Текст книги "Бывшие. Врачебная Тайна (СИ)"

Автор книги: Маргарита Дюжева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 3

По возвращению домой ожидаемо началась нервотрепка.

Стоило только тете Фае переступить через порог, и мама как с цепи сорвалась. У нее сразу обострились даже те болячки, которых отродясь не было. И давление, и сердце, и почки. И голова, и мягкое место, как говорится.

Я должна была носить ей таблетки, воду, бульон, тапочки в зубах. Постоянно стоять с опахалом возле кровати и при этом работать, драить дом, бегать по магазинам, и строго настрого следить за тем, чтобы Кирюша не мешала.

Ей светил телевизор, если я вечером что-то хотела посмотреть, и было слишком громко, даже если я ставила на самый минимум.

Если я вдруг брала в руки книгу, то тут же натыкалась на недовольный взгляд и ядовитое:

– Лучше бы делом занялась!

После поездки на концерт у меня и так сил не было, а теперь их остатки по капле утекали сквозь пальцы.

Я чувствовала себя на грани, чувствовала, что еще немного и сорвусь. А тут еще Юля, сама того не подозревая, снова подлила масла в огонь.

Мы созваниваемся с ней на выходных, и она, едва успев поздороваться, тут же начинает возмущаться:

– Ты представляешь, у него невеста есть!

Я чищу картошку и держу телефон, прижав его ухом к плечу:

– У кого? У Руслана?

– Да какой Руслан?! У того врача.

Нож со шкуркой замирает в воздухе.

– Не понимаю, о ком ты…

– Алин, не тормози. Я про врача в травмпункте! У него невеста есть. Хотя, чего я удивляюсь, – тяжко вздыхает она, – такой шикарный мужик просто не может быть один. Вокруг него, наверняка, толпы вьются. Она еще красивая такая, ппц просто. Я в соцсети нашла. Волосы, кожа, ногти. Вся такая холеная, дорогая. Не то что я – «мамкина красотка». Обидно даже.

У меня пересыхает в горле:

– Да какая разница. Не плевать ли что там происходит в личной жизни у какого-то докторишки.

Мне вот плевать. Плевать!

– Не какой-то докторишка, а самый охрененный врач из всех, что я видела за свою короткую жизнь.

Меня потряхивает, но приходится взять себя в руки, потому что на кухню выползает мама.

– Сколько можно трещать? – недовольно кривится, будто я только и делаю, что болтаю по телефону, – голова уже раскалывается.

Она наливает стакан воды, но не уходит. Смотрит в окно, но я-то знаю, что слушает. Мама уверена, что иметь право влезать во все: в мои дела, в мои разговоры, во все уголки моей и без того скучной жизни.

Я делаю вид, что не понимаю этого и хватаюсь за следующую картофелину, а в телефоне по-прежнему томно вздыхает Юлька:

– Я уже нафантазировала себе, как сниму гипс и приеду к нему, чтобы поблагодарить. Приглашу на ужин, который плавно перейдет в утреннюю чашечку кофе.

– Нашла о ком фантазировать, – бубню, едва справляясь с ножом в руках. Он гуляет во все стороны и норовит врезаться в палец.

– Я не понимаю, почему он тебе не понравился. Такие глаза, такие руки, а голос…

– Голос, как голос.

– Да ну тебя, Алинка. Неромантичная ты.

– У меня нет времени на романтику.

– Ну и правильно. Нечего фигней всякой заниматься. Вот дочь вырастишь, замуж выдашь, сама на пенсию уйдешь, там и разгуляешься, – прикалывается Юля. – Найдешь себе старого пердуна и будете друг другу томно мерить давление и ставить уколы. Если, конечно… мама разрешит.

Мама в этот момент смотрит на меня, не отрываясь, как коршун. Слышать, о чем идет речь она не может – громкость на минимум, но то, что я не завершила разговор по первому слову, ее раздражает.

– Непременно все так и будет, – кое-как отшучиваюсь.

Мои улыбки матери тоже не нравятся, поэтому она сразу влезает:

– Заканчивай.

То, что стоять над душой и мешать разговору – это по крайней мере неприлично, она не задумывается. Для нее единственный правильный вариант, это когда дочь по первому же требованию откладывает все свои разговоры и дела.

