Текст книги "Егор. Биографический роман. Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет"

Автор книги: Мариэтта Чудакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

8. Сопротивление. Листовки

 
Нам хотелось разлиться заразой
По широкой и тусклой стране, —
Неожиданно всех взяли сразу,
Безоружных, в мальчишеском сне.
 

Леонид Чертков, 1953

«Негативизм наш нарастал, – рассказывает Виктор Васильев. – Радио (западное) слушали. Диссидентов мы считали героями. И вот, значит, еду я как-то с Егором в метро утром – мы в МГУ учились, и часто ездили вместе. И в какой-то момент он мне говорит: “Ну как? Понятно ведь, что надо бороться с этой штукой. Ну вот, тогда приходи сегодня вечером”. И я пришел.

…На тот момент было нас пять человек, потом больше – человек восемь, может быть, десять. В основном первокурсники. Много было бывших учеников 2-й школы, которые были на взводе из-за разгона школы. Заполь в этом не участвовал, в этот момент он был уже достаточно битый. Он знал про эту нашу затею, но сказал, что это уже не для него… Я точной формулировки не помню.

Обсуждали-обсуждали, и потом решили: что-то надо делать. Решили писать листовки. Содержания примерно такого, что всем понятно, какая у нас нехорошая власть. Второе: что с этим надо бороться, и мы оповещаем всех, что есть такие мы, что мы не боимся всех оповещать и сказать, что надо бороться. Вот, примерно, такое содержание.

На самом деле никаких таких светлых, свежих идей, никакой позитивной программы у нас не было. Да, мы писали, что надо бороться. Слово «фашизм» там употреблялось по поводу нашей власти. Оправдание и возврат сталинизма, национальная дискриминация, отсутствие свободы слова, других основных гражданских прав, значит – фашизм. В общем – серьезные слова. Такие слова – сейчас их позволительно произносить кому не лень. А тогда это было очень серьезно.

Листовку в основном писал Егор, еще один человек, и я немного редактировал. Я не буду называть имена людей: не знаю, как они бы к этому отнеслись. Вот, написали такую листовку. Мальчишеское такое желание быть причастными к тому, что считали достойным поведением.

Мы жили в некоторой культурной и литературной среде, в которой был Галич, и он пел: “Можешь выйти на площадь в назначенный час?”».

Сегодня для того поколения, к которому принадлежат читатели нашей книги (напомню ее адрес – «от десяти до шестнадцати…»), эта строка, оказавшаяся знаковой для поколения Егора Гайдара – Виктора Васильева, неизвестна и непонятна. Поясним ее.

Спустя два дня после советского вторжения в Чехословакию в августе 1968 года Александр Галич, один из самых известных и любимых бардов – Окуджава, Галич, Высоцкий, – написал под влиянием этого события, очень остро воспринятого всеми интеллектуалами, «Петербургский романс». И 24 августа 1968 года он впервые исполнил его в широко известной московской интеллигенции квартире Льва Копелева – в тех самых «аэропортовских домах», о которых мы уже говорили, в которых жила и семья Гайдаров.

В песне речь шла о восстании декабристов на Сенатской площади и о том офицере, который не решился выйти утром на площадь. И было прямое обращение к современникам:

 
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!
 

Наутро после пения Галича, 25 августа 1968 года, на Красную площадь с плакатами протеста, резко осуждавшими вторжение в Прагу, вышли семеро. Среди них – Наташа Горбаневская, поэтесса, с нашего московского филфака, кормящая мать, – вышла с трехмесячным сыном в коляске. Она знала,что ее заберут, и потому не могла оставить его дома: надеялась, что в любом случае ей дадут все-таки его кормить…

Спустя годы один из этих семерых, слушавший накануне Галича, вспоминал, что, в волнении слушая строки песни, едва удержался, чтобы не рассказать об уже намеченной на завтра демонстрации: «Когда Галич пел: “Смеешь выйти на площадь”, я чувствовал, что это обращено прямо ко мне. Никогда я этого не забуду».

