Текст книги "Бывшие. Врачебная Тайна (СИ)"

Автор книги: Маргарита Дюжева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Она не собственность. И не рабыня. И не обязана всю жизнь положить к твоим ногам, только потому что ты ее родила. И за твои беды расплачиваться не обязана.

– Обязана! – кричит мать, – ОБЯЗАНА! И пока она в моем доме – права не имеет спорить!

Бесполезно. И Фая тоже это понимает, поэтому сокрушенно качает головой:

– Больше она не в этом доме, – оборачивается ко мне, – Алин, собирай Киру. Уезжайте. Здесь вам делать нечего. Оставаться рядом с такой обозленной мегерой, я тебе не дам. Если придет в себя – потом созвонитесь и поговорите, а если нет – то нет.

– Хорошо, – я с трудом глотаю горечь, вставшую поперек горла.

Чувствую себя так, будто вывалялась в нечистотах. Мерзко, гадко и нестерпимо стыдно, что Фая стала свидетельницей такой некрасивой сцены. И вместе с тем, я до дрожи благодарна, что она здесь со мной. Без нее я бы не выдержала, сломалась.

– Хорошо?! – взрывается мать, – Да как тебе не стыдно?! Я тебе годы лучшие отдала, отказывалась от всего ради тебя, а ты мне теперь смеешь такое высказывать? Хорошо?! Ты вся в папашу! Вся в этого козла. Тот тоже только о своем удобстве думал, а на меня насрать…

– Нина, хватит! – Фая не выдерживает и хлопает ладонью по столу, – замолчи!

– Почему я должна молчать! Я правду говорю! Такая же она, вылитый папаша! Не ценила никогда, все наперекосяк делала. Даже ребенка этого назло мне оставила. Я ей сколько говорила – избавляйся, не нужны нам лишние хлопоты. Я же знаю во что все это в итоге выливается, в какой геморрой! На своей шкуре все испытала, – мать не понимает, что своими словами убивает остатки того тепла, что я к ней испытываю, – И хоть бы хрен. Оставила! А теперь мало того, что все время на нее тратит, вместо того чтобы по дому что-то делать или за матерью престарелой ухаживать, так еще и ноет: мама помоги, мама посиди, мама подстрахуй. А для себя мне когда жить? А? Когда? Почему меня никто не спросил, хочу ли я возиться с этими внуками? Нужны ли они мне вообще.

Я радуюсь, что Кира еще слишком мала, чтобы понимать весь чудовищный смысл, заложенный в словах любимой бабушки.

У меня кружится голова:

– Пошла собираться.

– Ну и катись! Неблагодарная! Вот помру, тогда и поплачешь. Близок будет локоток, а не укусишь. Останешься одна, никому не нужная. Думаешь, что Файка с тобой всю оставшуюся жизнь будет возиться? Да нахрен ты ей сдалась! Или на мужиков рассчитываешь? Так о мужиках раньше надо было думать, до того, как решила ребенка оставить. А теперь все, списанный товар. Попользовать – попользуют, а потом в утиль. Выбросят, так же как твой Вольтов.

– Ты забыла мам? Меня никто не выбрасывал. Это ты постаралась нас развести и Киру без отца оставить. Наверное боялась, что счастливой буду…в отличие от тебя.

– А ты его не заслуживаешь! Счастья этого, – припечатывает она, – не заслуживаешь!

Вот и все. У меня внутри пусто.

Больше я не могу слушать это и не хочу. Разворачиваюсь и ухожу с кухни, а мать продолжает спорить с Фаиной.

Я бросаю в спортивную сумку последние оставшиеся вещи, сметаю с полки свои скудные баночки с косметикой. Все остальное – пусть хоть сожжет. Ноги моей больше в этом доме не будет. Удаленно буду помогать, если потребуется найму кого-нибудь, а сама – ни за что.

– Кирюш, пошли.

– Куда? – шепотом спрашивает она.

Дочка выглядит испуганной, шутка ли столько криков в доме. Она не понимает в чем дело, но чувствует, что все плохо, и в глазенках мерцают слезы.

– Поедем в одно прекрасное местечко. Тебя там ждет еще один плюшевый заяц.

Я заранее подготовилась и в честь переезда купила ей подарок.

– Такой же как этот? – показывает на подаренного Арсением. Она не расстается с ним и всюду таскает с собой.