Меня убивает все это. Я устала. А новость про невесту Вольтова и вовсе впивается под ребра острым шипом.

Не хочу об этом думать, но думаю.

– Ладно, я поняла, – наигранно вздыхает Юля, – разговаривать с тобой на тему неразделенной любви бесполезно. Ты – дама стойкая и на всякие глупости не размениваешься. Пойду лучше почешу спицей под гипсом, сил нет терпеть!

Видела бы она, как стрясет эту стойкую даму прямо сейчас.

– Удачи.

Стоит мне только отложить телефон, как мама тут как тут:

– С кем говорила?

– С Юлей.

– И зачем тебе названивает эта тунеядка? Делать ей нечего?

– Она моя подруга, мам. Мы просто болтали, – голос звенит. Я склоняюсь над ведром с очистками, чтобы она не увидела моего пылающего лица.

– Нашла с кем болтать! Она и двух слов нормально связать не может. Да и что за разговоры такие про романтику? Заняться больше нечем, кроме как всякие непотребства обсуждать?

Я не выдерживаю:

– Мам, хватит, а?! Ты из меня монашку что ли пытаешься сделать? Об этом не говори, то не делай. У тебя не возникает мыслей, что я – человек взрослый, и что у меня может быть какая-то своя личная жизнь?

– Вон, твоя личная жизнь в комнате храпит, – кивает, подразумевая спящую после обеда Киру, – ты тогда тоже говорила, что взрослая. А в итоге вернулась с хвостом, а мне теперь тащи вас обеих… А у меня, между прочим, сердце слабое.

– Таблетку выпей, – откидываю нож в раковину, – и ляг поспи…

– Понятно, – она поджимает губы, – из-за подруженек своих мать родную гонишь. Ну-ну, смотри, как бы потом жалеть не пришлось. Близок локоток, а не укусишь.

И уходит с кухни с видом оскорбленной королевы, а я, едва держась на ногах, опираюсь на столешницу. Мне плохо. Не физически, а морально. Воздуха не хватает.

Хочется все бросить и бежать до тех пор, пока не упаду на землю без сил. Устала.

– Соберись, тряпка, – шиплю на саму себя и начинаю готовить ужин.

Уже ночью, когда все домашние засыпают, я залезаю в соцсети. Просто так, чтобы полистать ленту, посмотреть, что написали друзья, но почему-то оказываюсь на странице Вольтова.

Меня будто сам черт за руку туда ведет.

Арсений никогда не был фанатом онлайн жизни, поэтому фоток у него мало. Но и тех, что есть хватает для того, чтобы у меня началась депрессия.

На последнем снимке рядом с Вольтовым девица, от одного взгляда на которую пышным цветом расцветают комплексы. Ухоженная, дорогая, уверенная. Макияж такой будто и нет его совсем, и нюдовые идеальные ногти.

Я невольно опускаю взгляд на свои, обрезанные под самый корень, и краснею, хотя вроде, как и не перед кем. Разве что перед собой, потому что давным-давно забыла, что такое баловать себя. То игрушки с одеждой дочери покупаю, то что-то в дом.

А ведь я красивая… И раньше была, и сейчас, просто забыла об этом. И напомнить некому…

Перехожу на страницу к этой девушке, а там фотка с кольцом на ухоженной лапке и десятки комментариев из разряда «молодцы», «наконец-то», «вы прекрасная пара».

И вроде должно быть наплевать, а больно. И обидно.

Рядом ворочается Кирюша, словно чувствуя мое состояние.

– Спи маленькая, спи, – я укрываю ее, целую в теплый нос, а у самой ком поперек горла, – все будет хорошо.

Ночью мне снятся жуткие сны. Мне постоянно то больно, то стыдно, и давит чувство того, что я несчастна. И по утру раскалывается голова. Я кое-как улыбаюсь Кирюше, которая болтает как заведенная, рассказывая про садик, в пол-уха слушаю мамины планы о том, что надо будет сделать вечером, когда вернусь с работы. И так тошно, что словами не передать.

И на работе все серое.

А за окном лето, люди гуляют, улыбаются. У каждого полно своих хлопот и проблем, но есть время и на себя. Почему же у меня его нет?

