Текст книги "Бывшие. Врачебная Тайна (СИ)"
Автор книги: Маргарита Дюжева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Глава 11
Вечером звонит тетя Фая. Она будто чувствует, что мне плохо и нужна поддержка, и перво-наперво спрашивает:
– Как у тебя дела? – и только потом приветствие, – здравствуй, Алиночка.
– Ну как сказать…хреново.
Я включаю Кире мультики, а сама устало плюхаюсь на диван.
– Рассказывай, кто посмел обидеть мою девочку.
– Жизнь, тетя Фай, жизнь.
И я ей рассказываю все, что случилось в последние дни. И про Вольтова, который внезапно нарисовался на моем горизонте с невероятной историей, и про маменьку, которая хранит тонны неиспользованных лекарств в шкафу и скорее всего причастна к разрушению моих надежд и будущего, и про работу с переездом.
Тетя слушает, вздыхает, попутно вставляя колоритные эпитеты относительно всех озвученных персонажей.
– Вот такой вот винегрет, – подвожу неутешительный итог своего повествования. – Улыбаемся и пашем. Больше ничего не остается.
– М-да, Алина, повезло тебе, ничего не скажешь. Не отчаивайся. Наладится все.
Я, кажется, все везение на себя собрала. Просто победитель по жизни.
– Конечно наладится. Как съеду на новую квартиру, как развернусь…уууух.
Она тихо смеется, но сразу становится серьезной:
– Давай поступим так. Я сама съезжу за твоей маманей. А ты своими делами занимайся.
– Ты что! Мне неудобно!
– Неудобно спать на потолке, – припечатывает тетя, – что я, в конце концов, сестру родную из больницы забрать не могу? Тем более мы как раз планируем к знакомым на машине ехать, а на обратном пути заодно и старую ворчунью прихватим.
– Ну не знаю…
Я даже представить боюсь, что устроит мать, если за ней приду не я, а кто-то другой.
– Все, не обсуждается. Ты нас встретишь дома, все подготовишь без спешки. А мы Нину привезем в целости и сохранности.
В общем, я, наверное, и правда такая себе дочь, потому что в итоге соглашаюсь с ее предложением.
После разговора состояние такое нервное, возбужденное, что я никак не могу успокоиться. Мою и укладываю Кирюшу, а сама вместо того, чтобы тоже лечь спать, сижу на кухне. Составляю список того, что надо купить на новую квартиру, список того, что уже завтра начну перевозить.
Потом вспоминаю про посуду. Не везти же отсюда кружки с тарелками! Проще заказать в онлайн магазине. Лезу в интернет … и прихожу в себя на странице, принадлежащей невесте Вольтова!
Я даже не поняла, как тут оказалась! Просто временное помешательство. Затмение. Вот я смотрю кастрюльки, а вот уже таращусь на ухоженную физиономию Вольтовской зазнобы.
Как так-то?!
Хочу закрыть, но палец не слушается, и вместо того, чтобы нажать на крестик, начинает листать фотки. Там осень, серые дома и прочее уныние, с подписями типа «Как безлик мир без любви» и прочая дичь. А потом попадается ее наманикюренная лапка, но без кольца, и печальное «счастье длилось недолго».
Они разошлись что ли?
У меня аж переворачивается все внутри и мурашки толпой сначала вниз до самых пяток, потом обратно до макушки. И так несколько раз.
Может, просто поругались? Просто разлад в Сахарном Королевстве?
Я пытаюсь убедить себя, что у них лишь временные проблемы. Мне так проще. Ведь если они и правда расстались, и Вольтов сделал это из-за меня…
Глупости.
А сердце все равно сжимается и тянется к тому, кто однажды порвал его в клочья. Ненормальное оно! И я ненормальная. Потому что вместо того, чтобы все закрыть к чертовой бабушке, я продолжаю торчать там, а потом, все так же случайным, необъяснимым никакой логикой, образом перехожу на страницу к самому Вольтову.
Увы, тут меня ждет разочарование. У него давно нет новых фотографий, и никаких подтверждений о том, что они расстались, я не нахожу. Зато в какой-то момент, возле его аватарки загорается зеленый кружок, и я, как воришка, торопливо сбегаю, а потом и вовсе выхожу из соцсети.