По-видимому, и дружеская среда Егора Гайдара чувствовала четырьмя годами позже (когда все вышедшие на Красную площадь в 1968 году уже сидели) то же самое – что это обращено прямо к ним.

«Все это продолжалось где-то год, – рассказывает дальше Виктор Васильев. – В основном, это были обсуждения: что делать, к чему призывать, какими методами бороться. Постоянно стоял вопрос, чтобы привлекать новых людей, хотя это было очень опасно. Много было разговоров про историю: про опыт и нашей страны, и мира, и особенно всякой революционной деятельности. Много спорили. Например, я вначале сохранял много иллюзий, типа того, что все беды от Сталина, испортившего хорошие ленинские идеи. Последние несколько месяцев все разговоры были, конечно, про планируемую акцию: разнос листовок. Как соблюсти все возможные предосторожности. И почти ничего – про то, что делать дальше.

Видимо, понимали, что “дальше” вряд ли будет».

Происходило это в двух основных местах, одно из них – дома у Егора Гайдара.

«Мы эту листовку отпечатали на машинке, потом сфотографировали. Потом делали копии: печатали с негатива. И так напечатали 2 ООО штук…

Осенью, где-то в ноябре 1974 года собирались мы устроить эту разброску листовок. Но до распространения не дошло.

За пару недель до того, точной даты не помню, это таким образом пришло к концу…

Мы составили план, как разносить. Мы были очень умные: решили разносить не ночью, а поздним утром – раскладывать по почтовым ящикам. Тут, с одной стороны, толпа, идущая на работу, уже схлынет, а с другой стороны, вид человека что-то разносящего не вызывает большого подозрения.

Но, повторяю, до этого не дошло.

Потому что вроде бы стало понятно, что нас вычислили. Возникло подозрение, что за нами следят: кто-то проболтался, кто-то попытался привлечь кого-то не того. У нас же была главенствующая идея – привлекать новых членов.

И вот появилось подозрение (с большой вероятностью), что за нами уже следят. И ждут, когда мы проявимся. И надо закруглять это дело и уничтожать улики» (КР).

…Виктор Васильев рассказывал мне, что Егор собрал всех и сказал: отца человек из «органов» по старому знакомству предупредил, что его сына и всю компанию выследили и вот-вот будут брать. И Егор все это рассказал сотоварищам. Тогда и стали решать, что делать.

«Было голосование: сжечь листовки или спрятать? И было решено, что – полностью ликвидировать».

Виктору Васильеву помнится, что, кажется, семь человек были за то, чтобы сжечь, четверо – за то, чтобы спрятать…

Вот что рассказывала об этом мама Егора Гайдара корреспонденту журнала «Огонек» в декабре 2010 года:

«.. У них был кружок ребят, которые собирались, обсуждали, протестовали. Даже ходили листовки раскидывать. Это было ужасно, потому что репрессивная машина у нас была всегда хорошо налажена. Мы с Тимуром стояли на балконе всю ночь и ждали, когда он вернется. Единственно, что я помню, – это жуткое было переживание. Он вернулся под утро. К счастью, никаких последствий. Один из его друзей вынужден был уехать за границу, родители его быстро отправили… Да, время было опасное. Ну, слава Богу, Тимуру удалось убедить его, что таким путем не надо бороться. Бороться надо путем серьезной подготовки к тому, чтобы в экономике нашей страны что-то поменять.

Они были очень политизированные ребята. Ведь Егор долго жил с нами в Югославии и мог сравнить. Он очень много читал…»

Снова – к рассказу Виктора Васильева:

«И вот эта ночь, про которую вспоминает Ариадна Павловна, это была ночь, когда мы с этим делом разбирались. Сожгли их в большом тазу, но не ночью тогда, а, пожалуй, на следующий день.