Или я сама его себе не даю?

Снова вспоминаю девицу Вольтова и во мне что-то ломается.

– Лидия Степановна, мне во второй половине дня уйти надо.

– Куда уйти? – тут же возмущается начальница, – работы невпроворот!

Ее всегда невпроворот. И вчера, и сегодня, и завтра.

– У меня отгул есть. Я его возьму.

Обычно я отгулы оставляла на тот случай, если дочка заболеет. Мать не слишком-то рвется с ней сидеть, боится заразиться, да и больничные по кошельку бьют. Но не в этот раз.

Я ухожу с работы с чистой совестью и делаю то, что давным-давно не делала. Иду в салон – самый простой и недорогой, но я настолько одичала, что даже это воспринимается, как королевская роскошь.

Делаю светлый маникюр, стригусь, гораздо короче, чем обычно – волосы едва касаются плеч, прямая челка, крашусь в шоколадный. И когда разворачивают лицом к зеркалу, попросту не узнаю себя.

Другая.

Мне даже кажется, что, когда иду по улице, попадающиеся навстречу люди больше улыбаются.

А уж когда Кира, моя маленькая честная кнопочка, восторженно трогает блестящие пряди и шепотом произносит:

– Ты такая красивая, мамочка…

У меня просто обрывается внутри.

Я чувствую себя если уже не королевой, то принцессой точно.

До того момента, как прихожу домой.

– Ну и что ты с собой сделала? – сходу спрашивает мать.

У меня под вечер такое благостное настроение, что я даже теряюсь от ее наезда:

– Тебе не нравится?

– Ты себя в зеркало видела?

– Видела. Вроде хорошо. И в салоне сказали, что мне идет.

– Ну раз в салоне сказали, то да. Конечно, хорошо, – выплевывает она и, сокрушенно качая головой, уходит на кухню.

А мы с Кирой остаемся в прихожей. Она жует рогалик, я чуть не реву.

Обидно до жути.

Когда садимся есть, мать все никак не уймется. Посмотрит на меня и тут же тут же вздыхает. Да еще комментарии отвешивает.

– Это же надо…натворила… Теперь нос торчит… Шеи нет совсем… А лоб? У тебя красивый высокий лоб, а ты его челкой прикрыла… Раньше так хорошо было, наверх крендельком забрала и ничего не мешает, а теперь что?

Я снова вспоминаю девицу Вольтова. Интересно, ее дома так же поддерживают? Так же говорят, что кренделек на макушке – это самый шик?

С каждым материным словом настроение все ниже, но упрямство все выше.

– Главное, что мне нравится.

– Конечно, мать-то ведь – насрано и в жизни ничего не понимает. С ней считаться не надо, – она тут же заводит свою любимую пластинку и демонстративно поднимается из-за стола.

– Куда бабушка пошла? – спрашивает Кирюша, хлопая длинными ресницами.

– Отдыхать. Устала очень.

Я тоже устала. Не физически, морально. И отчетливо понимаю, что пора в этой жизни не только челку выстригать, но и что-то менять более кардинально. Иначе в один день можно очнутся уставшей, никому ненужной теткой, у которой в жизни ничего кроме кренделька на башке и не было.

Мне не по карману съехать от матери, да и бросить ее не могу, но вот с остальным надо разбираться.

И перво-наперво я решаю заняться работой. Закрываюсь в комнате, включаю Кире мультики, а сама звоню Юле и Ольге, чтобы они имели меня в виду, если у них появятся вакансии. На всякий случай регистрируюсь на сайте работодателей и рассылаю резюме.

Потом делаю то, чего вообще от себя не ожидала. А именно – соглашаюсь пойти в кино с приятелем. И даже нахожу няню на эти два часа, прекрасно зная, что мать откажется сидеть с Кирюшей.

Ничего, выкручусь. Молодая, сильная, здоровая. Пора выгребать из той ямы, в которую я свалилась.

Вот так Вольтов и его зазноба, спровоцировали мои изменения.

И я даже предположить не могла, к чему это в конечном итоге приведет.

Глава 4

Мама по четвергам всегда ходит к соседке «на чай».

