![](/files/books/160/oblozhka-knigi-mess-mend-sb.-il.-e.vedernikova-49308.jpg)
Текст книги "Месс-менд (сб.) ил. Е.Ведерникова"
Автор книги: Мариэтта Шагинян
Жанр:
Детективная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 37 страниц)
Глава пятьдесят девятая.Сетто получает проценты
Мистрисс Тиндик, собрав всю прислугу «Патрицианы» перед собой, только что закончила речь об игре природы, исправленную и дополненную ею для нового состава подчиненных, как вдруг окно с треском разбилось, и в комнату влетело тухлое яйцо.
Мистрисс Тиндик подняла брови.
Но гнилой картофель в ту же минуту ловко расплющил ей нос, а два-три новых яйца размалевали щеки.
– Пожар! – вскрикнула мистрисс Тиндик и как подкошенная свалилась наземь.
Между тем Сетто из Диарбекира торопливо сбежал с лестницы.
– Что бы это значило? – спросил он прислугу, нахмурившись. – Перед гостиницей толпа. Уставились в наши окна и швыряются провизией третьего сорта!
– Политика, хозяин, – мрачно ответил повар, – при политике первое дело поднять цену на продукт.
– Сходи-ка за газетой!
Повар недовольно нахлобучил шапку и вышел выполнять приказание своего патрона.
Спустя пять минут Сетто развернул свежий лист «Нью-Йоркской газеты» и пробежал глазами столбцы.
– Эге! Это что такое?
Глаза диарбекирца сузились, как у кошки, когда ее щекочут за ухом, щеки диарбекирца порозовели, губы диарбекирца распустились тесемочкой. Перед ним жирным черным шрифтом стояло:
АМЕРИКАНЦЫ, читайте об открытии знаменитого доктора Лепсиуса!!!!!!!!!!!!!!
ДАМЫ, читайте нашу газету!
МИЛЛИОНЕРЫ, имеющие дочерей!!!
ВСТУПАЮЩИЕ В БРАК, покупайте сегодняшний номер!!!
ЗАГЛЯНИТЕ в газету!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
«Мы очень хорошо знаем, – так начиналась статья, – что многие американские семейства в погоне за предками совершенно забывают о потомках. Одни из них покупают себе пергаменты в твердой уверенности, что если у них есть пергамент, так есть и древний предок знаменитого рода. Другие уверяют, что родичи их приплыли в Америку на первом корабле. Третьи мчатся в Европу в поисках лордов и виконтов. Нелишне будет, джентльмены, узнать, как обстоит дело с древними родами в медицине. Наш знаменитый авторитет, почетный член Бостонского университета, доктор Лепсиус, только что вернувшимся из поездки в Россию, дал нам разъяснения о своем открытии. Будучи строго научным, оно затруднительно для понимания, но маститый ученый не отказал нам в его популяризации. Дело идет, – Так выразился он в разговоре с нашим сотрудником, – о «констатировании вертебра бестиалиа в процессум у креатура хумана». Иначе говоря, леди и джентльмены, высший класс обречен в самом ближайшем будущем прыгать на четвереньках и кушать, не сидя за столом, а, можно сказать, лакая из блюдец. Спрашиваю я вас: допустимо ли для подобного класса избирательное право? Нет и нет, джентльмены! Долой аристократию! Прочь троны и титулы! Туда же епископов и кардиналов! Пергамент изъять из высшего общества и распределить между гастрономическими магазинами Соединенных Штатов для строго торговых целей. Такова воля миллионной толпы избирателей!»
Сетто прочитал газету и встал с места.
– Жена! – крикнул он прерывающимся голосом. – Жена! Жена! Жена!
Хозяйка «Патрицианы» выбежала на его зов, как была – в кухонном переднике и с помидором в руке.
– Жена! – произнес Сетто торжественным тоном. – Зови зурначей, бей в ладоши, ходи вокруг меня с музыкой. Сетто из Диарбекира большой человек! Он получил свой полный процент: сто на пятьдесят!
Эпилог
А в Миддльтоуне на деревообделочном работа кипит как ни в чем не бывало. Белокурый гигант ловко орудует рубанком, отряхивая с лица капли пота. Фартук его раздувается, стружки взлетают тучей, а голос гиганта весело выводит знакомую песенку:
Клеим, стругаем, точим,
Вам женихов пророчим,
Дочери рук рабочих,
Вещи-красотки!