Видимо, родители Гайдара догадались еще раньше. Был такой эпизод. В какой-то момент, когда мы собрались как-то у Егора в комнате, потом разошлись, к нему подошел Тимур Аркадьевич и заговорщицки спросил: “А где у вас тут продается славянский шкаф?” То есть понимание того, что происходит какая-то конспирация, у него точно было. В какой-то момент реагировал шутливо. А потом, может быть, они действительно перепугались.

.. Я должен сказать, что Гайдар потом к этому очень скептически относился. Он считал, что это было для него чересчур инфантильно. В 15 лет еще можно было бы, но в 17 – это уже несерьезно. Он говорил: “Какое это было все-таки мальчишество…”

Он ощущал тогда себя 17-летнего уже более взрослым. Было видно, что он этого стесняется.

Страшно было на самом деле. Со мной бывало по ночам: просыпался, потому что останавливалось сердце от страха. Мы ведь как раз перешагнули 18-летие вот по ходу этой истории. А это означало уже совсем другие сроки в случае приговора. Но отступать было нельзя» (КР).

Да, отступать совсем молодым, очень честным и несомненно смелым людям было нельзя. И вынужденное отступление Егором очень и очень обдумывалось.

Он не хотел потратить жизнь без смысла и прока: разбросать листовки – и уже точно, теперь он это знал, сесть на долгие годы, не сделав того, что он хотел и мог сделать.

Он наверняка не раз это продумывал и пытался себе представить. Вот они пишут листовки. Ну, час, два, три… Вот разбрасывают. Еще несколько часов. Затем их берут. Полгода – не меньше – в следственном изоляторе. Допросы. Нужных книг нет, заниматься нельзя. Это Егору очень трудно себе вообразить: без серьезных книг, серьезных занятий он себя уже не мыслит. Затем – приговор, и долгие годы (меньше пяти-семи лет советский суд за эти дела не давал) умственного бездействия.Здесь воображение Егора отказывало.

Потому что смысл именно своейжизни – на что, если повезет, ее действительностоило бы потратить, – он к этому времени уже примерно понимал.

Но ведь он понимал и другое – кто-то должен делать и это!..Под лежачий камень вода не течет. Не протестовать – нельзя.

Выбор делался между отчаянно-рискованным действием и уверенной нацеленностью на то, что твои силы пригодятся твоей стране в гораздо большем объеме.

А что, если такая ситуация – когда ты можешь пригодиться в другом качестве, гораздо более эффективно, – и вовсе не возникнет? Ведь брежневский застой крепчал – и сковывал страну все больше.

Так что выбор этот был очень и очень трудным. Ведь Егор не хотел показаться малодушным прежде всего себе самому. Значит, надо решать свою судьбу так, чтобы не презирать самого себя.

9. Зачем человеку дана юность?

…Нет-нет, не затем, о чем вы сейчас подумали.

Не для поглощения бесчисленных банок пива. И даже не для сидения до семи утра в интернете.

Не мог таким быть Замысел. Слишком уж глупо.

И даже не для еженощных дискотек, нет. Они все-таки вторыев очереди.

В самую первую очередьюность дается человеку для того, чтобы ежедневно умнеть. Юность – очень важное в этом смысле время. Другого времени для такого дела уже никогда не будет.

Напомню последние строки таблицы разных возрастов, предложенной психологами:

…От 12-ти до 21—22-х лет – занимается самовоспитанием.

То есть – умнеет и умнеет. Если, конечно, поставил себе эту цель.

Иначе выйдешь в зрелость, уже до отказа забитую работой, заботами семейной жизни, с недодуманными мыслями.

И очень скоро набор примитивных, незрелых суждений, которые – увы! – уже некогда всерьез пересмотреть, станет видимостьютвоего мировоззрения. То есть окажется, что серьезные взгляды на важные предметы не сложились – так, что-то приблизительное…

И умные люди будут переглядываться между собой спустя десять-пятнадцать минут общего разговора на серьезные темы. Будут украдкой, за твоей спиной пожимать плечами, давая друг другу понять, что вот – уже и не о чем говорить с бывшим одноклассником.