На самом деле они занимаются тем, что промывают кости соседям, а заодно собственным детям.

У тети Лены сын – тунеядец. В сорок лет у него ни работы, ни семьи, ни детей, но он уверен, что это лишь оттого, что кругом дуры, которые не в состоянии оценить его великолепие, и идиоты, которые не хотят ему платить столько, сколько он заслуживает.

Поэтому он перебивается случайными заработками, но в основном лежит на диване и смотрит сериалы, а мать его обстирывает, готовит и убирает, но при этом старательно бдит за тем, что на ее сокровище не покусилась какая-нибудь распутница. И только по четверговым чаепитиям жалуется матери на свою незавидную женскую долю.

Мать тоже жалуется. На меня. Потому что я тоже тунеядка, делать ничего не хочу, и стоит только отвернуться, как тут же бегу на танцульки и разврат, а она – святая женщина воспитывает мою дочь. Интересно, когда только успевает?

В общем, по четвергам они изливают друг другу душу, рассказывают сплетни, собранные за неделю и пока все не обсудят, мать можно домой не ждать.

Поэтому я с чистой совестью собираюсь на прогулку. Это даже свиданием нельзя назвать, потому что изначально мой настрой далек от романтики. Я просто хочу в кино, просто пообщаться и хоть немного времени украсть для самой себя. Няня готова и ждет, когда я приведу к ней Кирюшу.

Все складывается хорошо, и мне даже кажется, что вечер будет удачным, но, как всегда, случается какое-то «но».

Мама приходит домой, гораздо раньше, чем я планировала.

– Ты представляешь, что эта дура удумала? – начинает она прямо с порога, а я сижу в комнате с одним накрашенным взглядом и боюсь шевельнуться, – учить жизни меня решила! У самой образование восемь классов, а туда же.

Ё-моё…почему они решили поругаться именно сегодня?! Именно в тот единственный день, когда я категорически против этого.

– Чего дверь прикрыла? – мать бесцеремонно заходит в мою комнату.

О том, что надо стучаться и что у каждого человека существует своя приватная зона комфорта, она не задумывается. Ей вообще на это плевать, если только речь не заходит о ее собственном комфорте

– Ты зачем малюешься? На ночь-то глядя? Делать что ли нечего?! Иди умывайся.

Тон такой, будто не со взрослой дочерью говорит, а с бестолковой малолеткой.

– Меня в кино пригласили, – я снова отворачиваюсь к зеркалу и продолжаю красится, хотя рука противно дрожит.

Мама замирает у меня за спиной. Я только чувствую, как ее взгляд прожигает насквозь.

– Какое еще кино? – рявкает она. – с кем?

– С другом. Ты его не знаешь. Насчет Киры не переживай, я договорилась, с ней посидят, – ставлю перед фактом, предвосхищая ее главный козырь, – я недолго. Фильм идет всего два часа.

Мама с минуту молчит, хватая воздух ртом, а потом взрывается гневной тирадой:

– Договорилась?! Дочь скинула не пойми куда, а сама на бл. ки побежала?

– Мама!

– Что мама?! Уже взрослая девка, третий десяток, а все думает не головой, а другим местом. Что тебе заняться дома нечем? Так я мигом дело найду, – подлетает к шкафу и распахивает его, – срач кругом!

Просто берет и сметает все с полки на пол.

– У матери давление. Что угодно в любой момент случиться может, а ей опять по мужикам скакать приспичило! Мало тебе прошлого раза было? Когда попользовали и бросили? Еще захотелось? Или снова решила приплод в подоле притащить?

– Мам, – у меня от негодования срывается голос. – я просто иду в кино. Какой приплод? Какие бл. ки?

– Такие! Тебя ни на миг без присмотра оставить нельзя, тут же хвост перед первым встречным задираешь.

Уму непостижимо.

Я закидываю тушь в косметичку, а саму косметичку в ящик. Руки ходуном, внутри вообще не пойти что.

– Ты посмотри, как намалевалась, – мать всплескивает руками, – ну вылитая шалава.

На мне только тушь, дымчатый карандаш по линии ресниц и немного румян. Шалава…

– Немедленно умойся! Позорище! – прикладывает пальцы к вискам, будто у нее раскалывается голова. – Тьфу…глаза б мои не смотрели!