Состояние становится еще более взвинченным. Я заставляю себя лечь в постель, но не могу заснуть. И когда на часах уже три, я все еще думаю о том, действительно ли они расстались, и если да, то что послужило для этого причиной.
На утро ожидаемо просыпаюсь в состоянии зомби. Кое-как плету Кирюхе две неровные косички и отвожу в сад, а сама возвращаюсь домой, заливаю в себя пару кружек крепкого свежесваренного кофе и приступаю к сбору вещей.
День незаметно пролетает в хлопотах.
Напихав десяток пакетов с вещами, я вызываю такси и отвожу все это на квартиру. Хорошенько убираюсь там. Мою полы, окна, протираю все шкафы, драю кухню и ванную комнату. Потом мчусь домой и собираю еще одну партию барахла. Это в основном детское – одежда, игрушки, всякие мелочи. У меня самой вещей мало, потому что я всегда была главным пунктом собственной экономии.
К тому моменту, как надо забирать Киру из садика, я похожа на свежевыжатое яблоко. Сил нет, язык заплетается, а она, как назло, бегает и просится на качели:
– Кирюш, может домой?
– Ка-че-ли!
– Дома мультики… Чайку попьем, – предлагаю без особой надежды, а она продолжает скакать вокруг меня и скандировать:
– Ка-че-ли! Ка-че-ли! Ка-че-ли!
– Зай, у мамы сил нет, правда. Давай…
– Я ее покачаю, – раздается у меня за спиной. От испуга я подскакиваю, зажимая себе рот рукой, чтобы не завопить. А сумка сползает с плеча и с глухим шлепком приземляется на асфальт.
Вольтов! Здесь! Смотрит на дочь и улыбается, а в руках у него плюшевый заяц с большим розовым бантом.
– Ты здесь… зачем? – я не могу сформулировать свою мысль. Только глазами, как умалишенная, хлопаю и таращусь то на бывшего, то на зайца. У обоих морды такие холеные, лоснятся. – Почему ты не предупредил?
Вкладываю в интонацию максимум возмущения, но оно пролетает мимо:
– Ты бы вышла, позвони я заранее? – голубые глаза серьезны, как никогда.
– Нет.
– Поэтому и не позвонил.
Надо прогнать его с детской площадки, пока Кира не заметила, но я торможу. У меня состояние близкое к шоковому.
Вспоминаю, как она рассказывала свой сон про папу и зайца. Не бывает такого!
И тут раздается счастливое:
– Зайка!
Кира несется к нам и с размаху врезается в Вольтова.
Если у меня просто ступор, то у Арсения точно паралич. Смотрит на меня, выпучив глаза, кажется, даже не дышит.
А я молюсь, чтобы Кира ничего не ляпнула про папу. Не объяснишь ведь потом, что она его во сне видела. Точно подумает, что я сама дочери все рассказала.
– Я тебя ждала.
Все пропало…
К счастью, она обращается не к самому Вольтову, а к зайцу. Ласково гладит по висячим длинным ушам, а потом прижимает к себе и смеется.
У меня сердце щемит от того, как мелкая радуется подарку от отца, поэтому отворачиваюсь. Торопливо смахиваю с ресниц внезапные слезы, моргаю быстро-быстро, и беру себя в руки. Где-то в закромах нахожу подобие улыбки и натягиваю ее на губы.
– Кирюш, – присаживаюсь рядом с ней, – дядя купил этого Зайчика для…
Вольтов не дает мне договорить:
– Да самой красивой девочки на свете. Для тебя.
Она снова смеется и кружится, прижимая зайца к груди. У нее столько мягких игрушек, но я ни разу не видела такой радости. И где, скажите на милость, справедливость в этом мире?
Я смотрю на Арсения с укором, а он нагло вскидывает брови, мол попробуй отними.
А как отнять, если ребенок настолько рад, и глазенки светятся от восторга? Я же не хладнокровное чудовище, не монстр, питающийся детскими слезами и отчаянием.
– Это запрещенный прием, – произношу, едва шевеля губами, но ему, кажется, плевать.
Он присаживается на корточки рядом с кнопкой:
– Нравится?
– Очень. Спасибо. – она девочка воспитанная. Благодарит от всей души, но потом решает, что за такого замечательного зайца одного «спасибо» мало и, подскочив, целует Арса в щеку. Клюет, как синичка и тут же смущенно отворачивается.
