Текст книги "Бывшие. Врачебная Тайна (СИ)"
Автор книги: Маргарита Дюжева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Я стараюсь не думать о последних словах, сказанных матерью. Стараюсь не даже не дышать в ту сторону, но выходит из рук вон плохо. Потому что стоит только представить как мать сует моей беременной девушке деньги, чтобы та разобралась с проблемой, как становится совсем хреново.
Вместо того, чтобы отправиться домой, я сворачиваю на окружную и еду к Алине. Я знаю, где она живет. Еще со старых времен намертво отпечаталось на подкорке, въелось так, что ничем не вытравишь.
Мне нужно увидеть ее. Не знаю, что скажу, не знаю, как в глаза буду смотреть, но отсиживаться права не имею. Из-за меня все.
Пока дорога вьется лентой среди леса, мне названивает не только мать. К ней присоединяется Олеся. То ли маман ее натравила, то ли сама чувствует, что запахло жареным. Ее тоже игнорирую. Красивая, неплохая, но не моя. С ней встречался – как на работу ходил. Вроде престижно, а эмоций ноль, и постоянно свербит на заднем плане чувство неудовлетворенности. Это была лишь попытка заменить, вытравить, найти стабильные отношения, которые затмят предыдущий болезненный опыт. Не затмили. Просто передышка, полная фальшивого удовлетворения.
Теперь я это понимал и злился на себя за попытку убежать от действительности. Но кто же знал, что она совсем не такая, как мне преподнесли.
– Дурак, – сильнее сжимаю руль, – кретин.
Крохотный городок встречает меня разбитыми серыми улицами. Невысокие дома жмутся друг к другу, на центральной площади, гордо светит вывеской один единственный торговый центр. Настолько убогий, что без слез не взглянешь.
Я переезжаю через небольшой мост и попадаю в ту часть города, где унылые пятиэтажки считаются небоскребами. Алина живет в одном из таких.
Притормозив возле знакомого дома, я не заезжаю во двор, а останавливаюсь со стороны улицы. Собираюсь духом и только после этого выползаю из машины.
Воздух здесь чище и пахнет липовым цветом.
Я прохожу через чистенький зеленый двор и останавливаюсь перед подъездом. Что дальше – не знаю. Раньше я довозил ее до дома, но ни разу она не приглашала меня зайти, объясняя тем, что семья у нее сложная. Я даже номера квартиры не знаю.
Поэтому звоню. И упорно слушаю грустные гудки, от которых щемит в подреберье.
Алинка не отвечает. Не хочет отвечать.
Я бы тоже не хотел, если бы узнал, что вся моя жизнь пошла коту под хвост из-за какого-то мажорика и его чокнутой мамаши, возомнившей себя вершительницей судеб.
После десятого звонка, приходит сообщение. Холодное и пустой, будто объявление на закрытой двери.
Я на работе. Говорить не могу.
Уверен, что может. Но не хочет.
Когда закончишь?
В шесть. Чего тебе надо?
Я порываюсь написать, что приехал и жду ее возле дома, но сдерживаюсь чтобы не спугнуть. С нее ведь станется – возьмет и вообще не придет. Поэтому останавливаюсь на нейтральном:
Поговорить хотел.
Что-то случилось с матерью?
Что-то случилось с нами…
С ней все в порядке.
Она замолкает, и уже кажется, что никогда ничего не ответит, но приходит новое сообщение.
Я позвоню тебе, когда будет время.
Хорошо. Буду ждать.
Это единственное, что сейчас в моих силах. Ждать, скрестив пальцы, и надеяться, что еще не слишком поздно.
Время тянется медленно. Секунды как будто упираются, не желая пропускать стрелку часов на следующий круг. Я изнываю, наматываю шаги вокруг ее дома, жду.
А потом…потом слышу голос.
Еще не вижу ее, но точно знаю, что это она. Смеется, разговаривает с кем-то. И от этого смеха у меня так сильно щемит, что начинает жечь в груди. Раньше мы много смеялись. Раньше вообще наша жизнь была гораздо ярче. Наверное, потому что были вместе.
Я замираю, как каменный истукан, жду ее появления. Еще пара бесконечно долгих секунд, и Алина выходит из-за угла, ведя за руку маленькую, румяную девочку.
Глава 10
– Алин…
Меня парализует. Я останавливаюсь, как вкопанная и не знаю, что делать. То ли бежать сломя голову, то ли бросаться в атаку. Все, на что меня хватает – это задвинуть Кирюху себе за спину.