И, покинув твой дом после оживленного застолья, обменяются, прощаясь, парой реплик:

– Да… А ведь был совсем не дурак…

– Примитивно, примитивно рассуждает. И не скажешь, что был гордостью школы…

И все реже и реже будут встречаться с тобой самые яркие из одноклассников. И все больше и больше в твоих застольях будет тех, с которыми не о чем говорить, но можно много пить. И дружно ругать «дерьмократов» и «либерастов»…

Вообще же в студенческие годы Егора Гайдара (1972–1977) – многое в его стране мало-помалу превращалось в видимость деятельности.

В ходу была позднесоветская пословица: «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что нам платят».

«Мы» – это, так сказать, весь народ. «Они» – это власть. Безработицы нет. Она – страшный сон советской власти: все, что угодно, только не она, поскольку безработица – это примета «загнивающего» капиталистического общества.

Поэтому пьяница, выгнанный с одного завода, всегда будет принят на другой – и там тоже будет делать вид, что работает.

Безработицы нет – потому что работу, которую мог бы делать один и получать хорошие деньги, раскладывают на десятерых – и так же делят деньги. Каждому достается не намного больше прожиточного минимума. Так что вполне можно сказать: власть делает вид что нам платит.

Женщины прибегают на работу в бесчисленные советские конторы, бросают сумку на стул около своего стола («Я – здесь!») и отбывают в поход по магазинам – до обеда. Потому что, не обежав с десяток магазинов, нужную вещь не купить. Да и то – если повезет.

Точно так же ведет себя – укрывшись от глаз «народа» – и само начальство.

На излете застоя советская жизнь текла очень неравномерными потоками: мощь системы выдохлась, поскольку ничем давно уже не вдохновлялась. Потому что задача самосохранения власти – хоть и насущная для самой власти, но уж очень какая-то не пафосная.

Получалось так: там, где попадалось несколько приличных людей в руководстве – там удавалось создать нужную атмосферу. Где нет – нет.

Еще было важно – кто именно в ЦК надзирал за данным заведением. Так, экономический факультет МГУ считался идеологическим.Проходил по ведомству самого жесткого и узкого советского идеолога, несгибаемого догматика – Михаила Суслова. Это он сказал писателю-фронтовику Василию Гроссману, у которого в 1962 году КГБ провел обыск и забрал все машинописные экземпляры, рукописи и даже черновики романа «Жизнь и судьба», что его роман может быть напечатан в нашей стране не раньше, чем через 200 лет.

Ошибся на 175 лет.

.. Это увлекательное занятие – следить, как интенсивно умнеетчеловек: сначала – подросток, потом – юноша.

Следим же мы с удовольствием, как распускается цветок на нашем подоконнике – побег, потом крохотный бутон, потом он набухает, потом появляется верхний краешек розового или лилового лепестка… Главное здесь – неостановимостъпроцесса. Рост– это ведь одно из самых привлекательных явлений.

«Постепенно к чувству удовлетворенности от прибывающих знаний, – вспоминал Гайдар юные годы, – примешивается сложное чувство осознания прежних, казалось бы, прочно устоявшихся убеждений, по швам трещит каркас сформировавшегося юношеского мировоззрения. Именно в это время выявляется несовершенство всей конструкции “Капитала”…» ( Е. Гайдар,1996).

…Многие ли способны так безжалостно отнестись к своему собственному, с усилиями сформированному мировоззрению – ради поисков истины?..Сколько молодых людей «зависают», как говорится, над собственными обрывочными, недодуманными мыслями? Не стремятся проверить их новыми фактами и не стесняются повторять и повторять давно запавшие в их голову мысли вслух и тогда, когда в устах взрослого мужчины они звучат уже просто как детский лепет?..

Повторю простую мысль – юность тоже дается человеку не зря.

Не для того, чтобы его ум проспал эти драгоценные годы! Нет – непременно нужно выйти из юности умнее, чем ты в нее вошел.