Мне обидно до тошноты.

– Выросла на мою голову… Ни мозгов, ни сообразительности. В голове одни мужики! Что за дурак в кино пригласил? Почему я его раньше не видела? Или вы с ним тайком…по подворотням…

– Мама! – я уже рычу, – хватит меня оскорблять.

– Вон как заговорила. Бесстыдница! Оскорбляют ее бедную, – она брезгливо морщит губы, – а как ты меня оскорбляешься своим поведением? Об этом ты не подумала.

– Я просто хочу сходить в кино.

– Никаких кино! Смывай эту грязь и делом займись.

Мое терпение окончательно истощается, вытягиваясь в тонкую нить, и со звоном рвется.

– Не буду я умываться. И отменять ничего не буду. А дела подождут.

– Нет, ты отменишь! – она переходит на повышенный визгливый тон, – пока живешь в моем доме, будешь делать, как я тебе говорю.

Прикрываю глаза, выдыхаю, и уже ни в чем не сомневаясь, произношу:

– Значит, я больше не буду жить в твоем доме. Завтра же съеду на съемную квартиру.

Она явно не верит:

– А почему не сегодня? Собирайся, иди! – указывает на дверь.

– А сегодня я не могу. У меня кино.

Она тут же заводится еще сильнее:

– Мерзавка! Ни благодарности, ни уважения!

На ответное уважение рассчитывать не приходится. И я понимаю, что все, хватит.

– Я не шучу, мам. Раз мы так тебе мешаем, и ты считаешь меня позорищем, помешанном на гулянках, то завтра мы с Кирой съедем.

У нее дергается щека

– Да куда ты пойдешь? У тебя денег-то отродясь не водится! Или натурой платить будешь?

– Не переживай, разберусь. Небольшой НЗ у меня есть, работу новую я уже ищу.

– Сдурела?! Хорошее место на абы что променять? Совсем меня в гроб загнать хочешь?

– Нет, мам. Я просто хочу жить самостоятельно, а не по твоей указке.

– Нет, это просто невыносимо! Где мои капли! – она несется к себе в комнату, а меня трясет так, что едва стою на ногах.

Жизнь трещит по швам, страшно до одури. Но…я готова. Я справлюсь. Смогу…

И тут раздается грохот. А следом за ним матерены стоны.

– Ой…ой-ой-ой! Больно.

Моментально забыв обо всем, я бегу к ней в комнату.

– Мама!

Она сидит на полу, обхватив ногу, и стонет во весь голос. Рядом перевернутый табурет.

– Из-за тебя все! Неблагодарная, – отпихивает мои руки, когда пытаюсь ее поднять, – в могилу решила меня свести.

– Зачем ты полезла? Сейчас врача вызову…

– А тебе не все равно куда я полезла? Не надо никаких врачей. Иди к своему членоносцу, а я сама справлюсь. Как всегда!

Конечно, я никуда не иду. Трясущимися руками набираю номер Коли и, извинившись, говорю, что придется перенести наш поход в кино.

Он расстроился. Я тоже, но иначе никак.

– Все, я остаюсь, – вернувшись в комнату, сообщаю матери.

– Не надо мне одолжений. Иди куда хочешь, – она гордо вздергивает нос, но в глазах проскакивает удовлетворение

Не мытьем, так катанием она добилась своего и заставила остаться.

Я чувствую себя гадко. Смесь жалости и раздражения неприятным месивом булькает в груди. Понимаю, что манипулирует, но сказать «иди на фиг» не могу. Воспитание не позволяет, язык не поворачивается, да и к тому же ей действительно больно.

– Поднимайся.

Она сначала возмущается, что никому не нужна, всем на нее насрать, поэтому будет сидеть на полу, пока не околеет. Однако ей это быстро надоедает, потому что пол жесткий и по нему вольготно гуляет сквозняк.

– Сама встану, – снова включает гордую и отбивает мою руку, но, когда пытается подняться, ойкает и неуклюже валится на пол.

Левая нога начинает опухать и на глазах наливается синевой.

Тут маменьку перекашивает:

– Да, что же это… Да как же это…ой-ой-ой… звони в скорую, срочно!