Вольтов улыбается, как дурак, которому фантиков надарили, а я ревную. Что она в нем нашла? Гад, предатель и вообще…
– Как назовешь его? – Арсений расспрашивает дочь, словно ему и правда интересно. Неосознанно тянет руки, чтобы убрать кудряшку, упавшую на лоб. Касается ребенка и тяжело сглатывает, будто дышать больно.
Она задумчиво хмурит лоб, закусывает пухлую губешку, а потом задает встречный вопрос:
– А тебя как зовут?
– Арсений. Можно Арс.
– И его зовут Арс, – и довольная тем, что смогла решить такой сложный вопрос, Кира бежит к качелям, чтобы покачать своего нового друга. А я без сил плюхаюсь на скамейку, рядом с детской площадкой.
Спустя десять бесконечно долгих секунд Вольтов опускается рядом. Упирается локтями в колени и исподлобья наблюдает за дочерью.
– Не стоило, – подаю слабый голос.
– Стоило.
– Не приучай ее к подаркам.
– Буду.
– Арсений! Ты потом исчезнешь, и что я буду делать?
Он переводит на меня суровый взгляд:
– Я никуда не пропаду.
– Уже пропадал, просто выкинул нас из поля зрения и дальше пошел.
– Теперь все будет иначе.
Я криво усмехаюсь:
– Поменьше красивых слов, Вольтов. Я им не верю. Я вообще никому больше не верю. Только себе.
Он морщится и снова оборачивается к дочери. Долго смотрит на нее, наблюдая за тем, как она возится с зайцем, потом горько произносит:
– Я бы никогда не отправил тебя на аборт. Чтобы между нами тогда не произошло, я бы не стал тебя к этому принуждать, совать денег в попытке откупиться и сбросить с себя ответственность. И мне до тошноты противно от того, что все так вывернули. Заставили тебя поверить, что я такой…
– Ты тоже поверил, что я…такая.
Удрученно кивает. И мне так тошно становится, так грустно.
– Ну что я могу сказать, не смогли, не справились. Наверное, не доросли до крепких отношений, раз позволили другим так легко развести в стороны.
– Я дорос, – совершенно спокойно произносит Вольтов.
– Поздравляю. Невеста у тебя красивая. Счастья вам, любви…
Арсений усмехается:
– Неа. Даже не пытайся.
– Не пытайся что?
– Избавиться от меня таким топорным методом. Все равно не уйду, – упрямо качает головой, – и нет никакой невесты. Уже нет.
Он говорит об этом совершенно спокойно, как о чем-то совершенно логичном и само собой разумеющимся.
– Зря. Хорошая девочка была. Красивая…
– Такая же ненастоящая, как и все остальное. Ее подсунули, а я … а не важно, – он с досадой отмахивается, и я чувствую в нем отблеск своих собственных эмоций. Ту же горечь, что разъедает меня изнутри. – да и нафиг мне девка, будь она хоть трижды красавицей, когда у меня уже есть…семья.
Я невольно прижимаю руку к груди. Давлю, чтобы унять ломоту в сердце:
– Не надо бросаться такими словами, Арсений. Это не игрушки.
– Никто не играет, Алин. Ты же понимаешь, что надо исправлять все, что они натворили…и я заодно с ними.
– Разве это возможно?
– Я врач. И я искренне верю в то, что пока живы, можно исправить все, что угодно. Было бы желание.
– А если я не хочу…
– Значит, мне придется сделать так, чтобы захотела. Вот и все.
Он замолкает, потому что к нам бежит Кира, а я по-прежнему прижимаю руку к груди, пытаясь договориться с собственным сердцем.
* * *
– Я еще раз говорил с матерью, – произносит он, спустя некоторое время, – там полный… бедлам. Раньше не догадывался насколько там крыша подтекает относительно моего будущего. Оказывается, у нее строгий план кем я должен стать и в какое время. С кем должен общаться, с кем детей делать и когда.
Я хмыкаю. Нас с Кирой в тех планах точно нет. Мы – досадная ошибка, которая тянула золотого мальчика вниз. И от которой предпочли избавиться.
– Рада за тебя, Вольтов.