…У студента Егора Гайдара начинает вызывать сомнения то, что недавно – в Югославии – казалось удачным выходом из стольких явных несообразностей советской системы – рыночный социализм:«Когда начинаешь детально разбираться во внутренних несущих конструкциях рыночного социализма, понимаешь – работать все это по-настоящему эффективно не может».

В чем же загвоздка? Да вот к примеру: «Как заставить предприятия, работающие в условиях рабочего самоуправления, создавать новые рабочие места?» ( Е. Гайдар, 1996).

И правда – зачем рабочим, «самоуправляющим» заводом, на котором они работают, расширять производство, нанимать новых рабочих?.. Они невольно видят в них конкурентов – претендентов на их собственные места. Их более или менее все устраивает на своем заводе.

И напрасно! Двигаться нужно всегда.

10. Материал для размышлений и их результат. Прозрение

 
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
 

В. Лебедев-Кумач. Широка страна моя родная…, 1936

В первые студенческие годы Егора Гайдара далеко от Москвы завершалась трагедия человека, опередившего время, – Ивана Худенко. Того, кто, как впоследствии Гайдар, мечтал обновить экономику страны – но на опыте одного хозяйства.

Посмотрев документальный фильм об этом человеке, снятый в 1969 году, много лет спустя, два журналиста (В. Белкин и В. Переведенцев) писали:

«Мы увидели на экране два хозяйства, два полярно противоположных подхода к крестьянскому труду. Одно расположилось на земле Украины. И людей здесь много, и техники, и вполне налажен быт. Но отчего такие равнодушные лица, вялые взгляды? Чуть ли не к каждому трактористу приставлен контролер, дотошно проверяют учетчики глубину вспашки, количество обработанных гектаров. Механизатор смотрит на кропотливую их работу отстраненно, безучастно. Не хозяин он, а поденщик. Но вот на экране возникли сцены жизни другого совхоза – в Акчи. Голая, в те годы еще плохо обжитая казахстанская степь (напомню – и Украина, и Казахстан были тогда частью СССР. – М. Ч.). Но какие живые лица у механизаторов! Они с удовольствием и работают, и спорят, обсуждая дела на завтра. У них подряд, самоуправление. В конце шестидесятых! Тучный человек в клетчатой рубахе – Иван Никифорович Худенко – что-то рассказывает, энергично жестикулируя, улыбается… Мог ли тогда Иван Никифорович предположить, что его родное детище, эксперимент в Акчи, грубо растопчут, а сам он умрет, отбывая наказание, определенное ему судом?

.. Из выручки от продажи продукции государству экспериментаторы возмещали затраты на горючее, удобрения, запчасти и другие расходы, связанные с эксплуатацией всех видов техники. Оставшийся доход поступал в полное распоряжение хозяйства. Из него оплачивали труд, на него строились, обзаводились имуществом. Высшим органом управления был совет звеньевых, которому и дирекция («управленческое звено» из двух человек: директора М. Ли и экономиста-бухгалтера И. Худенко) полностью подчинялась. Совет – совхозный законодатель, а дирекция – исполнительная власть. Так было заведено».

Производительность труда – выше в шесть раз,заработки – втрое,чем в обычных совхозах.

Спросите у тех, кто хорошо помнит советское время, – могли ли соседи, которые ни шатко ни валко вели свое плановое хозяйство с огромным числом полузанятых работников, такое потерпеть?..

Много лет спустя в журнале «Коммунист» Гайдар займется историей со старательской артелью Вадима Туманова – очень известного человека, дружившего со многими людьми искусства.

«Артель его, – описывал ситуацию О. Лацис, – как и всякая порядочная организация такого рода, отличалась от государственных предприятий прежде всего тем, что там впятеро лучше работали и втрое больше зарабатывали. Последнее было причиной периодических придирок чиновников, которые с чужими высокими заработками примириться не могли».

Да, вот такое у советских чиновников было свойство – не могли они перенести спокойно, чтобы «простые люди» зарабатывали больше их!