А Арс смотрит на нее! Жадно так, с горечью. В глазах плещется что-то, чему я не могу дать определения.
– Что ты здесь делаешь?
– Приехал к тебе…к вам, – тяжело сглатывает.
– Тебя никто не звал.
– Я знаю…знаю.
Первый ступор проходит, и во мне просыпается ярость. Та самая, которая все эти годы сидела внутри, вспыхивала и разъедала внутренности от одной только мысли о бывшем.
– Уходи.
– Нет.
– Арсений, уйди пожалуйста, – мой собственный голос не слушается меня. Звучит, как у истерички, готовой вот-вот сорваться в крутое пике.
Он упрямо качает головой:
– Поговорить хочу.
– Позвони, поговорим. А сейчас мне некогда, – подхватываю Киру на руки и пытаюсь обойти его, но Вольтов встает поперек дороги, преграждая путь.
Невыносимый! Сволочной! Безжалостный!
Как у него хватило наглости заявиться сюда, после всего, что произошло? Позлорадствовать захотел? Или, наоборот, решил плюсик в карму заработать и покаяться? В любом случае мне этого не надо! Я не хочу!
– С дороги!
– Алин, давай поговорим.
Я отворачиваюсь, прижимаю Киру к себе, хватаясь за нее, как за единственную опору в этой жизни, а ей кажется, будто я играю. И в какой-то момент пропасть между нами заполняется детским смехом.
– Летаем на самолетике? – у нее светятся глаза, а я мечтаю провалиться сквозь землю и выбраться где-нибудь на другом конце света.
– Да, летим домой. Там мороженое, яблочки, – набираю, что попало, всеми силами стараясь не смотреть на Вольтова.
Не такой я себе представляла эту встречу. Совсем не такой!
Я должна была быть красивая, нарядная с идеальными волосами и макияжем, а еще под руку с шикарным мужчиной, который бы трепетно и нежно любил не только меня, но и мою дочь. И были бы мы такие счастливые, что у Арсения от одного взгляда на нас случился сердечный приступ.
Но увы. Кажется, этот самый приступ вот-вот случится у меня самой. Мне не хватает воздуха и сердце бьется где-то в ушах, с трудом прокачивая закипевшую кровь.
– Алин, да погоди ты! Не убегай!
– Я не убегаю, Вольтов. Я просто хочу избавиться от компании, которая мне неприятна.
– Пять минут! – он раскидывает руки в стороны, снова не разрешая мне пройти, – дай мне пять минут.
Не отвяжется ведь! Хрен упертый.
Я нервно дергаю рукав и смотрю на часы:
– Время пошло.
Мне плевать, что он скажет. Я просто хочу, чтобы Вольтов оставил меня в покое и прекратил бороздить едва затянутые раны.
– Я был у матери. Мы с ней поговорили…и…
– Четыре минуты.
Он ерошит волосы на затылке и выглядит так, словно забыл все слова на свете. Рот открывает, а сказать ничего не может. Только воздух глотает.
– Ты была права. Она приложила руку к твоему отчислению.
У меня немеют ноги и руки. Я ставлю Киру, чтобы не уронить, и она тут же мчит к одуванчикам, гордо топорщащимся на газоне. Я смотрю на нее, едва справляясь с горечью, затапливающей сердце, а Арсений продолжает говорить и каждое его слово – как острый шип, впивающийся в кровоточащее сердце.
– У нее связей полно. С одним поговорила, со вторым, с третьим. В итоге ты пролетела с сессией и с пересдачей. Она все устроила так, чтобы ВУЗ был не заинтересован в твоем возвращении…потому что репутация плохая…
– Плохая репутация? – переспрашиваю я, силясь понять, о чем вообще речь. У меня обычная репутация, ничем не выделяющаяся из всех остальных. Просто девочка из провинции, которая приехала поступать в большой город. Училась, как могла, работала.
Тим становится мрачнее тучи и отводит взгляд:
– Тебя считали девицей, неразборчивой в связях.
– Кем? – я отказываюсь понимать. Мозг скрипит и сопротивляется, выдавая только одно определение для «девицы, неразборчивой в связях», – проституткой что ли?
Кивает.
– Она заплатила, чтобы распустили слухи с сделали «доказательства». Отправила их в универ, на твою работу. Везде, где только было можно, – смотрит, не отрываясь на Кирюху, – даже мне…
Что-то щелкает в голове, отдаваясь эхом во всем теле:
– Ты поэтому от меня отвернулся? Поверил?
Снова кивок.
