себя. Или, может, я просто наконец увидела, каким он всегда был.

Но сегодня – праздник. И я решила, что именно сегодня правда заслуживает свечей.

Ресторан был, конечно, роскошным. Аня в алом платье, распущенные волосы, блеск в глазах. Она как будто сияла от собственной значимости. И я знала – она чувствует, что победила. Что я где-то в стороне, а она в центре. Рядом – художник её, молодой, нервный, с глазами в пол. Никита тоже был – в рубашке, которую я когда-то сама ему подарила. Рядом со мной Ильи, как всегда – создает идеальный фасад.

Я появилась в чёрном, элегантном платье с открытой спиной и безупречным макияжем. Аня обернулась, её улыбка дёрнулась в уголках. Она не ожидала, что я приду такой... царицей. Уверенной. Спокойной. Целеустремлённой.

– Ой, Дашенька, – звонко сказала она, подходя обнять меня, – ты чудесная, так хороша! Я рада, что ты пришла.

Я коснулась её плеча.

– Я не могла не прийти. Ты же моя сестра.

Я сидела напротив. Безупречный макияж. Улыбка – ни на миллиметр не дрогнула. Пузырьки шампанского в бокале. Всё – по плану.

Первые тосты, глупые поздравления от её силиконовых подруг, кто-то из мужчин подарил духи – те самые, которые я когда-то нашла у нас в ванной и не узнала аромат. Тишина была теплой, даже уютной. Но я пришла, чтобы сломать уют.

Илья сидел за столом, напряжённый. Никита – чуть дальше.

Бокалы звенели, официанты сновали между столов, блюда сменяли друг друга. В какой-то момент Аня захихикала, касаясь руки Никиты.

– Ты ведь ещё не рассказал маме, как классно рисуешь? – громко сказала она. – Никита у нас теперь почти Микеланджело.

– Не Микеланджело, а Шиле, скорее, – бросил её "парень" и засмеялся сам.

Я повернулась к Никите и мягко сказала:

– Мне бы очень хотелось увидеть, что ты рисуешь. Особенно в последние месяцы. Уверена, там много... чувств. Раньше ты тоже любил рисовать, но потом забросил, сынок.

Никита замер, но Аня засмеялась громко, слишком громко:

– Он у нас скрытный. Но я-то всё вижу.

Илья молчал. Он пил. Много. И быстро.

Наконец, я встала. Тишина не сразу, но наступила. Все чувствовали, что я приготовила нечто.

– Простите, что прерываю, но на правах старшей сестры нашей именинницы, хочу взять слово, – начала я, держа в руке бокал. – Просто я подумала: как можно прийти на день рождения любимой сестры... без особенного подарка?

Аня напряглась. Я заметила, как её губы чуть побелели. Она знала, что я умею быть... изобретательной. Но не ожидала – насколько.

Я повернулась к официанту:

– Пожалуйста, опустите экран. И включите проектор. – Мой голос был вежлив, почти учтив.

Когда экран опустился, все ещё не понимали.

Первые кадры были простыми – пустая спальня. Потом Аня, в полупрозрачном белье, выходит из душа, и через несколько секунд – Никита. Он прижимает её к себе, они смеются, шепчутся. Картинка меняется. Они в гостиной. Она сидит у него на коленях. Говорит ему:

– Ник, если бы ты знал, как я жду этих ночей. Ты самый настоящий мужчина, между нами все реально, не так как между твоими родителями – сплошной спектакль под название «счастливая семья».

Сзади кто-то выронил вилку. Раздался слабый женский вскрик. Никита вскочил.

– Что за...

Аня побелела до синевы. Её голос сорвался:

– Это ложь! Это монтаж! Даша, что за фигня?

Я повернулась к ней, не повышая голоса:

– Не утруждайся, Аня. Камеры стоят в моей спальне. В моей гостиной. В доме, который ты считала своим театром. Но теперь – зрители тоже здесь. Все до единого тут и готовы увидеть то, что было скрыто.

Илья медленно поднялся со стула. Посмотрел на Аню, потом на Никиту. В его лице не было злости. Только пустота. Он прошептал:

– Господи...

Я сделала шаг ближе к экрану. Дальше были кадры, на которых был Илья и перед ним старающаяся соблазнить его Аня голая. То как Никиту она прятала от Ильи я тоже не упустила.

– Знаете, почему я решила показать это именно сейчас? Потому что больше не собираюсь молчать. Я – не жертва. И я – не дура.

Я взглянула на Никиту.

– Сын... Мне жаль, что я не уберегла тебя. Но ты сделал выбор.