…Иван Худенко исключен из рядов КПСС и затем арестован. (Такая последовательность действий всегда соблюдалась. Членов партии арестовывать было не положено.) В августе 1973 года он и его заместитель осуждены за «хищение государственной собственности» – к шести и к четырем годам.

12 ноября 1974 года Иван Худенко скончался в тюремной больнице.

В том дружеском кругу «шестидесятников», с соседстве с которым шла юность Егора, события этого рода, не попадавшие ни в печать, ни на радио, отражавшиеся лишь в самиздатской «Хронике текущих событий» (составители которой с 1973 года уже сидели в тюрьме), хорошо известны – со слов О. Лациса, Лена Карпинского, Г. Лисичкина да и многих других. Все они напряженно и безотрывно следили за неофициальной информацией о внутренней жизни страны.

Студент Егор Гайдар прочно связал свою жизнь с наукой – экономикой. И все больше и больше прояснялись для него угрожающие проблемы, которые очень скоро неминуемо должны встать перед социалистической экономикой.

15 лет спустя он берется их обозначить: «Попытаюсь вкратце описать их так, как виделись они мне в то время».

Сначала Егор Гайдар описывает происходившее в 30-е годы: «Беспрецедентные масштабы изъятия ресурсов из сельского хозяйства, жесточайшая эксплуатация загнанного в колхозы закрепощенного крестьянства» – именно это позволило в сжатые сроки провести индустриализацию «на костях крестьянства».

Осталось множество свидетельств того, как именно загоняли в колхозы и что такое жесточайшая эксплуатациякрестьянства.

Егор жадно поглощал все доступные ему источники, рисующие фактическую, реальную картину разрушения российской сельской жизни.

* * *

Приведем воспоминания об этом времени крестьян Вятской области (как она называлась до убийства Кирова, после чего переименована в Кировскую), собранные историком В. А. Бердинских и его студентами:

«Как образовался колхоз? Сделали сход деревни и объявили, что будет колхоз, все будет общее. Кому охота, кому неохота – все должны идти. А если не вступишь – все отберут. На одной вечеринке один парень спел частушку (он был не колхозник):

 
Все окошечки закрыты,
Здесь колхозники живут.
Из поганого корыта
Кобылятину жуют.
 

На него кто-то донес, его забрали и увезли.

Больше его никто не видел». Это – за насмешливую песенку!..

«Когда в колхоз записались, коней сводили всех. У нас крестная была старая, и когда тятенька повел лошадь – Лаской звали – она ее похлопала по шее, всю обняла, всю обревела. И увел тятенька лошадь… Вот, помню, мужик и женщина едут на телеге, и женщина воет, как по покойнику. Жалко ей лошади-то».

«Раскулачивали всех подряд: нищих, которые изо дня в день работали. Был в деревне Степан, у него даже лошади не было, на жене пахал – тоже раскулачили. Все труженики, но все врагами оказались. Еще в деревне семья была: бабка с внуками, не шли в колхоз, так у них окна выбили, дверь с петель сняли, все, что можно, отобрали. Бабка лежит на печи и плачет от бессилия, а внуки – от страха».

«…Сочли нас за кулаков. Стали накладывать большие платежи, не под силу нам это было, сделали опись, дом у нас продали, имущество все увезли. Когда выгоняли из дома, люльку с ребенком выбросили на улицу и соседям наказали, чтоб никто нас не пускал, а если кто пустит, то и с ними так же поступят…

А соседа одного так же раскулачили, ему некуда было деваться, так он повесился на березке. Золовка у меня жила в селе Крымыже, двор у них продали, лошадь взяли, послали на лесозаготовку, лошадь там у них пропала, а было у них четверо детей… Детей кормить было нечем. Муж от такого переживания задавился. Церкви были закрыты, священника расстреляли на кладбище у толстой елки.