Сядьте в кварталы вражьи,
Станьте в дома на страже,
Банки и бельэтажи —
Ваши высоты!
– Слушай-ка, Джим Доллар, – сказал Микаэль Тингсмастер, остановив рубанок и глядя на меня широкими голубыми глазами, – ты малость прикрасил всю эту историю. Ребята сильно ворчат на тебя, что ты выдал наши секреты раньше времени.
– А разве это худо, Мик? – пробормотал он в ответ. – Мое дело – описывать, а ваше дело – орудовать.
Веселые, знакомые лица обступили нас гурьбой. Тут были сероглазый Лори, солидный Виллингс, длинноносый Нэд. Тут был старичина Сорроу с трубкой в зубах: Биск, Том и Ван-Гоп заглянули в мастерскую ради сегодняшнего дня. И даже кой-кто из ребят от обойной фабрики в Биндорфе, наконец-то присоединившейся к союзу, сунули нос в двери.
– Ладно, помалкивай! – заорали они, надавав мне дружеских тумаков. – Прикуси свой бабий язык насчет всего дальнейшего! – И мастерская, как один человек, затянула песню Мика:
На кулачьих кадушках,
Генераловых пушках,
Драгоценных игрушках —
Всюду наше клеймо!
За мозоли отцовы,
За нужду да оковы
Мстит без лишнего слова
Созданье само!
Джим Доллар.
Написано в ноябре – январе
1925/24 года в Петрограде.
Как я писала «Месс-Менд» [3]3
Написано для Кинопечати после выхода первого романа трилогии «Месс-менд, или Янки в Петрограде».
[Закрыть]
1. Открываю секрет производства
Прежде всего:
Сердобольные люди должны перестать утверждать: «Да разве Шагинян напишет такую вздорную штуку, как «Месс-менд», или «Ну разве сможет Шагинян сделать такую веселую вещь, как «Месс-менд».
Вздорный или веселый, может быть – то и другое, а может – еще и третье в придачу, но «Месс-менд» изобретен, выдуман и написан только мной и ни одна живая душа, кроме меня, не вписала в него ни единого слова и не принимала в его создании ни малейшего участия, за вычетом трех лиц:
1. Моей дочки, Мирэли.
2. Моей сестры, Лины.
3. Моего мужа, Джима.
Участие их выразилось в следующем:
Дочь Мирэль (тогда пяти лет) потребовала, чтобы в книге непременно была ученая собака.
Отсюда – Бьюти.
Сестра Лина, встревоженная судьбой шотландца Биска, умоляла оставить его в живых.
Отсюда – спасение Биска.
Муж Джим, большой патриот и крестный отец Джима Доллара, возмутился: неужели в книге не будет армянина?
Я ответила: выстави кандидатуру.
Он выставил: «Сетто из Диарбекира».
Отсюда – Сетто из Диарбекира.
Тремя этими уступками и ограничилось допущение чужого творчества в создание «Месс-менд».
<...>
Как бы то ни было, заявляю о секрете производства во всеуслышание и беру на него патент:
I. «Месс-менд» написан мной, и только мной.
II. «Месс-менд» – самая счастливая и самая умная из моих книг.
III. Сердобольных людей прошу больше не беспокоиться.
2. Все началось с елисеевской мебели, лаврового листа и статьи Бухарина
Лучшие книги – те, что пишутся для себя. Писать на заказ – все равно, что кормить грудью чужого ребенка: отдаешь себя, но не передаешьсебя. Осенью 1923 года мне посчастливилось написать книгу для собственного удовольствия, без всякой мысли, что она будет когда-нибудь напечатана.
Есть пословица: «Лавры спать не дают». Мы ее переделали в эпоху военного коммунизма: лавровый суп спать не дает. Нам выдавали ежемесячно треску и лавровый лист, спички и лавровый лист, клюкву и лавровый лист. Запасы лаврового листа лежали в шкафу, и когда паек уже прекратился, а издатели еще «не начали», суп нередко заправлялся только одними лаврами.