Он отвернулся. Аня, вся, дрожа, подошла ко мне:

– Даша, послушай, это не то, что ты думаешь... Я... Я тебя люблю, люблю как маму и как сестру. Все не так, ты верить мне должна!

Я посмотрела на неё, как на чужого человека.

– Нет, Аня. Ты любишь только себя. И сегодня ты получила то, чего всегда хотела – центр внимания. Поздравляю.

Я развернулась и ушла. Снаружи было прохладно, но воздух резал легкие приятно. Я села в машину. Слёзы не текли. Их не было. Я была пуста. Но не сломлена.

Они все остались там – в своём вонючем болоте. А я – ушла.

И это было лучшее чувство за много лет.

Опустила руки на руль. Никакой дрожи. Никакой паники. Только хрустальный холод внутри. Стеклянное спокойствие. Молчаливая решимость.

Повернула ключ – мотор ожил с низким гулом, как будто тоже знал, что мы сейчас делаем. Едем домой. В мой дом. Не в их грязное болото, больше нет, а в место, которое я создавала годами. С любовью. С верой. С абсолютной наивностью. Больше не буду прятаться. Я не та, кто сбегает. Если кто и должен уйти – так это они. Я вернусь туда, где всё началось. И где всё закончится.

Телефон завибрировал на пассажирском сидении. Дина.

– Да, – ответила, не снижая скорости.

– Ну? – спросила она без предисловий. Голос тихий, настороженный, как будто боялась услышать слишком много.

– Потрясающе прошло, – сказала я спокойно, повернув на проспект. – Эффектная презентация, слёзы, молчание. Кто-то сбежал, кто-то хлопнул дверью. Всё как в кино. Только я больше не зритель.

– Господи… – выдохнула Дина. – Ты всё показала? Прямо… всё?

– Всё, что нужно, – кивнула я. – И в нужный момент. Я не стала выбрасывать всё подряд, не хочу, чтобы выглядело как истерика. Нет. Это была хирургическая точность. Я вытащила самую гнилую суть наружу. А теперь… – Я усмехнулась. – Теперь сижу и думаю, кто из них первый прибежит каяться. Кто будет говорить, что я всё «не так поняла». Что это «не то, что ты думаешь». Что «Аня была просто растеряна». Что «Никита сам ничего не понимал».

– Ты правда думаешь, кто-то посмеет? – Дина выдохнула и услышала, как она наливает себе что-то – наверное, вино.

– Конечно. Люди всегда пытаются спасти себя. Особенно, когда горит. Они бросят друг друга, предадут по новой, переобуются на лету – лишь бы выжить. Илья начнёт с того, что «это была ошибка», Аня будет изображать сломанную куклу. А Никита… – я замолчала, в груди резко сжалось. – С ним будет сложнее. Он же сын. Как бы я ни пыталась, сердце всё ещё хочет защищать. Глупое сердце.

– Но он… он тоже… – тихо начала Дина, но не договорила.

– Знаю. Я всё знаю. Но это не отменяет кучу лет, которые я провела, любя его, воспитывая, живя ради него. Вот почему боль такая хрустальная. Пронзительная. Как будто внутри раскалывается всё, что казалось вечным.

Я подъехала к дому и заглушила двигатель.

– Я дома, – сказала я в трубку.

– Скажи, если приедешь ко мне. Или если… – она запнулась. – Если тебе станет плохо.

– Не станет, Дин. Теперь уже точно – не станет. Я прохожу это.

– Ты сильная, Дашка. Очень.

– Не сильная, – поправила я её, открывая дверь машины. – Просто – наконец – проснувшаяся.

И я пошла в дом. Не прячась. Не боясь. Готовая к тому, что будет.

ГЛАВА 14

Даша

Я захлопнула за собой дверь – с такой силой, что в коридоре задребезжало зеркало. Дом пах вычищенной ложью. Чистый, сверкающий, как всегда. Только я другая теперь.

Скинула пальто, шагнула вглубь. И не успела сделать двух шагов, как за спиной хлопнула входная дверь, и голос – тот самый, который раньше был якорем, стал теперь ржавым якорем на горло:

– Что. Это. Вообще. Было?! – Илья орал.

Я развернулась медленно. Он стоял в дверях, глаза налиты кровью, галстук сбит в сторону, волосы растрёпаны, будто его не эмоции, а ветер бил по дороге.

Я не сразу ответила. Засмеялась. Сначала – тихо. Потом громче. Смех истеричный, хриплый. Не смеялась – рвала из себя голос.