Люди сдали все в колхоз. Часть бросила дома и уехала в город. Во главе колхоза ставили тех лентяев и выпивох, которые плохо работали на своем подворье. Люди это очень переживали. Хозяина во главе колхоза они не видели, а русский человек всегда уважал работящего мужика… Мужик серьезно не верил в колхоз, он думал, что, мол, поиграют большевики и успокоятся. Но большевики не поуспокоились, началось раскулачивание. Настоящих кулаков в округе не было, было много хороших, работящих, настоящих мужиков. И вот новая власть в деревне в лице бывших лодырей стала грозить всем средним хозяйствам раскулачиванием, особенно тем, кто не поил самогоном и водкой. Начали заниматься вымогательством. Немало хороших хозяйств было ликвидировано: отбирали дома, мужиков с женами ссылали, стариков с детьми пускали по миру. Оставшихся детей и стариков обычно соседи брали по домам, кормили, поили, одевали. Один из домов, конфискованных государством, соседи собрали деньги и выкупили обратно, передав семье, в которой было 10 детей».

Это – конец 20-х – начало 30-х годов.

Прошло несколько лет – ив 1937–1938 годах уже никому не разрешали взять в дом детей арестованных и сосланных или расстрелянных родителей. Их отправляли в детские дома, где воспитывали в презрении и ненависти к родителям – «врагам народа».

«…По железной дороге на Котлас почти ежедневно шли составы товарных вагонов, в которых везли людей целыми семьями. Эти вагоны-теплушки охранялись конвоирами с собаками. Люди говорили, что везут на север, на Печору “контру” и кулаков, которые идут против советской власти. Мальчишки моего возраста бегали на разъезд посмотреть на эти охраняемые поезда с людьми».

Профессор, собравший эти записи о реальных событиях, пишет: «Ужасающая бедность, полуголодное рабское существование основной массы крестьянства – главного податного сословия России <…> просто поражают сегодня наше воображение…»

Почитайте и подумайте – это те самые годы, когда в Москве и в других крупных городах в магазинах были продукты по более или менее доступным ценам.

«.. Из постели было одно одеяло на семь человек да две подушки… На ногах вся семья круглый год носила лапти. Весной и осенью к лаптям приделывали деревянные колодки… Мыла не было. Делали щёлок. Это нагребали из печи в тряпку золы и замачивали, им мылись и стирали одежду. Керосину было мало (об электричестве, как видим, и речи нет. —М. Ч.),сидели с лучиной на посиделках (по очереди их делали), один кто-нибудь весь вечер дежурил у корыта, жег лучину…»

Страшная жизнь деревни после войны была полностью скрыта от городских жителей. Телевидения еще не существовало, в газетах об этом не писали. Да многие горожане и сегодня, при огромном количестве опубликованных документов, не представляют себе, как жили крестьянские семьи страны-победительницы.

Егор Гайдар в 70-е – годы своего студенчества – уже прекрасно знал, за чей именно счет устраивал Сталин в конце 40-х – начале 50-х годов ежегодные (первого апреля) копеечные снижения цен. За которые и сегодня люди, не привыкшие размышлять и анализировать (зря потратившие юность, не научившись этому!), не устают его благодарить.

Немало сел, в которые не вернулся живым ни одинмужчина. Во многих семьях погибли и отец, и сыновья.

Причина этого трагического положения послевоенного села простая: в городе часть мужчин – среди них и выходцы из деревень, работавшие на заводах, – оказалась забронирована.Их не имели права забирать на фронт, потому что предназначали для работы в оборонной промышленности. Они должны были ехать со своими заводами на Урал и налаживать там производство танков, снарядов и т. п. В деревнях же мужчин призывного возраста забирали под метелку.Все работы ложились на женщин и подростков.

Еще записи:

«Мой отец в 1944 г. был репрессирован за то, что, побыв в своей деревне в отпуске и вернувшись назад на завод, рассказал, что пахал дома на бабах землю. Расценили это как “дискредитацию” советской власти, дали ему 10 лет. Срок отбыл полностью, вернулся в 1954 г. больным человеком и скоро умер».