– Прости.
Я сейчас точно завизжу на всю округу.
– Кирюш, иди ко мне, – подзываю дочь, и она бежит, протягивая мне солнечный цветок, – идем домой.
– Алин, погоди…
– А ты жди тут, – отворачиваюсь, не в силах на него смотреть, – я сейчас выйду.
– Алина.
– Три минуты! – рявкаю так, что ребенок на моих руках вздрагивает, – жди!
Бегу мимо Вольтова в подъезд, залетаю на наш этаж и звоню соседке Катерине. Хорошая женщина, спокойная, иногда соглашалась посидеть с Кирой, когда мне срочно куда-то было надо, а мать отказывалась возиться с внучкой.
– Алинка, ты чего? – она открывает дверь, вытирая руки о передник, – случилось что-то?
– Тетя Катя, – молюсь, сложив ладони домиком, – десять минут с Кирюшей можете посидеть. Я сейчас вернусь.
Она удивляется, но не отказывается:
– Хорошо. Идем, кроха, я ватрушек напекла.
У нее из квартиры так вкусно пахнет, что дочка облизывается и без лишних колебаний идет в гости.
А я бегу домой, в нашу комнату, дергаю верхний ящик у письменного стола и вытаскиваю тот самый конверт с деньгами. На днях забрала его из банковской ячейки – как чувствовала, что время пришло.
Когда я выскакиваю из подъезда, Вольтов стоит там же, где мы его оставили. Кажется, за все это время он даже ни разу не пошевелился.
Я подлетаю к нему и со всей дури впечатываю в грудину конверт.
– Держи.
Конверт с глухим шлепком падает на асфальт к нашим ногам.
– И что в нем?
– А ты не помнишь? – он так сильно бесит меня в этот момент, что хочется визжать и топать ногами.
– Нет. Потому что не имею к нему никакого отношения.
– Ммм, надо же как интересно.
– Его отдала моя мать твоей. Чтобы та увезла тебя из города и решила ненужную проблему.
– Замолчи, Арс, – цежу сквозь зубы, – просто замолчи и все. Иначе я за себя не ручаюсь.
– Нет.
Он поднимает конверт с земли и с усталой усмешкой заглядывает внутрь. Пальцем проходится по корешкам красных купюр:
– Надо же…как расщедрилась.
Меня пугает выражение его глаз. В них полощется ярость.
– Уезжай, Арсений. И больше не возвращайся.
– Куда ж я теперь уеду? У меня дочь есть.
По спине градом бежит холодный пот:
– Она не твоя Вольтов. В графе «отец» у нее стоит прочерк. У Киры есть только мать.
– Красивое имя.
Он будто не слышит меня.
– Уезжай, – я хватаю его за руку, – забудь о том, что видел. Обещаю, мы не побеспокоим тебя. Нам ничего не нужно, проблем и обязательств, которых ты так боялся, не будет.
– Значит, так тебе сказали? Что я от обязанностей решил сбежать?
– А разве нет? Молодой, перспективный врач из богатенькой семьи. Золотой мальчик, который привык жить в свое удовольствие, а тут какая-то выскочка из деревни. Представляю, как ты перепугался. Наверное, по ночам от кошмаров просыпался.
– Я не знал, Алин. Честно. Я в то время в кошмарах просыпался не от твоей беременности, а от того, что был уверен, что ты…
– Замолчи!
У меня нет сил слушать его оправдания. Я еле дышу.
Мозги отказываются осознавать весь масштаб катастрофы, которая случилась несколько лет назад. Когда все мои надежды, мечты и старания пошли псу под хвост, лишь потому что кто-то решил, что я недостойна.
Так больно ломит под ребрами, что сбивается дыхание.
Я сажусь на лавку возле подъезда и, зарывшись ладонями в волосы, опускаю голову. Мне плохо. Так плохо, насколько это вообще возможно. Я не реву, но слезы сами катятся по щекам и капают под ноги.
Вольтов садится рядом. К счастью, ему хватает такта и мозгов не распускать руки – сейчас мне не нужны чужие прикосновения. Я ненавижу их.
– Послушай, – его голос глухой, почти мертвый, – я знаю, что ты сейчас мне не веришь и винишь во всех смертных грехах. Но я действительно не знал о том, что ты беременна, и не давал никаких денег в попытке откупиться. Это решили за моей спиной, вопреки моей воли…
– Конечно, – надсадно смеюсь, и этот смех похож на воронье карканье, – ты святой. Маленький наивный мальчик, которого обвели вокруг пальца. Мне пожалеть тебя? Купить пирожок?