– Да. Будет у тебя два зайца.

– Один от мамы, другой от папы?

У меня мурашки по коже. Она с самого начала убеждена, что Вольтов ее отец. Почувствовала это своим крохотным сердечком, и не ошиблась.

– Да, малышка.

Грусть пропадает из детских глаз. Кирюша проворно скатывается с дивана и переодевается в уличное, а я тем временем вызываю такси.

У меня нет слез, нет желания продолжать разборки, пытаться кому-то что-то объяснять. Какой смысл, если меня все равно не слышат, не принимают и винят во всех смертных грехах. Я просто хочу уйти и забыть все это, как страшный сон.

– Мы пошли, – кричу из прихожей, когда мы с Кирой уже обулись.

Тут же появляется раскрасневшаяся Фая. Бухтит себе под нос:

– Уму не постижимо. Чокнулась совсем! – с трудом берет себя в руки и улыбается Кирюше, – идем, кнопка. Мороженого купим.

Дочь обожает мороженое. Поэтому тут же растекается в счастливой улыбке, берет тетку за руку, и они выходят на лестничную площадку.

– Я сейчас, – шепчу одними губами, встретившись с тревожным взглядом Фаины.

Последней к двери хромает злая мать:

– Думаешь, я тебя обратно приму? – шипит с перекошенным лицом, – Или квартиру оставлю? Как бы не так…

Осекается, когда я выкладываю на тумбочку ключи.

– Мне ничего от тебя не надо.

– Мерзавка! Неблагодарная мерзавка!

– Всего хорошего, мам. Захочешь нормально пообщаться – звони.

И ухожу. Мне вслед несутся обидные слова, но уже плевать. Не оборачиваюсь.

Пока едем вниз, Фаина горько молчит. Поджав губы, смотрит в одну точку и качает головой. В глазах слезы.

– Алинка, мне так жаль, – не выдерживает и, прикрыв ладонью лицо, начинает плакать, – чтобы мать родная…вот так… Она ведь всю жизнь тебе загубила.

– Ничего она не загубила, тетя Фая, – я слабо улыбаюсь и беру Киру на руки, – самое главное со мной. А с остальным справлюсь.

Целую Киру в щеку, а она обнимает меня за шею крепко-крепко, по-детски самоотверженно. В душе щемит. Больно. Но я уверена, что теперь, когда нарыв вскрыт и рана прочистилась, все будет хорошо.

Когда выходим из подъезда, тетка шмыгает носом:

– Я с вами поеду. Посмотрю хоть, как устроились.

Она переживает за меня, как родная мать. А вот мама… мама картинно задергивает шторы, когда я поднимаю взгляд к нашему окну. Словно вычеркивает нас из своей жизни.

– Она одумается, – горько произносит Фая, – должна одуматься, пока еще не слишком поздно.

– Ее дело.

А что я еще могу сказать? Что буду пытаться наладить контакт? Не буду. И звонить сама не стану. А если вдруг она позвонит с претензиями, то запросто сброшу. Мне терять нечего, я уже проклята, оплевана и обозвана всякими словами.

Всю дорогу до нашей новой квартиры, Кира елозит между нами и задает миллионы вопросов. Куда едем? Долго ехать? Какая у нее комната? А кровать? А цветы на окне есть?

Я немного выбита из колеи, поэтому отвечаю односложно и улыбка больше похожа на болезненную гримасу. Держусь. Ночью, конечно, вдоволь порыдаю, а с утра начну новую жизнь.

Такси тормозит возле дома, и мы поднимаемся в квартиру на третьем этаже.

– Как красиво, – выдыхает моя девочка, увидев свою крохотную комнату в розовых тонах. А уж когда замечает зайца – восторгу нет предела.

Я показываю тете наши новые хоромы и приглашаю пить чай, в тайне радуясь, что заранее озаботилась и купила конфет и печенья.

– Алин, я что хотела сказать… – Фаина мнется, прежде чем завести разговор, крутит в руках кружку, потом вздыхает, – ты не слушай Нинку. Дура она. Мстительная, ревнивая и зацикленная. Не верю, что так говорю про родную сестру, но это и правда так. Не бери ее слова в расчет. Вообще забудь о них. Ты прекрасная. Умница, красавица. И дочка у тебя замечательная.