У меня-то все проще. У моей матери только один план – не дать мне быть счастливой. А то вдруг ряха от радости треснет.
– Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Я до сих пор не понимаю, как мог поверить тогда. Словно песка в глаза насыпали. И не только в глаза. В мозги. Все как в тумане было. От ревности давился, а нормально поговорить не мог. Мне все казалось, что ты издеваешься. Думал ты врешь, вкручиваешь, корчишь из себя недотрогу… А ты и правда понятия не имела, о чем речь. Недоумевала, чего я к тебе со всякими глупостями пристаю, – он шумно втягивает воздух, потом медленно выдыхает, – Дурак. Надо было не гордого включать, а зажать тебя в углу и все высказать. Но я и подумать не мог… Все эти фотографии, чужие слова. Доказательства твое вины. Все выглядело так убедительно и гадко. Поэтому я просто слился.
Он замолкает. Я тоже не знаю, что говорить. Слишком неправильная ситуация, когда выясняется, что двое вроде как взрослых людей, оказались не такими уж взрослыми и умными, как о себе думали.
Я ведь тоже поверила, что он решил избавиться от меня. Откупился, сунув деньги на аборт. А как не поверить, когда своими глазами видела и купюры, и то, как он укатил с другой? И ни одного звонка с его стороны больше не было. Словно взял и отрезал.
Да еще мать науськивала, еще больше наполняя сердце горечью и разочарованием.
А у меня ведь был миллион возможностей сообщить ему о ребенке. Номер в черном списке – это не приговор. Я могла позвонить с другого, купить симку только ради этого разговора, могла написать на почту, связаться через его друзей. Могла фотку новорожденной Кирюхи послать.
Много чего могла, но не сделала.
Потому что тоже поверила. И тоже слилась вместо того, чтобы зажать его в углу и бросить в лицо все обвинения.
Стыдно перед самой собой. А еще больше перед Кирой.
Такие себе у нее родители. Разговаривать не умеют, отстаивать свое счастье тоже.
Зато бабушки отличные. Что одна, что вторая. Столько сил приложили, чтобы нас развести, и ведь добились своего. Мы не в месте, Кира не знает отца, от моей жизни так и вовсе осколки остались.
– Я хочу все начать сначала, – вдруг произносит Вольтов.
– Сначала не получится. Прошлое не стереть, и не перекроить заново.
– Попробуем. Хирург я, в конце концов, или нет. – Он вроде шутит, но я чувствую горечь в каждом слове, – а еще я хочу забрать вас отсюда.
У меня сжимается в груди.
– Тебе не кажется, что ты торопишь события?
– Возможно, но… – он жмет плечами, – хочу, чтобы вы рядом были. Не обязательно под одной крышей. Переедете в ту квартиру, где ты останавливалась. Вам там места хватит. Насчет Киры я договорился – ее примут в хороший сад, рядом с домом. С работой я тебе помогу…
– Не гони лошадей, Вольтов. Я еще только начинаю отвыкать от мысли, что ты мерзавец, беспечно отказавшийся от ребенка и сваливший в закат.
– Я знаю. И хочу это исправить. А на расстоянии это сделать сложно.
– Арсений…
– Хочу Киру видеть. Я столько пропустил…Тебе столько пришлось вытягивать одной…
Горечь разливается по языку.
– Столько же, сколько и любой другой матери-одиночке. Но я не одна, у меня есть Кира. Этого достаточно.
– А я? – смотрит напряженно, будто и правда не плевать, что я скажу.
– А тебя я пока не доверяю, Арсений. Прости.
– Не извиняйся. Заслужил, – морщится он, а я перевожу разговор на другую, не столь щекотливую тему.
– Как там матушка?
Арсений закатывает глаза:
– Все у нее отлично. В конце недели выпишу.
– Мне кажется, или я слышу нетерпение? Буянит?
– Пороху не хватает, – усмехается Вольтов, – но смотрит косо.
Я представляю, как сложно матери держать себя в руках. Она ведь не привыкла сдерживаться, а тут такое.
– Приедешь за ней?
– Тетка заберет, я буду встречать ее здесь.
– Жаль, я хотел предложить довезти вас.
Я представила нас троих в одной машине и нервно рассмеялась:
– Пожалуй не стоит. И это…сюда тоже не приезжай больше сюда.