В тот день, о котором я пишу, у нас был лавровый суп. Под тарелкой лежала газета. Глаза наши – подобно куриным клювам – клюют каждое печатное слово, где только оно ни попадется. Отодвинув тарелку, я заметила заманчивый фельетон Бухарина о том, что «недурно бы нам создать своего красного пинкертона», и проклевала его от первого до последнего слова.
Ночью пришла лавровая бессонница. С Морской в комнату шел свет, бегали полосы от автомобилей. Вещи казались шевелящимися. Вокруг моей постели теснились аляповатые предметы из будуара купцов Елисеевых, доставшиеся мне по наследству от военного коммунизма вместе с квартирой в общежитии «Дома искусств». Здесь были: ширма, часы рококо, кресло с фигурками дубовых обезьянок по углам, гобеленовый диванчик.
Я стала на них смотреть. Сколько рабочих трудилось над этими штуками, чтобы купцы Елисеевы могли в них сесть. А ведь можно было бы сделать их с фокусами. Пружины – пищат, замки щелкают. Кресла могли бы быть с музыкой, шкафы – со щелчком в нос, с проваливающимися полками, с прищепками. В полусне мир ехидных, наученных, вооруженных вещей обступил меня, выстроился, пошел в поход, – и уже вовсе спящей я увидела большое бородатое лицо, голубые глаза, прямые пушистые брови, трубочку в зубах, – рабочего Мика Тингсмастера, повелителя вещей.
Утром, в постели, я продолжала выдумывать. Родилась мелодия вместе с песенкой:
Клеим, стругаем, точим,
Вам женихов пророчим,
Дочери рук рабочих,
Вещи-красотки...
Почему бы из этого не сделать «красного пинкертона»?
Тема: рабочий может победить капитал через тайную власть над созданиями своих рук, вещами. Иначе развитие производительных сил взрывает производственные отношения.
Содержание: возникает из неисчерпаемых возможностей нового – вещевого – трюка.
3. Отклик на идею
Несколько человек, попавших мне под горячую руку, раскритиковали все в пух и прах.
Солидный человек сказал:
– Разве вы не знаете, что у нас литературный курс меняется, как киносеанс по вторникам, четвергам и пятницам? Пока вы напишете пинкертона, понадобится красная художественная статистика или красный художественный письмовник.
Осторожный человек прибавил:
– Это наивно писать в «оригинале» и надеяться, что к тебе отнесутся как к переводу. Какие у вас шансы?
Шутник предложил:
– Посоветуйся с Гете.
Я сняла с полки томик, раскрыла и прочитала: «Und da ist auch noch etwas rund» («И там есть еще кое-что кругленькое...» – из песенки о Кристель.)
Шутник провозгласил:
– Тебе остается написать пинкертона с приложением статистики и письмовника, объявить его иностранцем и назвать Долларом.
4. Польский заем и сельскохозяйственная выставка, – анализ по Фрейду
Я засела писать.
У меня не было ни плана, ни названия, ни фабулы, ни действующих лиц, ни малейшего представления о том, что будет содержать первая глава; ничего, кроме Мика Тингсмастера и его песенки.
В газете писали, что Рокфеллер дает Польше заем. В конце концов этот заем давался Польше, и никому другому. Но мне удалось тоже перехватить от него малую толику без ведома Рокфеллера и отчасти даже насолить панской Польше: я немедленно начала первую главу с Еремии Рокфеллера, его сына Артура, его второй жены Элизабет и мисс Клэр Вессон, – членов семьи делать всегда очень легко, был бы отец, – что может подтвердить вам любая врачебная комиссия при родильных заведениях.
Писала я в необычайном возбуждении: мне хотелось поскорей узнать, что будет дальше. За моей спиной стояли домашние. Они имели скверную привычку предсказывать, что будет дальше. Я назло и из самолюбия тотчас же придумывала совсем наоборот. Таким образом интрига все время ускользала от догадок читателя, как преступник от сыщика, и я отыскала моего «покойного Еремию» в «генеральном прокуроре штата Иллинойс» ровным счетом в самую последнюю минуту и неожиданно для себя, как если бы вскочила на подножку отходящего поезда, идущего не худа, куда мне нужно.