– Я знаю, тетя Фай. Знаю, – грустно улыбаюсь.

– И у тебя все непременно сложится самым наилучшим образом. И про мужчин… Матери твоей не повезло, козел на пути попался, но это не значит, что и все остальные такие же. В мире много прекрасных мужчин. Добрых, верных, ответственных. Тех, с которыми всегда будешь чувствовать себя любимой девочкой, укрытой от внешних проблем. Вот мы с Костиком тридцать лет душа в душу. Да, разное было. Ругались, не без этого. Но я ни разу не пожалела, что связала свою жизнь с ним. И ты своего встретишь. Обязательно.

Опускаю взгляд, потому что в сердце щемит.

– О Кирином отце думаешь?

– Думаю… Он сказал, что хочет все с начала.

– Любишь его?

Нет смысла отрицать:

– Люблю.

– Тогда дай ему шанс. И если это действительно твой человек, то он сделает тебя счастливой. И Кирюшу тоже. Она это заслужила… Вы обе это заслужили.

Глава 13

После переезда мать молчит несколько дней, полностью игнорируя мои звонки и сообщения. Конечно, сердце у меня было не на месте. Шутка ли, пожилая женщина после перелома, одна. И в то же время я прекрасно понимала, что это очередная манипуляция, что она хочет вынудить меня отступить и приползти обратно.

Ползти я не собиралась. Обустраивалась на новом месте, сама привыкала и Кирюшу приучала к мысли, что теперь мы сами по себе. Она сначала не понимала, все спрашивала, когда приедет бабушка, но потом перестала. Никто не повышал голос, никто не давил пренебрежительным взглядами, и ребенок чувствовал себя спокойнее. Она даже засыпать лучше начала.

К тому же я поступила «подло» и попросила соседку по этажу наведываться к матери, но не говорить о том, что это я попросила. Женщина оказалась ответственной и каждый день находила повод, чтобы заглянуть на огонек. То соль нужна, то яйца, то утюг. В общем все по классике. И каждый раз после этого она мне отзванивалась, неизменно сообщая о том, что у маменьки все в порядке. Хромает, злится, ворчит – все, как надо.

Так и не дождавшись моего прогиба, мать позвонила сама и первыми ее словами было не «я соскучилась», «прости меня» или «как вы там», а сердитое:

– Тебе вообще на меня насрать?! У нас горячей воды второй день нет, и я как дура с кастрюлями, а тебе хоть бы хны?

– Предлагаешь мне вернуться, чтобы таскать тебе кастрюли? – хмыкаю в трубку, моментально теряя зачатки заново проклюнувшихся сомнений.

Мать тут же припечатывает:

– Была бы нормальной дочерью, давно бы вернулась!

– Увы.

– Не приедешь?

– Нет.

– Ну и хрен с тобой! – и бросает трубку.

Я больше не перезваниваю. Нет желания портить себе настроение перед важной встречей.

Сегодня вечером должен приехать Вольтов. Я скинула ему наш новый адрес, и ждала появления бывшего с диким трепетом. Слова, сказанные тетей Фаей, намертво засели в моем сердце.

Что если и правда попробовать? Дать второй шанс? Нам всем?

Страшно до одури.

Когда он приезжает, мы с Кирой выходим на улицу – она хочет кататься на велосипеде, а я не готова пока приглашать его к нам домой.

И конечно же ее поджидает очередной подарок – в этот раз панда.

– Зачем? – стону я, наблюдая за тем, как дочка неуклюже сажает свою новую подружку на велик и катает по двору, – у нас и так полно барахла.

– Это не барахло. – солидно возражает Вольтов, – это Дуся.

Вот только Дуси для полной радости мне и не хватает.

– Как прошел переезд? – Арсений интересуется с таким видом, будто ему и правда не плевать.

У меня снова колет где-то в области диафрагмы, и я отвожу глаза, чтобы он не смог прочитать в них лишнего. Того, что я пока не готова сказать в слух.

– Чудесно.

– Матушка радовалась?

– А то! – я криво усмехаюсь, – такой праздник закатила, что до сих пор в себя придти не могу.

– Представляю, что она устроит, когда вы соберетесь уезжать из города.

Я тут же подбираюсь, и грохот в ушах становится еще сильнее:

– А мы соберемся?