Вольтов моментально мрачнеет:
– Алин…
– Я съезжаю от матери. Сообщением новый адрес пришлю.
Он ворчит, но улыбается:
– Я уж подумал, что избавиться от меня пытаешься.
– А у меня есть шанс это сделать?
– Ни единого.
Очень странно вот так сидеть с ним и разговаривать. Рядом носится Кира со своим новым зайцем, погода хорошая. И в душе проклевывается робкая надежда, а вдруг и правда все наладится? Вдруг это конец темной полосы и начало чего-то нового? Хорошего?
Мы гуляем еще час, потом Кира устает и просится домой. Я не приглашаю Вольтова, да он и не просится. Напоследок аккуратно обнимает дочь, торжественно обещая в следующий раз привести еще одного зайца. Кирюша радуется, а я всерьез начинаю опасаться, что скоро у меня дома будет целый крольчатник.
– До встречи? – поднимает на меня пытливый взгляд.
– До встречи.
Кажется, я буду с нетерпением ее ждать.
Глава 12
Настал день Х.
Начался он с уборки и телефонного скандала.
Скандал, конечно же, организовала маменька, увидев вместо меня на выписке Фаину. Она-то планировала устроить качественный вынос мозга, пока едем домой, напомнить мне о том, какая я отвратительная дочь и хорошенько подпитаться моими замученными эмоциями, а с сестрой такой фокус не прошел. Та мигом ее в машину засунула, ворчать запретила и вообще вела себя так, словно ничего не случилось, чем очень сильно раздражала.
В итоге мать позвонила мне, начала возмущаться, но предельного градуса достигнуть не успела, потому что телефон разрядился.
Я и рада. Спокойно хоть дела завершу.
По-настоящему плохой дочерью становиться не хотелось, поэтому я сделала все, чтобы возвращение матери домой стало комфортным. Все перестирала, убралась, еды наготовила на несколько дней. Спасибо, конечно, не скажет, но мне самой так спокойнее, да и с совестью удалось договориться.
Я все еще переживала из-за переезда. Оказывается, не так-то просто избавиться от чувства вины, когда его тебе столько времени насаживали. Даже в какой-то момент захотелось махнуть на все рукой, остаться и продолжать тянуть свою унылую лямку. Но потом представила как день изо дня буду без удовольствия приходить домой, как буду виновата все всем, начиная от подгоревшей каши и заканчивая мировым кризисом, как Кира будет смотреть на меня глазенками, полными слез, и спрашивать почему бабушка опять ее ругает.
Нет. Сама в этой западне на столько лет увязла, но малышку не дам ломать. Никакой вины за то, что у бабушки плохое настроение моя дочь испытывать не будет. Не позволю.
Становится легче, и сомнения, смутившие было душу, окончательно рассыпаются.
Все я правильно делаю. Моя жизнь – мои правила и решения.
Кира старается, рисует картинку к возвращению бабушки, аж язычок от усердия высунула.
– Очень красиво, – хвалю ее, рассматривая милый, кривоватый, по-детски непосредственный рисунок.
– Бабушке понравится?
– Конечно. Она очень любит твои картины.
Это неправда, но зачем ребенку о таком знать. Хочет рисовать для бабушки – пусть рисует. Это же от чистого сердца.
В районе обеда мне снова становится неспокойно, потому что от Фаины приходит короткое сообщение:
Подъезжаем.
Остаток свободного времени я буквально вишу на окне, выжидая, когда во двор въедет зеленая тётушкина шестерка. Но все равно оказываюсь не готова. Аж дергаюсь, когда она бодро и рычанием выныривает из-за угла и останавливается у подъезда.
Вдыхаю, выдыхаю, собираю в кулачок свои эфемерные бубенцы. Это моя жизнь и кроме меня никто ничего не сможет в ней изменить.
Мать еще хромает, а живем не на первом этаже, поэтому подъем занимает больше времени чем обычно.
– Бабушка идет! – радуется Кирюша, размахивая рисунком, – и тетя Фая идет!
– Идут, родная, идут, – я сглатываю, услышав из-за двери знакомые голоса.
Все, сейчас начнется.
Дверь открывается, и на пороге первой появляется Фаина:
– А вот и мы, – ставит на пол материну сумку и раскрывает свои объятия. Кирюша падет в них с размаху и громко смеется.