– Ты злишься…
– Нет, Вольтов, я не злюсь. Я с ума схожу от сожалений. Если бы только знал, как меня выворачивает оттого, что снова с тобой повстречалась. Жила столько лет, пусть хреново, но жила… а теперь сдохнуть хочется
– А я рад, что ты снова появилась в моей жизни, – тихо произносит он, – и еще больше рад, что не воспользовалась щедрым предложением моей матери и оставила Киру.
Боже, как щемит…
У меня сейчас ребра треснут. Еще немного и хана.
– Хм, а что тебя так радует? С чего взял, что она твоя? Я же мужиков, как перчатки меняла. Этому дала, этому дала… Ты ведь был уверен в этом? Разве нет?
Он грустно смотрит на меня, а потом произносит:
– Прости, я был идиотом. И я знаю, что она моя.
– Нет, Вольтов. Она только моя. Оставь нас в покое и живи своей жизнью, а мы как-нибудь сами…потихоньку.
Я до чертиков боюсь, что Арсений заупрямится и начнет действовать наперекор. С его деньками, связями, положением он запросто может сделать мою и без того сложную жизнь, совсем беспросветной.
– Нет, Алин, – неожиданно твердо произносит мой кошмар, – не оставлю. Я и так пропустил слишком много.
– Зачем тебе это?
Он не торопится отвечать, мнется будто не может подобрать слова, потом глухо выдыхает:
– Я все эти годы пытался забыть тебя. В работе тонул, в ненужных отношениях. Невесту даже завел…
– Вот и иди к ней.
– Не хочу. Я к тебе хочу, к вам…
– А зачем ты нам? Справлялись без тебя все эти годы, и дальше справимся. Это проще, чем снова падать в пропасть если вдруг ты поверишь очередным слухам, и решишь, что я и Кира – это просто проблемы, от которых в любой момент можно откупиться деньгами.
– Я же говорю, я не знал…
– А я не верю ни единому твоему слову. Уезжай.
Все, с меня хватит. Я нахожу в себе силы подняться с лавки и, поматываясь, плетусь к подъезду. Мне хочется уйти, спрятаться дома за семью замками, но Арс снова встает поперек дороги.
– Я сейчас уеду. Но скоро вернусь.
– Не стоит…
– Стоит, Алин! Стоит! Разберусь со всем, что тогда случилось, найду доказательства, которые тебя удовлетворят, и приеду к вам. Договорились?
– Делай что хочешь, – я устало машу рукой и отодвигаю его с дороги.
– Я приеду! – несется мне в спину, – Слышишь?
К сожалению, со слухом у меня все в порядке. Я слышу и прекрасно понимаю, что Вольтов теперь не отступит. Беда лишь в том, что я не готова снова впускать его в свою жизнь. Мне страшно.
Последнее, что до меня доносится, прежде чем металлическая дверь со скрипом закрывается, это его надломленное:
– Прости меня.
* * *
Прости меня…
Эти слова набатом звучат в голове. Пульсируют, повторяясь на каждой ступени, на каждом лестничном проеме. К тому времени, как поднимаюсь на свой этаж, они вытесняют все остальное и звенят так громко, что хочется зажать уши.
Я забираю дочку у соседки. Кирюха счастливая, довольная, выбегает ко мне с куском ватрушки и сыто щурится.
– Попробуй!
– Хорошо, – немного откусываю, – мммм, как вкусно. Ты сказала тете Кате спасибо за угощение?
– Да, – гордо кивает она.
Сама я тоже благодарю соседку за помощь и беру дочь за руку:
– Идем, малышка.
Дома тихо. И мне впервые не стыдно за то, что я радуюсь тишине. И ни черта я не плохая дочь. Обычная. Любящая, терпеливая, и как выяснилось непростительно наивная.
Вольтов сказал, что его обманули, что он не знал. Что над моей репутацией, так хорошо поработали, так эффективно напустили пыли в глаза, что он, да и все остальные поверили.
Меня тоже обманули… Самый близкий человек, который должен быть опорой и утешением, оказался заодно с его семейством.
Уверена, она с превеликим удовольствием забрала деньги у Вольтовой и, глядя мне в глаза, сказала, что это от Арсения. Соврала, прекрасно понимая, что больно, что сердце раскалывалось и умирало прямо в тот момент. И насчет университета знала, но вместо того, чтобы защищать честь и достоинство дочери, предпочла делать вид, что не в курсе. А может, даже ликовала, что так все сложилось. Она никак не могла смириться, что дочь посмела захотеть вырваться из Зажопинска, и с ледяным хладнокровием утянула обратно.