Боже, ну зачем так дрожать голосом? Неужели нельзя говорить холодно и отстраненно, будто на все пофиг.

Беда в том, что мне не пофиг.

– Конечно, – у него наоборот ноль сомнений, – смотри.

Достает из кармана телефон, что-то в нем тыкает и протягивает мне. На экране уже знакомая квартира. Та самая, в которой я оставалась. Но уже не та. Потому что там появилась яркая девчачья кровать и набор детской мебели. И конечно еще с десяток мягких игрушек.

– Это что? – сиплю.

– Это я готовлюсь к вашему переезду. Кстати, про сад договорился. Заведующая – отличная тетка, как узнала, что я хирург, тут же согласилась принять Киру вне очереди.

– Арсений… зачем?

Смотрю на него во все глаза и пытаюсь вспомнить, как дышать.

– В смысле зачем? Я вас в этой дыре не оставлю. Хватит, вы и так слишком долго сами барахтались. Теперь моя очередь решать проблемы.

Голова идет кругом. Я все еще отказываюсь верить в происходящее и пытаюсь найти повод, чтобы отказать.

Да, я трусиха! Беспросветная, махровая и глупая.

– Арс…Мне кажется, это слишком…

– Слишком мало? – наглец усмехается, демонстрируя ямочки на щеках. Иногда у Киры проступают точно такие же, – согласен. Вот если бы ты согласилась переехать ко мне…

– Арсений!

– Все молчу! – смеется он, а я прикладываю одну ладонь к пылающей щеке и продолжаю всматриваться в фотографию на экране.

Она выглядит так притягательно, так вкусно.

А потом его телефон дергается в моих руках, и приходит сообщение от абонента «Мама».

– Это твоя…

Сообщения я не открывала, но первую строчку «Смотри, чем эта мерзавка сейчас занимается» прочитать успела.

Протягиваю телефон Арсению. Он открывает послание, хмурится, потом поднимает глаза к небу и тяжко выдыхает:

– Капец.

– Что? – мне становится страшно.

А он разворачивается к дочери и зовет:

– Кирюш, иди-ка сюда, – и убедившись, что она бежит со всех ног, обращается ко мне, – ты тоже иди.

Сердце гремит и невольно сжимается, опасаясь чего-то плохого.

Но Арс сажает дочь на сгиб локтя, второй рукой притягивает меня к себе:

– Фоткай!

Я ни черта не понимаю, но делаю фотографию, которую он тут же отправляет своей матери с припиской «Хорошая попытка, но нет».

И тут до меня доходит:

– Она снова прислала на меня компромат?!

– Да. По ее данным, ты прямо сейчас тусишь на чьей-то даче в компании десятка горбоносых мужиков. – мрачно произносит Вольтов.

Мне становится обидно. Но Арсений неожиданно берет меня за руку, и моя подрагивающая ладонь утопает в его теплой.

– Я больше никому не позволю тебя обидеть, Алин. Ты веришь?

Я смотрю в голубые, серьезные глаза, и понимаю, что да. Верю.

Его мать перезванивает буквально сразу. Арсений ставит Кирюшу на землю, подмигивает мне и отвечает.

Из трубки доносится истеричное:

– Арсений!

– Он самый. Ты на громкой связи, – он и правда включает динамик.

– Что? Зачем? Отключай!

Требовательными нотами она напоминает мою собственную мать. Я завожусь, а Арс, наоборот, становится спокойным, как удав:

– И не подумаю. Сказки всегда лучше слушать в хорошей компании. Дерзай.

– Я перезвоню потом.

– Потом я не отвечу. Хочешь что-то сказать – говори сейчас. Алина рядом, и ей тоже очень очень интересно узнать, что это за ересь такую ты присылаешь.

Она фыркает в трубку:

– Ты, между прочим, мой сын! А ведешь себя как…

– Как кто мам?

Она явно не придумала как кто, поэтому выдает стандартный аргумент:

– Ты меня совсем не уважаешь! Позоришь не пойми перед кем…

Последние слова царапают, но Вольтов тут же срезает:

– Следи за языком мам.

Она игнорирует и тут же выдает новый наезд:

– Что за ребенок на тебя там залез? Ботинки грязные, поди всю рубашку испачкала. Будешь теперь как свин…

– Это мой ребенок, – просто произносит Арсений, и у меня что-то екает внутри. Спотыкается и сжимается в сладком спазме.