Таинственный Грегорио Чиче выходил, окруженный необычайным мраком. По вечерам я его боялась, кто-нибудь непременно должен был сидеть возле меня, и если на пол падала книга или ручка, я вздрагивала от ужаса. Моя сестра жаловалась на кошмары. Но самое страшное было в том, что я совершенно не знала, чем именно страшен Грегорио Чиче и как объяснятся его особенности. От незнания я все больше и больше отодвигала разгадку. Когда она подошла вплотную, я так испугалась, что дала Грегорио Чиче улизнуть от возмездия. Дочь Мирэль долго не могла мне этого простить и не хотела гулять по Кирпичному переулку, потому что там стоит недостроенный дом, и Чиче мог в него спрятаться.
– Знаете ли вы, что Чиче – это фамилия первой итальянской фирмы, которая стала с нами торговать? – спросил меня старый друг.
Тут только я сообразила, что выхватила это имя с московской сельскохозяйственной выставки, куда меня посылала газета.
Но несносному Грегорио Чиче удалось еще раз напугать меня, и на этот раз очень серьезно. В санатории год спустя я встретила чекиста. Он подмигнул мне левым глазом и сказал:
– А что, если Чичерин обидится? Его зовут Георгий, и он по бабушке – итальянец.
Я почувствовала себя несчастной и три дня обдумывала, как мне написать Чичерину:
«Георгий Васильевич, умоляю вас – не обижайтесь».
5. Несчастная любовь выхохатывается
Говорят, можно защекотать до смерти. Чего не знаю, того не знаю, а вот несчастную любовь можно выхохотать до последней крошинки, это я знаю по опыту.
Каждую неделю я писала по выпуску. Дело дошло до штата Иллинойс. Из-под пера вылезла мисс Юнона Мильки, молодая девица пятидесяти лет в коротеньком платье лаун-теннис и рыжем парике. Я заметила, что она обезьянничает с меня и выставляет в смешном виде мои самые святые чувства. Ее рассказ вышел в черновике расплывчатым, – это не от слез, а от смеха. Я хохотала так, что у меня начинались колики. Старая няня, Вера Алексеевна, приходила кропить меня святой водой. Одной рукой я держалась от смеха за живот, другой писала. А когда кончила, откинулась на спинку стула, зевнула от изнеможения и заметила, что любовь вся ушла вместе с хохотом, как лопнувшее яйцо в кипяток, и что, пожалуй, ее даже и вовсе не было.
6. Откуда взялся« Месс-менд»
Из словаря. Когда понадобился лозунг, я пустила кошку Пашку на словарь. Наша кошка любит поворачивать страницы. Пашка цапнула сразу пять листов, откинула, и я нашла сперва mend, а потом mess.
А значение самое подходящее: починка, ремонт, общая трапеза, смесь, заварить кашу.
7. Джим Доллар пускается в плавание
Каждое воскресенье у меня собирались друзья – писатели и книжные люди. Они слушали «Месс-менд» от выпуска к выпуску. Когда роман был закончен, каждый высказал свое мнение.
Сложив их, получаешь следующее:
«Это черт знает что. Союз писателей обидится. Что скажет Евгений Замятин? И, наконец, можно сорганизоваться и написать целую серию таких романов, основать свое издательство и пойти в гору». Мы немедленно подали заявление, что хотим организовать издательство «Клуб рассказчиков», и нам немедленно в этом отказали.
После этого я осталась один на один со своим детищем, которое каждый читал без передышки, и я сама перечитывала десятки раз, и все, и я в том числе, были в совершенном недоумении, что же это такое.
Но – три месяца прошло. Другой рукописи у меня не было. И в конце концов если лавровый лист и елисеевская мебель могут отмолчаться, то Бухарин скажет несколько слов. Иначе зачем бы ему было писать о красном пинкертоне? Я наскребла денег на максимку, завернула рукопись в газету, надела шинель, стоившую четыре миллиарда, и поехала в Москву.
8. Не хочу рассказывать подробно
Может быть, лучшее, что было в счастливой судьбе моей книги, – это вечер ее принятия Госиздатом, потому что в этот вечер мне пришлось долго ходить и разговаривать с одним из умнейших коммунистов, пытливым и терпеливым в споре.
Не с кем общаться писателю. Где наша среда? Люди, имеющиечто сказать и умеющиеответить, заняты. Драгоценнейшее, что может быть в жизни, – общение – заперто на тысячу замков, а сверху крышка, и на крышке надпись: «Некогда».
9. Несколько слов моим критикам
<...>
В чем тайна «Месс-менд»?