– Можно не шуметь? – тут же раздается недовольный голос матери, – голова и так раскалывается.
Мы с Фаей встречаемся взглядами, и она едва заметно кивает. Мол, держись, все будет хорошо. Я не уверена, но выбора нет.
– Привет, мам, – произношу миролюбиво, в ответ тут же получив брюзгливое:
– Что, трудно было поднять зад с дивана и самой приехать? Зачем надо было тетку старую гонять.
– Не старую, а в самом расцвете сил, – безмятежно поправляет Фая, – и никто меня не гонял. Я сама вызвалась. Не могла отказать себе в удовольствии, провести время с любимой сестрицей. А Алиночка тут пока дела делала.
– Алиночка…дела делала… – ворчит мать и, опираясь на трость, идет в свою комнату, – знаю я ее дела. В телефоне весь день сидела, да ересь всякую смотрела. Лучше бы ребенком занялась, а то носится тут как неприкаянная, верезжит.
К счастью Кира еще слишком мала, чтобы понимать обидные слова. К тому же отвлеклась на шоколадное яйцо, которое подарила ей двоюродная бабушка.
– Все Фай, спасибо за то, что довезла, дальше мы сами, – раздается из материной комнаты. Ей не терпится выпроводить лишние уши и устроить настоящий скандал. Шутка ли, месяц в больнице – ни поругать ни с кем в свое удовольствие, ни командирский голос включить.
– Еще чего. У вас так вкусно пирогом пахнет, а я голодная, – тетя подмигивает мне и разувается.
– Давайте обедать, – я благодарно улыбаюсь и зову всех на кухню.
Руки немного подрагивают, пока накладываю суп. Собираюсь силами, для сложного признания.
– Опять не досолила! – мать недовольно возит ложкой по тарелке, – у нас в стране не хватка соли?
– У нас нет. У тебя да, – тут же реагирует Фая, – забыла, что врач запретил тебе есть соленое?
Мать багровеет:
– Да что это за врач такой! Одно название. Бездарь, развратник и алкоголик.
– Он хороший хирург, – глухо произношу я, – и руки у него золотые.
– Ерунда.
– Конечно золотые, раз такую калошу старую сумел залатать, – тут же подхватывает тетя.
– Фай, а тебе еще не пора? У тебя дел, наверное, невпроворот. А мы тебя задерживаем…
– Пфф, глупости. К тому же Костик мой к друзьям решил заскочить, так что до вечера я совершенно свободна. А потом мы с девочками вместе пойдем. Да, Алин?
Она подталкивает меня к разговору. Пора.
– Конечно, тетя Фай, – улыбаюсь едва послушными губами, зная, что сейчас случится неминуемый взрыв.
И маменька не подводит:
– Не нашлялась что ли пока меня дома не было? Опять куда-то собралась?
Я поднимаю на нее твердый взгляд и спокойно произношу:
– Домой.
Она сначала не понимает, о чем речь, хмурится:
– Опять к какому-нибудь никчемному уроду? Мало тебе одной нагулянной?
– Нина! – голос Фаи становится непривычно жестким, – следи за словами.
– Я разве в чем-то неправа? Ты вообще не суйся! Это наши семейные дела…
Я поднимаю ладонь, жестом пресекая их перебранку. Внутри пусто. Только звенит обида. С меня хватит:
– Мы с Кирой съезжаем на квартиру.
Мать удивленно распахивает глаза, но быстро берет себя в руки:
– Надо же, съезжает она…мечтательница…
– Я уже сняла жилье рядом с новой работой. Татьяна Семеновна ведь доложила тебе, что я ухожу из их компании?
– Да! Она уже рассказала мне, какая моя дочь – дура неблагодарная. Хорошую стабильную работу променяла на не пойми что!
– Это мой выбор, – скупо отвечаю я, – и обсуждать его не собираюсь. Как и наш переезд. Вещи я уже перевезла.
– Вот значит, как заговорила. Что ж иди. Только обратно потом не просись. Я квартиру найду кому завещать, а ты сколько угодно по притонам съемным можешь скакать.
Ее уверенность в том, что родители имеют право диктовать любые условия взрослым детям на основании квартирного вопроса, просто убивает.
– Как скажешь, – покорно соглашаюсь и продолжаю есть.