Он сказал это так естественно, так уверенно и гордо, что начинает щипать глаза.

Не разреветься бы.

– Что? Как твой? – его мать начинает сипеть в трубку, – почему мне об этом ничего не известно?! Ты разыгрываешь меня?

– Нет. Это моя дочь. Кира. Ей три с половиной года. Это ТОТ самый ребенок.

Я слышу, как она хватает воздух ртом. Экран фонит ее возмущением:

– Это она тебе сказала? Эта нищебродка?! Я надеюсь, у тебя есть голова на плечах? И ты понимаешь, что она врет? Хочет просто денег с тебя срубить!

– Кто? Алинка что ли? – усмехается Арсений. Мое имя, произнесенное ласковым голосом, выбешивает ее еще сильнее.

– В прошлый раз не смогла присосаться, теперь решила с другой стороны зайти? Дрянь! Ты слышишь меня?! Сельская дрянь! Но ничего, я своего мальчика в обиду не дам, найду на тебя управу, я…

– Мам, уймись. Один только твой шаг, одно поползновение в сторону Алины, и разговор будет другим, – в голосе прорезаются стальные ноты, – Все скрины у меня на руках. Оскорбление чести и достоинства, клевета, подтасовка фактов. Это статья, мама. И тебе, и всем твоим помощникам.

– Что ты несешь? – у нее аж голос надламывается, – как тебе не стыдно, Арсений. Я для тебя это делала. Старалась, а ты меня вот так благодаришь?!

– Не нужна мне такая забота. Больше не звони.

– Арс! Да как ты можешь? Из-за какой-то девки…

– Это не какая-то девка. Это Алина. Мать моей дочери, и в будущем – моя жена. По крайней мере я на это надеюсь.

Из трубки доносится истеричный всхлип:

– Арсений…

– До свидания.

Он отбивает вызов, и запихивает мобильник в карман.

– Вот такие дела, Алин. Прости, что заставил тебя выслушивать все это дерьмо…

– Из всего услышанного, я только одно не поняла.

– Что именно? – Вольтов хмурится.

– Ты мне предложение что ли собрался делать?

Он краснеет, как мальчишка, который напакостил:

– Ну я…это…да, хотел. Чуть позже, когда ты перестанешь от меня шарахаться. Планировал забрать из этой дыры, поселить у себя. Потом в моей второй квартире протопило бы крышу, и мне бы пришлось на время переехать к вам, а потом… в общем да, я собрался на тебе жениться!

Смотрит на меня задиристо, упрямо, как боевой петух.

– И можешь не пытаться сбежать. Найду. Притащу обратно, посажу в клетку и буду пытать пока не скажешь «да».

– Это самое чудовищное и неромантичное предложение, какое только можно было сделать.

– Я хирург, мне можно, – ворчит он, – и Кира моя. Я хочу, чтобы она знала, кто ее отец.

– Она знает, – тихо произнесла я.

Он меняется в лице:

– Ты ей уже сказала?

– Нет. Она сама поняла. А еще говорит, что видела тебя во сне, еще до того, как ты появился.

Глаза у Вольтова как-то подозрительно блеснули. И я не удержалась от шпильки.

– Эй, ты растрогался что ли? А как же хваленое хирургическое хладнокровие?

– Сейчас получишь, – беззлобно огрызается он, а потом разворачивается и идет к Кире, – у нас серьезный разговор. Не вмешивайся.

Я и не собиралась.

Сажу на лавку и наблюдаю, как высокий статный мужчина опускается на корточки, рядом с моей Кнопкой.

Нет, не так. Рядом со своей Кнопкой. С нашей.

Что-то говорит ей. Он слушает, кивает, а потом внезапно начинает реветь и бросается к нему в объятия.

Черт. Отворачиваюсь, потому что сердце разрывается от этой картины.

А тут и звонок от моей маменьки поспевает.

Стоит мне ответить, как из трубки доносится истеричный вопль:

– Ты что натворила?

Мне даже лень вникать:

– Что опять?

– Мне Вольтова звонила! Сказала, что я ее обманула, и требует деньги обратно! Не могла язык за зубами держать? Раз уж родила тайком, то сосунку этому зачем сейчас все разболтала?