Если до этого она была полна оскорбленного достоинства, то теперь в голосе звенит явный страх. Она себя любит и бережет, а тут такое.

Ну и конечно во всем снова была виновата я.

– Довела мать! Из-за тебя переломалась вся! – стонет она со слезами на глазах, – я лучшие годы потратила на то, чтобы поднять ее на ноги, а она вон как отплатила.

Зачем она полезла на этот несчастный табурет, я ответа так и не получила. Но, что-то нехорошее, какая-то гадкая часть меня нашептывала, что все это было сделано специально, лишь бы я осталось дома

Не хочется в это верить, все-таки мать… разве мать может опускаться до такого?

– Что стоишь, как истукан?! Любуешься на то, что натворила. Лед неси!

А может и может…

Скорая приезжает на удивление быстро. Врач – женщина лет сорока пяти, проворно осматривает ногу, не обращая внимания на маменькины стенания.

– Скорее всего перелом со смещением. Нужен рентген.

Мать покрывается красными пятнами, бросает на меня злой взгляд, будто это я сама лично об колено ломала ее конечность и беззвучно бурчит:

– Из-за тебя все.

На душе погано так, что словами не передать.

– Как вас угораздило? – интересуется врач, делая пометки в стареньком, потрепанном блокноте.

Мать морщит нос:

– Хотела с верхней полки достать кое-что. Табуретка… – снова взгляд на меня, – подвела.

– Голова вас подвела, – тетка суровая и за словом в карман не лезет, – должны понимать, что в вашем возрасте беречься надо. А все туда же!

Мама терпеть не может, когда кто-то говорит про ее возраст, поэтому краснеет еще сильнее. Но врач мигом гасит все попытки развести скандал.

– Спросите, кто из соседей сможет помочь. У нас носильщиков нет.

Пришлось мне бежать.

Тетя Лена – подруженька мамина, сынка своего не отпускает:

– У него спина болит. Нельзя тяжести поднимать. И изжога может обостриться.

В это время сорокалетний детина появляется у нее за спиной с тарелкой супа, хлебая его прямо на ходу.

– Алин привет, – шамкает, махнув мне куском хлеба, – в гости забегай.

И уходит в комнату, хотя прекрасно слышал, зачем я пришла.

В итоге мне удается договориться с мужчиной с пятого этажа, и еще одним с четвертого. Они соглашаются донести мать до кареты скорой помощи.

Я с ней и всю дорогу слушаю о том, какая я плохая, неблагодарная дочь. Что папашины гнилые гены не раздавишь, и они где угодно вылезут.

Это еще одна любимая тема для упреков. Папашины гены. Он ушел еще до моего рождения, но маменька до сих пор при каждом удобном случае поливала его помоями.

В больнице ее пересаживают на каталку и увозят на обследование, а я остаюсь в коридоре. Опускаюсь на лавку, прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза.

Везет мне последнее время на такие развлечения. То с Юлькой в травмпункте, то с матерью здесь. Я даже невольно оглядываюсь по сторонам, поджидая, а не вывернет ли Вольтов из какого-нибудь закоулка.

Увы. Его здесь не нет. В нашей дыре вообще ничего нет. И даже ортопедическое отделение в больнице оказывается закрытым на ремонт.

К тому же нас поджидает еще один неприятный сюрприз.

Рентген показывает не только сложный перелом со смещением, но и деформацию костной ткани о которой мы раньше не знали.

– Вам нужна не только вытяжка, но и консультация хирурга-онколога, – добивает усталый врач, проводивший осмотр. – У нас таких специалистов нет. Надо ехать в областной центр.

– Конечно, мы поедем! – тут же подскакивает мать, в один миг позабыв о том, что большой город – это рассадник зла.

– Мы наложим временный гипс и свяжемся с коллегами из центра. А вам нужно самостоятельно решить вопрос трансфера.

– Ну что вздыхаешь? – тут же обрушивается на меня мать, – решай! Из-за тебя все это произошло.

Чувство вины – это то, чем она всегда мастерски оперировала. Я уже сто раз успела пожалеть о том, что собралась в это дурацкое кино. Сейчас бы сидели дома, да тошно, да тоскливо, но зато все целые, здоровые и без скандалов.