До нее доходит, что я не собираюсь отступать, и что ее запугивания не имеют должного эффекта, поэтому резко меняет тактику. От угроз переходит к чувству вины:
– Правильно. Мать из-за тебя ногу сломала и теперь хромать будет незнамо сколько. А ей хоть бы хны. Свободы, видите ли, захотелось. Иди, давай! Иди!
– Я буду приходить к тебе по выходным. Помогать по дому, убираться, готовить есть. Если что-то потребуется я – привезу. К тому же у нас в городе есть доставка.
– Сама сходит, – вставила свои пять копеек тетя Фая, – молодой врач в центре сказал, что надо ногу расхаживать, а не сиднем сидеть. Так что потихоньку, полегоньку справится.
– Вот значит как? Все продумали уже?! – маменька начинает буянить.
Говорит так громко, что Кира вздрагивает и сдвигается ко мне, непроизвольно ища защиты. Я обнимаю ее и целую в кудрявую макушку.
– Не кричи, ребенка пугаешь!
– Хватит мне рот затыкать! – хлопает ладонью по столу, – или в моем доме с моим мнением уже не считаются?
– Кирюш, иди мультики посмотри, – я тихонько подталкиваю дочку к выходу.
– Идем, зайка, – Фая поднимается и протягивает ей руку, – я тебе включу.
Дочка сползает со стула, настороженно смотрит на раскрасневшуюся злую бабушку и бочком выходит из кухни, а та на нее даже внимания не обращает. Никогда не обращала!
– Значит, так! – включает командира, – Отказываешься от этой дурацкой квартиры, звонишь Татьяне Семеновне и, если потребуется, на коленях умоляешь ее, чтобы замолвила за тебя словечко перед начальником…
– Нет, мам. Не стану. Ни отказываться от переезда, ни ползать на коленях перед твоими шпионками-подругами. Я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Я просто ставлю тебя перед фактом. Мы съезжаем. Точка.
– И что дальше? Будешь скакать по съемным койкам? Скурвишься? Этим ты собираешься заниматься?
Скриплю зубами, потому что мое терпение уже на исходе. Я все еще пытаюсь быть вежливой и сдержанной, но черт…как же это сложно.
– Я собираюсь работать и строить нашу с Кирюшей жизнь.
– Да ничего у тебя не получится! Помню я, как ты уже строила свою жизнь. Строительница хренова! Со свистом из универа вылетела…
Меня все-таки цепляет:
– Ты имеешь в виду тот случай, когда ты договорилась с мамашей Арсения? Чтобы она меня опозорила на весь мир, добилась моего отчисления из универа, а потом якобы конвертик от Вольтова передала? Этот провал ты имеешь в виду? Так он не мой, мам. Он твой. Это ты мою жизнь перекроила, и все мои мечты и старания в унитаз спустила. Ты!
Она краснеет, но не от смущения или сожалений, а от злости:
– Да как ты смеешь обвинять меня!
– Мам, хватит. Арсений разговаривал со своей матерью, и она ему во всем призналась. И в том, как меня подставляли, чтобы с позором из универа вылетела. И в том, как вы договорились – она тебе денег, а ты взамен меня увозишь из города.
– Врет она! Карга старая! Сама над своим сосунком тряслась, а на меня все свалить решила?! Ты спасибо должна сказать за то, что я тебя от такой свекрухи спасла. Она бы тебя давно сгноила, да под первым кустом закопала, – Мать как всегда непробиваемая. Находит кого обвинить в своих грехах, и даже не думает извиняться.
– А ты меня не сгноила? Не загнала в самый угол? Ведь ни шага ступить без твоего ведома нельзя, ни вздохнуть. Шаг вправо – хамка и неблагодарная дочь, шаг влево – никчемная неудачница и проститутка? Так ведь ты считаешь? И что я должна постоянно возле твоей юбки сидеть, ни с кем не общаться, подыхать на нелюбимой работе и не высовываться? Да что там работа! Я улыбаться не должна, даже если анекдот услышу. Разве не так? – я завожусь все больше и больше. Столько держала в себе, столько копила, что теперь плотина не выдерживает и трещит под напором эмоций.