– Он не сосунок. Он врач. И Кирин отец. А с деньгами помочь тебе не могу. Я от того конвертика избавилась. Так что, извини.

– Она мне судом угрожает.

– Беда.

– Все из-за тебя! Все всегда из-за тебя!

– Да мам, я в курсе. Мне пора.

Я сбрасываю ее звонок без малейшего сожаления. С меня хватит обвинений и чужих проблем. Отныне я сама за себя, и за свою семью.

Вольтов идет ко мне, Кира сидит у него на руках, стискивая могую шею.

– Не слезает, – смущенно говорит он, а у самого физиономия аж лоснится от удовольствия.

* * *

На его странное предложение в тот день я не ответила. Да и как иначе? Мы только начали заново общаться, только нашли просвет в том буреломе чужой лжи, который душил нас все эти годы.

Надо было снова учиться доверять, привыкать друг к другу.

Вольтов и сам понимал, что торопится, поэтому больше не заикался об этом. Мы сделали вид, что ничего не было. Слишком рано для таких решительных шагов.

Эти годы ведь не прошли бесследно. Наше окружение изменилось, мы изменились. Стали старше, серьезнее и, надеюсь, что умнее. У каждого свои тараканы, свои привычки и свой распорядок. Не было уже того беспечного Вольтова, гоняющего мяч в перерывах между дежурствами. Не было и смешливой Алины, мечтающей однажды стать врачом.

Зато были новые мы. И Кира. Наша Кира.

Вот уж кто не видел проблем для воссоединения.

– Когда папа к нам приедет? – спрашивает она, едва мы заходим домой после прогулки.

– Скоро. – Уверена, будь воля Вольтова, он бы мотался к нам каждый день. Но он хирург, на его плечах лежит ответственность за жизни и здоровье людей. – у него много работы.

– Он врач? – с благоговейным трепетом произносит она.

– Врач.

– Я тоже хочу быть врачом!

В общем, в этот вечер моя Кнопка занимается тем, что лечит свои игрушки. Устраивает настоящий лазарет у себя на кровати. Тут и заяц, замотанный по самые уши – наверное, у него случился перелом всего зайца. И новая панда с компрессом на голове. И несчастная кукла с задранным платьем, ей досталось больше всего – десяток уколов игрушечным шприцом в пластиковую задницу и крестик зеленым фломастером – вместо настоящей зеленки.

Дочка пыхтит, старается, лечит. Я даже не удержалась и записала кружок для Вольтова.

Смотри, чем она после разговора с тобой занимается.

И тут же прилетает гордое.

Моя девочка!

Твоя Арс, твоя. Я рада, что ты об этом знаешь.

Позже звонит мать, но я не отвечаю. Знаю, что ничего хорошего она мне не скажет, а слушать нескончаемые и несправедливые обвинения я устала.

Она атакует весь вечер, отказываясь понимать намеки. Бомбит звонками и гневными сообщениями, в которых, как только меня не называет. В ход идет все: и прямые оскорбления, и точечные удары, по совести, и чувство вины, и коронное «ты мне должна» и «я на тебя лучшие годы своей жизни потратила».

Обычно женщины так говорят опостылившим мужьям, а моя мать – мне. Вот такой вот казус. Но почему-то уже плевать. Я отпустила эту ситуацию, и ее наезды воспринимались, как нечто странное, инородное и совсем ко мне не относящееся.

Одно только сообщение удивило настолько, что все-таки захотелось ответить.

Верни мне деньги! Если просрала их – твои проблемы! Займи, но верни!

Поразительная незамутненность. На всякий случай уточняю. Мало ли, вдруг это я умом тронулась и не так все поняла:

Ты предлагаешь мне влезть в долги, чтобы вернуть тебе деньги, которые ты взяла, за то, чтобы увезти меня из города и отправить на аборт?

Моментально прилетает злой ответ:

Именно! Делай, что хочешь, но чтобы завтра были!

Я медленно выдыхаю, тру бровь, а потом отправляю:

Не звони мне больше. И не пиши.

Вот и все.

* * *

На следующий день меня ждет сюрприз.

Арсений встречает меня вечером у детского сада.

– Как же работа?

– У меня есть пара отгулов, – он небрежно жмет плечами, – идем?