Не забудьте, что это пародия. «Месс-менд» пародирует западноевропейскую форму авантюрного романа, пародирует, а не подражает ей, как ошибочно думают некоторые критики.
Но судьба многих книг начинаться в насмешку и кончаться всерьез, подобно Пиквику. В процессе писания пародия была изжита, и возник своеобразный пафос, я бы сказала – пафос нового, классовоготрюка. Изобретенный в «Месс-менд» «трюк с вещами» носит не универсальный характер и не личный (как все трюки в романах и в кино), а рабоче-производственный, и быть другим он не может, потому что вещи делаются рабочими. Отсюда – плодотворность и удачливость темы, ее не надуманный, а сам собой возникающий романтизм.
Потом: никто не заметил (да и я сама – пока не дописала), что в основе «Месс-менд» лежит сказка – народная сказка о благодарных животных. Шуточная уголовная развязка внезапно превращается в «народную словесность».
И самое главное: книга легка – легка именно той трудной легкостью, какой стараются достичь в машинах и паровозах. Попробуйте написать так, как она написана. Это удается изредка, и я сама не могу больше повторить «Месс-менд».
29 сентября 1926 г.
Москва.
Часть II Лори Лэн, металлист
Статья, проливающая свет на личность Джима Доллара [4]4
Предлагаемая статья принадлежит перу преподобного Джонатана Титькинса, известного вегетарианского проповедника из штата Массачусетс, и печатается нами в порядке дискуссии.
[Закрыть]
В разгар предвыборной кампании, когда все мои скромные силы были брошены на защиту святого дела потребления злаков и ограждения жизни кроликов, сусликов, зайцев и других млекопитающих, умерщвляемых в нашем штате в удручающем количестве, толпа избирателей обратилась ко мне с просьбой.
Я принужден изложить эту просьбу, хотя она показалась мне богохульной:
– Защити нашего Доллара! – попросили меня избиратели. – На него возвели разную советскую литературу, будто бы он написан бабой. Это надо вывести начистоту. Доллар – американец. Что наше – то. наше.
Признаюсь, последнее соображение побудило меня согласиться.
Джим Доллар – отпетый преступник, злоумышленный писака и преехидный клеветник, но было бы бесполезно отказываться от того, что тебе принадлежит. С краской стыда на лице утверждаю и провозглашаю:
Доллар – американец. Поскольку он мужчина, само собой ясно, что он не женщина. Джим Доллар существует, и больше того: я лично, к глубокому моему прискорбию, имел столкновение с этим несимпатичным человеком, в продолжение которого имел случай убедиться в его испорченности и злонамеренности.
Дело было так. Незадолго перед прошлыми выборами ко мне в кухню вбегает, запыхавшись, молодой человек в одежде батрака и со слезами на глазах просит моего содействия:
– Преподобный отец Титькинс! Помогите мне! Я больше не могу. Я ознакомился с вашей платформой, и у меня прямо-таки разрывается сердце...
Успокоив и ободрив его, я узнал, что он служит на одной из ферм и был свидетелем жестокого обращения своего хозяина с саранчой, каковое сильно подействовало на его нервную систему.
– Вы бы расплакались, – сказал он мне с дрожью в голосе, – если бы увидели собственными глазами, как тысячи маленьких телец со своими выводками копошатся убитые, израненные и полураздавленные!..
Картина, нарисованная им, была очень сильна. Вечером мне предстояло выступление на большом митинге. Решаюсь сказать, что я недурной оратор.
И вот в пылу своего красноречия, развивая золотые заповеди вегетарианства, я не мог удержаться, чтоб не набросать перед очарованными слушателями картину гибели несчастной саранчи.
Неприятно и тяжело рассказывать о последующих минутах. Меня не выбрали. Грустно признаться, меня даже слегка ушибли чем-то вроде сырого картофеля. В переднем ряду я успел заметить молодого человека, сообщившего мне о случае с саранчой. Это был Джим Доллар, и он бессовестно хохотал в продолжение всего инцидента.
Теперь, если кто сомневается в личности Доллара, – пусть обратится ко мне. Я готов дать ответ и подтвердить его, если надобно, протоколами тогдашнего предвыборного собрания.
Преподобный Джонатан Титькинс, председатель Общества Поощрения Животных и почетный член Лиги Мира.