– Серьёзно? – выдохнула я, вытирая слёзы смеха тыльной стороной ладони. – Это лучшее, что ты мог придумать? Ты, мать твою, прибежал орать на меня?!

Он подошёл ближе, лицо его стало бледным.

– Ты… Ты просто решила сжечь всё? Показать это… всем? Это же твоя семья. Твой сын был там. Все видели!

– Ты спал с ней, с моей сестрой, – говорю, указывая пальцем в сторону второго этажа. – Месяцами. Может, годами. Ты трахал мою сестру, Илья. В моём доме. В нашей кровати. И ты смеешь сейчас стоять тут и упрекать меня?

– Это было ошибкой! – выкрикнул он. – Разовой. Ладно, несколько раз. Но…

– НЕСКОЛЬКО РАЗ?! – Я подошла ближе, почти в упор. – Ты, Илья, не понял самого страшного. Ты думал, что я сорвусь из-за тебя. А я… я даже не плачу больше. Знаешь почему? Потому что мой сын, наш сын, тоже был в постели с моей сестрой. И ты – ты знал. Или догадывался. Или делал вид, что не видишь. Потому что удобно. Потому что ты – жалкий.

Он отшатнулся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то – страх? стыд? Или просто осознание, что я больше не та, что была.

– Это не твоя вина? – продолжила я тихо, но как нож. – Это было мне всё? Это ты сейчас на меня злишься? За то, что я не закрыла глаза и не поцеловала вашу "идеальную" семейную ложь в зад?

Он молчит. Он больше ничего не может сказать. А я – могу.

– Знаешь, в чём твоя настоящая ошибка, Илья? – прошептала я, наклоняясь ближе, почти к его уху. – Ты думал, что я сломаюсь. Что я уйду. Или что я вцеплюсь в тебя. Но нет. Я – та, кто останется. В этом доме. С этой жизнью. С этим будущим.

Я развернулась и пошла наверх. Лёгкие горели, сердце било в груди, как война в осаде. Он остался внизу. Он не крикнул. Не пошёл за мной как мне казалось.

Потому что всё понял.

Я не ухожу. Это они уходят. Один за другим. Вон – из моей жизни.

Но он, конечно, спешит следом и не оставит последнее слово за мной.

Козёл, что еще сказать…

Ночь проходит спокойно, если можно так сказать, но утро возвращает в реальность сразу.

– Нужно поговорить, – говорит муж, заходя в спальню, – остыла?

– Ты еще тут? Проваливай Мартынов.

– Даша, давай без истерик, – устало выдыхает Илья, потирая лицо, как будто это он жертва, а не я. – Мы взрослые люди. Всякое бывает.

– Всякое?! – голос дрожит, но слез не будет. Ни за него, ни за неё. – Ты спал с ней, Илья. С моей сестрой. Сколько раз? Или уже и не сосчитать?

Он молчит. И это хуже, чем любое «да».

– Всё было не так, как ты думаешь, – выдавливает наконец.

– Правда? Просвети. Это не секс, а сеанс духовного роста? Медитация между простынями? Или ты просто помогал ей "забыть прошлые травмы"?

Он смотрит на меня. В его глазах – ни вины, ни страха. Только раздражение и усталость.

– Я просто… расслабился. Это был момент. Вырванный из общего. Она понимала, что это ничего не значит. И ничего не изменит. И давно нет ничего уже, я больше не ведусь.

Он делает паузу и уже тише добавляет:

– Я не отпущу тебя, Даша. Ты же сама понимаешь. Мы с тобой слишком многое построили. Столько лет. Это не тот случай, когда по статусу меняют коней на переправе.

Я чувствую, как во мне всё внутри сжимается. Как будто кости под кожей стали из стекла.

– Что ты сейчас сказал?.. Что я – конь на переправе? И ты просто… оступился?!

Он не отвечает. Стоит, выпрямившись, будто всё уже решено.

– Женщина после сорока – это не то, что заводит. Прости, – бросает он резко, почти без эмоций. – Ты стала другой. Сухой. Холодной. Ты всё время в голове, Даша. Всё время в делах. А я – живой человек. Я хотел чувств. Хотел хоть раз не быть замом мэра, не быть ответственным. Просто… дышать. С ней дышал, но хватило и понял что семья дороже.

Я подхожу ближе. Очень медленно. Смотрю ему в лицо. И со всей силы бью по щеке.

Он даже не отшатнулся. Только взглянул на меня сверху вниз. И в этом взгляде – никакого раскаяния. Только усталость и снисхождение.

– Скотина. Предательская, гнилая скотина.