Ему явно не терпится забрать Киру из сада. На детские эмоции быстро подсаживаешься. Они греют душу и наполняют жизнь настоящим смыслом.

Я обхожу его вокруг. Рассматриваю со всех сторон.

– Что? – Вольтов не понимает, и как волчок вертится вокруг своей оси, – Что ты ищешь?

– Неужели ты с пустыми руками? – картинно изумляюсь, – неужели ни зайца, ни панды? Ай-ай-ай, Вольтов, филонишь.

Он краснеет и бросает быстрый взгляд в сторону машины.

– Только не говори, что оно у тебя там!

– Там, – покорно кивает.

– Пфф, – я закатываю глаза, – не надо ее баловать.

– Я хочу ее баловать.

– Она быстро к этому привыкнет, будет воспринимать как должное и перестанет радоваться.

– Я не хочу, чтобы она переставала.

– Вот и славно. Побереги подарок для следующего раза. Например, через неделю подари. Или через две.

Ага. Сейчас.

Стоит нам только выйти из сада, как Арсений вручает дочери красивую куклу в пышном платье.

Ой, дурень…

Хотя какой он дурень? Он папка, мечтающий наверстать все упущенное.

Мы идем в кафе. Я заранее ему сигналю, чтобы не велся на детские голодные глаза:

– В саду отлично кормят. Помни об этом, когда начнет у тебя выпрашивать вторую порцию.

– Понял.

– И со сладким не злоупотребляй, может быть аллергия.

– Да понял я, – ворчит Арсений, – понял!

К счастью, в кафе есть детская комната, поэтому ребенок быстро теряет интерес к сладостям и несется играть. Мы же с Вольтовым остаемся за столом.

– Как мать? – аккуратно спрашиваю я.

– Прекрасно, – голос сочится сарказмом, – сменила тактику. Теперь требует, чтобы я немедленно привез дочь для знакомства.

– Наверное, решила спасать от пагубного влияния деревенской мамаши-недотепы.

Он молчит, недовольно хмурится.

– Предупреждаю сразу. Я к ней не поеду. И к дочери не подпущу. И если ты надеешься меня переубедить…

– Нет, Алин. Никаких переубеждений. Я сам вас к ней не пущу. Она свой выбор сделала еще тогда. Больше говорить не о чем. Только если ты сама, когда-нибудь этого захочешь.

Я сомневаюсь, что такое желание у меня возникнет, но точно знаю, что Вольтов поддержит. Он на моей стороне. Нет, неправильно. На нашей!

* * *

Через неделю я первый раз пригласила его в гости. Правда получилось, что гостем он стал в основном для Кнопки, а не для меня.

Она буквально оккупировала все пространство, вывалила на ошалевшего папашу все своих кукол, плюшевых игрушек и машинки. Потом и вовсе заставила его собирать конструктор.

Он ни словом, ни взглядом не показал, что устал, или что ему не интересна вся эта детская возня. Играл, а под конец вообще так увлекся, что конструктор дособирал сам в то время, как детка уже уснула.

– У нее был сложный день, – шепчу, возвращаясь из детской, – так много эмоций.

– Угу, – буркнул он, от усердия высунув кончик языка. Тяжело большими мужскими пальцами пристраивать крохотную деталь на вершину башни. Но он хирург, а не абы кто. Так что справился.

– Все! Готово! – Арс аж светится, рассматривая полученную красоту, – кто тут лучший архитектор? Ммм?

– Детский сад, – хмыкаю и, покачав головой, иду на кухню.

Спустя минуту, следом за мной бесшумной тенью появляется Арсений.

– Я, наверное, пойду. Поздно уже.

На улице совсем темно, а дорога до города займет несколько часов. Я не хочу, чтобы он подвергал себя опасности на ночной трассе. Поэтому отворачиваюсь к окну, и как бы между прочим произношу:

– Если есть желание – можешь остаться, – я лягу с Кирой, а тебе постелю в большой комнате.

Секундная заминка, потом:

– Если ты надеешься, что включу благородного оленя и откажусь, то зря.

В этом весь Вольтов.

Мне с трудом удается спрятать улыбку:

– Вообще в тебе не сомневалась.

– Ты уверена, что вам будет удобно? Что не помешаю? – спрашивает совсем другим тоном. Серьезным и крайне проницательным. Я чувствую его взгляд между лопаток и не на хожу сил обернуться,

– Не помешаешь. Кира будет рада проснуться утром и обнаружить, что папа никуда не делся.