Город Лас-Батрас,
Штат Массачусетс.
КЛЯТВА МЕТАЛЛИСТОВ
Братцы, сбросим рабство с плеч!
Смерть былым мученьям!
В мир велим металлу течь
С тайным порученьем...
Чтоб металл
В себя впитал
Нагревом и ковкой,
Заклепкой, штамповкой,
Сверленьем, точеньем
И волоченьем,
Дутым, прокатанным, резаным, колотым,
Домною, валиком, зубьями, молотом,
Через станки
От рабочей руки
Клятву одну:
К черту войну!
К черту, долой войну!..
Глава первая.Тяжелые предчувствия социалистического министра
Ровно в девять часов вечера социалистический министр Пфеффер спустился к ужину в пансионе Рюклинг. Министр был на отдыхе. Он принимал воды, ванны и интервьюеров внутрь, снаружи и в коридорах ровно в таком количестве, какое могли вынести его легкие.
– Боюсь, что у меня предчувствия! – произнес он оглушительным голосом, спускаясь по лестнице. – Над Европой тучи. Пролетариат недоволен, хотя мы, с своей стороны, из последних сил прибавляем ему рабочие часы. Нехорошо, очень нехорошо!
Интервьюер благоговейно затряс карандашом. Министр проследовал в столовую. Он элегантно одет, приглажен, побрит. В петлице азалия. На шее модный галстук. Благосклонно оглядев стол, он сел рядом с очаровательной молодой дамой, выставившей из целого вороха кружев и бахромы самый своенравный подбородок, какой только можно себе представить.
Хозяйка пансиона, баронесса Рюклинг, сидела во главе стола. Она зорко следила за тем, чтоб горничная Августа, обносившая пансионеров блюдом, поворачивалась к ним главным образом со стороны морковного соуса, делая подход к жареным фазанам насколько можно более затруднительным. Слабые характеры и ученые умы поддавались на удочку. Дамы грациозно обходили ее. Что касается министра, то он рассеянно ткнул вилкой в морковь, а ложкой мазнул фазана, когда же непроизводительность такого труда дошла до его сознания, блюдо было уже далеко. Вздохнув, министр склонил голову к своей соседке, как вдруг за спиной его выросла фигура лакея, молчаливо держащего поднос с голубым конвертом.
Министр с достоинством принял письмо. Но не успел он прочесть и пары строк, как лицо его исказилось, руки затряслись и он судорожно вскочил с места.
– Прошу прощенья, – пробормотал он изменившимся голосом, – я... я не могу остаться на ужин. Мне надо тотчас же ехать в Зузель!
С этими словами он выбежал из столовой, оставив гостей в высшей степени встревоженными – не столько его уходом, сколько вопросом о справедливом распределении его доли.
Вбежав к себе, министр схватил карту проезжих дорог Южной Германии, разложил ее на столе и отыскал нужное место:
Там, где цифра 3 заключена в белый столбик, он поставил большой красный крест.
Стук!.. Стук!..
Министр вздрогнул и обернулся. В комнату прошелестело женское платье. Перед ним стояла его очаровательная соседка, сложив ручки и глядя на него растерянными глазами. Собственно говоря, ее нельзя назвать хорошенькой, особенно сейчас: лицо у нее неправильно и остро, глаза широки, нос короток, рот слишком велик, веснушки чересчур заметны, – но есть что-то в ее беспокойной фигурке, что-то такое, что ставит вас в положение человека, ни с того, ни с сего вызванного на китайский бокс.
– Фрау Вестингауз! – воскликнул скандализованный министр.
– Тише! – пробормотала фигурка. – Если вы дорожите моим спокойствием, не ездите в Зузель! Слышите? Не ездите! Не смейте ездить! – Она топнула ножкой.
Пфеффер поднял брови. Он поднял бы их выше головы, если б это было в его средствах.
– Вам известно, как я дорожил вашим обществом, – натянуто ответил он, – но я не совсем понимаю... Я отказываюсь понимать! И, наконец, в данном случае я обязан ехать ради государственных интересов.
Он поискал глазами перчатки. Снова стук в дверь. Женщина затрепетала. Министр с негодованием увидел, как в высшей степени приличная дама ведет себя хуже какой-нибудь папиросницы! Она втянула голову в плечи, высунула от страха кончик языка и юркнула за занавеску.