Хотела поговорить и мирно разойтись, но сейчас понимаю, что ни черта не выйдет. Мне нужно во всем разобраться и поставить точки над и, даже если после этого останется выжженное пепелище.
– Да что за хамка такая…
– В чем дело? Правда глаза режет? Ты ведь изначально была против моего поступления, и всеми силами старалась помешать. Только не все по плану пошло, да? Деньги я тебе не отдала, от ребенка не избавилась… Кстати, тот конверт, я Вольтову вернула.
Мать белеет, гневно трепеща узкими ноздрями, шипит:
– Как была дурой, так и осталась! Нагуляла не пойми от кого и оставила! Избавляться надо было, а не мозги выносить! Всем бы легче было, а теперь на всю жизнь по рукам-ногам будешь связана. Еще пожалеешь сто раз о том, что оставила. Вот увидишь.
Это чудовищные слова, но она о них не жалеет. Смотрит на меня, не скрывая ненависти, и я внезапно понимаю простую, до тошноты некрасивую истину:
– Пожалею? Так же как ты жалела о том, что оставила меня? Да, мам?
Она фыркает и отворачивается, а у меня стынет в груди. Я всегда думала, что она просто такая…ворчливая, холодная, отстраненная. Просто, потому что характер такой, жизнь такая. И даже те обидные слова, которые она бросила мне в больнице, после признания о том, что отец жив, я оправдала болезнью. А сейчас до меня дошло, что это не просто фраза, брошенная в запале. Я и правда всю жизнь ей мешала. Она лежала перед сном в своей кровати, смотрела в потолок и думала о том, как хорошо было бы жить, не путайся я под ногами.
А теперь мстит за то, что мешала ей жить в свое удовольствие, и до дрожи боится, что это получится у меня, что в отличие от нее я стану счастливой.
Ледяная корка внутри меня ширится. Так холодно мне еще никогда не было – легкие стынут, сердце едва дергается, и зуб на зуб не попадает.
– Не передергивай мои слова, – чопорно отвечает мать. Сожаления в голосе – ноль. Она до сих пор уверена, что все делала верно, что она в своем праве, а дочь обязана молчать, все глотать и делать, как скажет родительница, – я уже пожила. Опыта у меня побольше, чем у такой профурсетки, как ты…
– Это только твой опыт, – внезапно вмешивается Фаина.
Я даже забыла, что тетя у нас. А она все это время была рядом и слышала каждое наше слово. И почему-то за весь этот бедлам становится стыдно мне, а не матери. Той вообще пофигу:
– Фая… – предупреждающе начинает мать, но ее слова разбиваются о жесткий взгляд сестры.
Я никогда не видела тетку такой. Всегда добродушная, румяная, сейчас она была бледна, как смерть, и от улыбок не осталось и следа.
– Заткнись, Нина! Просто закрой свой поганый рот, пока я тебе по щекам не нахлестала. Это твой опыт, и не надо переносить его на девчонку. То, что тебя беременную когда-то бросил козел – это только твоя история. И тебе с ней жить. Не пытайся переложить свои обиды на ее плечи.
– Никто ничего не перекладывает. Все мужики одинаковые! Козлы, м***чье штопанное! – мать покрывается красными пятнами, глаза бешено блестят, – им всем только одно надо! А потом на помойку, в расход. Женятся на какой-нибудь восторженной девственнице, а ты одна, как проклятая, с его ребенком на горбу. Никому ненужная, потому что с нагулянным хвостом.
Обида все еще кипит в ней. Причем не только на моего горе-папашу, но и на меня. В большей степени на меня. Ведь это я была день ото дня рядом и мешала ей найти свое женское счастье.
– И да! Она обязана мне! Всем! И самое малое, что она может сделать – это не мотать мне нервы на старости лет, и делать, что ей говорят. Разве я много прошу?
Она реально не понимает. Смотрит на нас так, будто мы две идиотки, которым приходится объяснять очевидные вещи.
Я открываю рот, но Фаина не дает мне и слова сказать. Жестом останавливает, и цедит по слогам, не отводя убийственно холодного взгляда от моей матери.
– Алина не должна сидеть подле тебя, выполнять твои маразматичные капризы…
– Это ее обязанность! Я ее рожала, задницу ей подтирала. Отказывалась от всего… А могла жить припеваючи. Замуж нормально выйти, детей в браке завести.