– А ты? – тихо спрашивает он, – ты будешь рада?

– Это провокационный вопрос, – усмехаюсь, глядя на его отражение в окне.

Вольтов стоит, подпирая плечом стену, руки в карманах, взгляд – на меня.

Проклятые мурашки никак не хотят успокаиваться, но я не так смела, чтобы бросаться в омут с головой, в одночасье забыв о всех бедах.

Мне непросто дались эти годы. Я пытаюсь встать на ноги, зализать раны, нанесенные близкими, и расправить крылья. И мне до чертиков страшно оступиться еще раз и упасть.

– Это просто вопрос.

– Конечно, я буду рада. Мать всегда счастлива, когда счастлив ребенок.

Ну, допустим не всегда – если вспомнить мою собственную – но это уже исключение из правил.

– Выкрутилась, да? – смеется Вольтов.

И от этого тихого, грудного смеха у меня не то, что мурашки…а мурашищи размером с кулак.

– У меня где-то была новая зубная щетка, – бормочу, пытаясь скрыть смущение и проскакиваю мимо него в коридор.

Боже, где мой воздух?! Кто украл мой кислород?!

Голова идет кругом, но я пытаюсь держать себя в руках.

Пока Арсений умывается, стелю ему на диване в гостиной и сбегаю в детскую, трусливо решив, что утро вечера мудренее.

Только вот беда, сколько ни ворочаюсь, сколько ни ругаю себя всякими разными словами – легче не становится. Сердце гремит так, что его, наверное, не только Вольтов слышит, но весь район.

Дыхание – как у загнанной лошади. Приходится сдерживаться, чтобы не пыхтеть как паровоз, а то так и Киру разбудить можно.

Во рту пересохло, в груди гремит, в голове вообще не пойми что творится. Но самое жуткое во всем этом, что тело реагирует на присутствие Вольтова в доме совершенно беспардонным образом. Внизу живота было горячо и мокро, и густыми кольцами сворачивается желание.

В итоге я встаю, и как безумная таращусь в окно, на фонари, на дом напротив, на небо. Пытаюсь себя отвлечь составлением плана дел на завтра и пересчетом звезд на темном бархате небес.

Фигня! Все фигня!

Этот дурман ничем не перебить.

В итоге у меня начинает болеть голова и приходится на цыпочках красться на кухню, доставать пластиковый контейнер с лекарствами, наливать воду.

И только я хочу отправить несчастную пилюлю в рот, как на мое запястье ложится чужая, горячая ладонь.

– Арс! Ты испугал меня! – шепчу, а у самой голос звенит и ломается.

Он стоит рядом со мной. Так близко… и в глазах светят блики от уличных фонарей.

– Что ты принимаешь?

– Голова разболелась…

– Не только у тебя, – смотрит пристально, и я тону в этом взгляде.

– Таблетку дать?

– Таблетка не поможет. Ничего не поможет, разве что…

– Что? – глупо переспрашиваю я, наблюдая за тем, как расстояние между нами сокращается.

Ближе, еще ближе.

Жар его кожи проникает даже через ткань ночной сорочки.

Она ни черта не сексуальная, без атласа и кружев. Мне даже становится неудобно оттого, что он видит меня такую, домашнюю.

Но Вольтов убивает все мои сомнения одной простой фразой:

– Я так скучал Алин. Ты бы знала, как все это время я скучал. Каждый день. Каждую секунду.

У меня скручивает за ребрами и тает:

– Я тоже скучала.

Когда наши губы соприкасаются, я забываю о том, что организм должен дышать. Все мои ощущения концентрируются на этом мужчине и его прикосновениях. Сначала бережных, недоверчивых, будто он боится, что я улизну, растворюсь, оставив после себя лишь горький дым, а потом все более настойчивые.

Я теряю связь с реальностью и могу только одно – отвечать на его ласку со всей страстью, на которую только способна и в полубеспамятстве повторять его имя.

Горячо, остро, на грани. Мы истосковались друг по другу и пытались насытиться, компенсировать все эти годы, проведенные в разлуке. Сходили с ума, тонули, сгорали дотла и воскресали.

Любили. До дрожи. Здесь, сейчас и навсегда.