Вошел лакей. Он доложил о поданном автомобиле.
Пфеффер облегченно вздохнул, взял шляпу и вышел, твердо решив не оставаться больше в пансионе «Рюклинг», где вождь народа, министр-социалист, может сделаться объектом экзальтации, ни единого дня и часа.
Местечко Мюльрок лежало в огнях. Автомобиль летел в гору, по Зузельскому шоссе, оставляя его за собой все ниже да ниже. Справа в долине был Рейн, слева кустарник и скалы. Министр не смотрел на живописные горные уступы, темневшие в звездном небе, и нетерпеливо нагнулся к светящемуся циферблату часов. Они проезжали сейчас самым пустынным местом. За поворотом начиналась тропинка, ведшая по непролазным кручам в покинутые угольные шахты. Он торопил шофера. Но этот кожаный малый, послушный, как автомобильный рычаг, казался сегодня каким-то странным. Он то и дело поникал плечами, зевал и делал судорожные усилия воспрять. Внезапно он поворотил к министру перекошенное от зевоты лицо:
– Херр Пфеффер... Уах!.. Я, кажется, за-за...
Зевота перешла во вздох, вздох в громовой храп, и шофер тяжело свесился в автомобиль. Он спал.
Министр пробормотал проклятие. С ним никогда не случалось ничего подобного. Он перелез на место шофера, сбросив его неподвижные ноги вслед за туловищем. Они летели мимо орешника, скал, столбов... Вот из темноты, в бледном звездном свете, вынырнул белый столбик с цифрой 3.
Министр отчаянно налег на тормоз. И в ту же минуту слева, из-за грушевых деревьев, раздался пронзительный вопль. Голос был не мужской и не женский. Это был нечеловеческий, страшный голос, густой, низкий, с контральтовыми переливами, напоминающими рев тигрицы. От этого вопля волосы у министра зашевелились. Он хотел дать полный ход, заткнуть уши, крикнуть в свою очередь, но ни одно из его желаний не могло осуществиться. Руки и ноги его приросли к месту, губы сомкнулись, язык прилип к гортани, а крик повторился уже у самого колеса автомобиля, и тогда министр, не сознавая, что делает, как сомнамбула, весь белый от ужасй, перекинул ногу и выпрыгнул на шоссе.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Между тем фрау Вестингауз, покинутая им за портьерой, не сразу решилась оттуда выбраться. Сперва она высунула кончик носа, потом кудрявую голову, потом плечо. Увидя, что комната пуста, она тихонько прокралась в коридор, как вдруг чьи-то сухие пальцы стиснули ее руку и насмешливый голос произнес:
– Ваше беспокойство, милочка, просто трогательно!
Яркий свет электричества озарил низенького старичка с плешивой головой и множеством морщин вокруг острых крысиных глазок, с приподнятым правым веком от постоянного ношения монокля. Это был банкир Вестингауз. В кабинете, куда они вошли, находился еще человек, полулежавший в кресле.
Женщина метнула на него беспомощный взгляд, но он лениво скривил губы.
– Сядьте, Грэс! – сказал старичок. – С тех пор как мы женаты, это первый случай вашего дурного поведения. Мы недовольны вами, – я недоволен вами, и Луи недоволен вами. Однако я собираюсь вас утешить.
Он взял телефонную трубку и подмигнул красивому брюнету в кресле.
– Алло! Полицейским участок! Вызовите главного агента. Вы слушаете? Прошу отправить жандармов на Зузельское шоссе для охраны министра Пфеффера. Говорит банкир Вестингауз из пансиона «Рюклинг». Никаких сведений, но министр крайне волновался – и, думаю, у него были причины. Вся обстановка его отъезда нам не понравилась!.. Ну, Грэс, – он повернулся к жене, – что скажете? Нет надобности трястись, милая моя, как веточка мимозы. Вспомните счастливые дни, когда эти пальчики сжимали револьверчик... – Он смерил жену с ног до головы взглядом, который не предвещал ничего приятного. – И зарубите у себя на носу, что ваши фантазии неосновательны, неосновательны, неосновательны. Мы – мирные путешественники. Если вы будете бредить, или галлюцинировать, или кидаться в чужие комнаты, то вас придется поместить в клинику.