– Успокойся. Всё под контролем, – говорит он глухо. – Никто ничего не узнает. Все подчистим и все молчать будут. Твоя сестра не собирается встревать. Она знает, где её место. А ты… ты должна знать, где твоё.

– Моё? Моё место рядом с тобой после этого? После лжи, грязи и рубашки, которую ты даже не успел сменить?!

И тут она появляется.

Анна.

В дверях. В его рубашке или в рубашке нашего сына. Волосы растрёпаны, глаза блестят – довольная, наглая, почти победительница. На губах – её мерзкая, снисходительная улыбка.

– Ты же сама всегда говорила, что Илья – особенный. Вот я и прислушалась, – бросает она и скрещивает руки на груди.

Я смотрю на неё. На неё, с которой мы в детстве ели мороженое с одной палочки. Делили куклу, потом квартиру. Потом жизнь.

– Наслаждайтесь друг другом, – выдыхаю я, уже не чувствуя ни ярости, ни боли. Только ясность. – Надеюсь, вы подавитесь.

И разворачиваюсь. Без истерик. Без слёз.

Потому что в этой истории я выхожу как феникс.

А они – как пепел.

Я выехала в офис. Не чтобы спрятаться. Чтобы встать за стеклянной стеной и спокойно наблюдать, как рушится их мир. Потому что теперь он их – не мой. Мой я строю с нуля.

На парковке привычно моргнула охрана. Я кивнула, прошла через турникет – шаги по полу звенят, как молотки по гвоздям в крышке их чистенького, идеального гроба.

И вот – поворот к лифту. Ещё один шаг.

– Мам.

Меня будто ударило. Остановилась. Обернулась.

Никита.

Стоит в холле. Бледный. Глаза красные, будто не спал. Или плакал. Или и то, и другое. На нём мятая куртка, в руке – зажата пластиковая бутылка с водой. Смотрит на меня как на последнюю истину. Или как на приговор.

– Ты знала? – тихо спросил он.

– Что именно? – Я уже почти в лифте. Он делает шаг ближе. Я не двигаюсь.

– Что он… с ней. С Анной.

Молчание сжимается, между нами, как гвоздь в ладони. Острый, ржавый.

– Да, – говорю спокойно. – Знала. С того самого вечера, когда ты думал, что она тебе варит кофе пока меня и отца нет дома, а она писала ему и специально как я понимаю выводила с помощью тебя и Марка на ревность.

Он закрыл глаза. Как будто услышать было хуже, чем подозревать.

– Чёрт... Я... – Он упёрся ладонью в стену. – Я не знал, мама. Клянусь. Я думал…

– Думал, что ты особенный? Что она смотрит на тебя, потому что ты – ты? А то что она твоя тетка ничего не значит для тебя?

Он резко поднял глаза.

– Не надо. Не надо так. Ты сама знаешь, что не по крови. Мы с ней чужие.

– А как, Никита? Ты думал, что она тебя любит? А теперь что? Что она тебя выберет, а потом ещё и родит детей – мне внуков? – Я смеюсь. Горько, беззвучно. – Вы даже спали под моим потолком. В моей спальне. И ты... ты не задал себе ни одного вопроса.

– Я любил её, – прошептал он. – Мне казалось…

– …что всё возможно, да? – заканчиваю за него. – Добро пожаловать в реальность, сын. Она грязная, липкая и не про сказки.

Он сел на лавку в холле. Закрыл лицо руками.

– Я всё испортил. Прости меня мам, я предал тебя.

– Нет, Никита, – тихо, но с металлом в голосе. – Это не ты. Ты был пешкой. Дрянной, но всё же. Они играли. Ты – доска. Не вини себя сильнее, чем нужно. Ты мой сын и не играет роли что родила тебя не я. Я твоя мать и люблю тебя.

Он молчал. Несколько долгих секунд.

– А теперь что? – спросил он наконец. – Что дальше?

Я посмотрела на него. В его растерянные, обожжённые глаза. И вдруг поняла – он впервые за все годы не мальчик. Он мужчина, переживший свою первую войну.

– А теперь, Никита, ты поднимаешься. Встаёшь. И живёшь. Без иллюзий. Но с достоинством.

Лифт звякнул.

Я шагнула внутрь и остановилась. Обернулась через плечо:

– И, Никита... ты не обязан прощать. Никого из них. Даже себя. Но будь умнее. Не становись таким как они.

И двери закрылись.

А я поднялась вверх – в офис.

Потому что если ты сгорела, это ещё не конец. Это просто чёртово утро после пожара. И в этот раз я сама выберу, кого оставить в пепле.