«Перед концом войны ездила по деревням – работала заготовителем, так приходилось собирать налоги. А налоги были очень большие на каждое хозяйство наложены… А где люди должны взять? Ведь война уже идет четвертый год… Были такие семьи, что от хозяина остались одни дети, их по три человека, а мать одна – и та выбилась из сил. Вот однажды я захожу в одну избу (была открыта), спрашиваю: “Кто есть?” Молчок, никто голоса не подает, перешагнула порог: справа стоит кровать деревянная, совсем голая, в переднем углу стоит стол, на столе чугунок, но пустой – в нем ничего не было. Я прошла в кухню – никого, ни звука. Когда вернулась обратно, взглянула на потолок и увидела полати, а на них пять детских головок, так на меня уставились, как будто я их возьму и съем. Спрашиваю их, чего они там делают. “А мы здесь лежим”. Оказывается, у них буквально нечего одеть, все они голые, даже рубашонок нет, и в избе шаром покати – ничего нет. Мать на работе в колхозе, корову зимой съели, и каждый день чугунок варят ведерный картошки – этим и живут. А еще налог какой-то с них просить…

.. Вот как приходилось жить… Дождались! Война кончилась. Стали возвращаться домой солдатики по одному, по два человека – а уходили десятками».

Очень важное обстоятельство: многих из тех, кто выжил на фронте, провезли мимо родных мест непосредственно в Гулаг – в казахстанские лагеря, в Магадан, на Колыму…

Кого же? Тех, кто по вине Сталина в первые же месяцы войныоказался в плену (таких насчитывается около четырех миллионов). Они бежали из немецких лагерей, с трудом пробирались к линии нашего фронта, воевали – и после Победы оказались в «своем» концлагере. Есть такая книжка – Льва Разгона, человека, просидевшего в сталинских лагерях 17 лет, – «Плен в своем отечестве». Очень точное и очень грустное название.

Почему, спросит кто-то из моих читателей, – «по вине Сталина»? Да потому, что он, не доверявший никому на свете, ни родным, ни друзьям, неизвестно почему поверил одному человеку на свете – Гитлеру. Которому, как уже было сказано, никто в мире, кроме него, давно не верил! Заключил с ним в 1939 году два договора – один о ненападении, а другой – секретный – о дружбе! И уверял всю страну, что теперь мы с Гитлером дружим и он ни за что на нас не нападет. И не готовил страну к войне – хотя, как известно теперь из рассекреченных недавно материалов нашей внешней разведки, ему поставляли совершенно точные сведения о близящемся начале войны непосредственно из штаба Геринга…

…Те немногие, кто все-таки вернулись с войны в родные села, оказались в ситуации, которой не ожидали. Немыслимый подвиг народа с непредставимым количеством жертв не был оценен его жестокой властью.

Победителям предстояло стать жертвами в собственной стране.

«После демобилизации из армии в 1947 году некоторое время я был председателем колхоза. Помню, нас, председателей, вызвали в район для отчета. Колхозы после войны ослабли, народ жил плохо, голодно, ел траву.

Вот стал отчитываться один председатель, тоже фронтовик, и сказал, что задание района выполнить не сможет. У него было две лошади всего, урожай немолоченный, а у него забирали этих лошадей на лесозаготовки. А ведь лошади нужны были ему на молотилку, такой был конный привод. Да еще хлебозаготовки (то есть зерно, которое до выплаты трудодней, в первую очередь, сдается государству. – М. Ч.) вывозить. Поэтому, говорит, лошадей не дам. Председатель райисполкома встал и говорит, что вот это враг народа. Таких врагов народа надо искоренять, чтобы они нам не мешали. Прокурор района взял трубку телефона, сказал, чтоб прислали двух человек. Когда стали выходить, то увидели, как в кабинет вошли двое милиционеров, пробыли там минуты две-три и вышли с этим председателем. Вот тогда я и решил уйти из председателей» (из записей В. А. Бердинских).