Неужели ей самой было не тошно от того, что натворила? Неужели сердце не екало, когда слышала, как я рыдала за стенкой?
Ни черта не екало! Разве что в тот момент, когда я категорично отказалась делать аборт, несмотря на все скандалы, ругань, угрозы и увещевания. Она ведь до последнего рассчитывала, что я «одумаюсь и поступлю правильно», не стану осложнять себе жизнь младенцем от непутёвого папаши. Давила, чуть ли не за руку пыталась оттащить к врачу. Но только сейчас до меня дошло, что не о моей жизни она думала, а о своей. О том, что ей под боком не нужен маленький ребенок, потому что это шум, крик, слезы, болезни, беспорядок и еще множество неудобных пунктов. В конце концов, этот орущий комок смел тратить мое время, которое, по ее мнению, я должна была расходовать исключительно на исполнение ее требований.
– Кирюш, иди сюда.
Она откидывает куклу в сторону и бежит ко мне, с размаха падая в объятия. Льнет ко мне как котенок и смеется. Абсолютно нормальный счастливый детский смех…
Я обнимаю ее крепко-крепко, целую в растрепанную макушку и, едва справляясь со слезами, мысленно клянусь, что всю жизнь буду стараться, чтобы этот смех не угасал. Пусть радуется за нас двоих.
– Когда бабушка приедет? – внезапно спрашивает она, – я соскучилась.
Так больно слышать это, так мучительно осознавать, что не знаю слов, которыми можно было бы сгладить детскую грусть.
– Скоро, Кирюш. Скоро. Из больнички бабушку выпишут, и она приедет.
– У нее ножка болит? – она смотрит на меня серьезно и взволнованно. Переживает.
– Болит. Но скоро поправится и вернется домой.
– Ее добрый доктор лечит?
– Добрый, – соглашаюсь, а у самой слезы к глазам подкатывают.
Кирюша складывает ладошки трубочкой, подносит их ко рту и шепчет:
– Я ей подарок нарисую. Цветочек.
Я киваю, а у самой сердце кровью обливается. Разве можно сказать маленькому ребенку, что этим цветочком подотрутся и безжалостно выкинут на помойку? Что единственной фразой, которую скажет «любящая» бабушка станет: только бумагу зря переводишь. Нельзя.
– А что за дядя встречал нас у подъезда?
Мне становится совсем дурно, потому что я вынуждена тоже врать, глядя ей прямо в глаза:
– Просто знакомый.
– Да? – разочарованно тянет она, – а я думала, это папа.
Внутренности моментально замерзают и рассказываются в хлам, в дребезги, в ледяную пыль.
– Почему ты так решила? – губы предательски дрожат, пока я пытаюсь растянуть их в подобие улыбки, – кто тебе такое сказал?
– Никто, – она мотает головой, и кудряшки на макушке забавно подскакивают, – я его во сне видела. Он улыбался и подарил мне зайчика, а сегодня грустный был. Совсем как ты.
Внутри немеет еще сильнее. Я вроде силюсь что-то казать, а не получается. Только сипы и выходят.
– У тебя горлышко заболело? – тут же беспокоится моя заботливая дочь, – я сейчас тебя лечить буду.
– Пойдем лучше чаю попьем, с малиновым вареньем? – я хочу сбить ее с опасной темы, и у меня выходит. Кира отвлекается на варенье и больше не говорит того, от чего у меня мороз по коже.
Остаток вечера проходит относительно спокойно. Если не считать гневных звонков от матери, во время которых она в ультимативном порядке требует, чтобы я шла в отдел кадров, забирала заявление и, если потребуется, на коленях просила прощения у Татьяны Семеновны.
– Обязательно, мам. Именно этим завтра и займусь.
Она слишком уверена в своей правоте, чтобы замечать чужой сарказм.
– Учти, я проверю! Надеюсь, не придется снова за тебя краснеть.
– Не придется.
Киваю, хоть она и не может меня видеть, а сама в этот самый момент просматриваю объявление о сдаче квартиры в районе новой работы.
* * *
После девяти, вдоволь накупав, я укладываю дочь, а сама по какой-то совершенно непонятной причине иду в комнату матери. Вытягиваю один ящик комода, второй, третий. Забираюсь в верхний отсек шкафа, куда прежде даже носа ни разу не совала.
Не знаю, что именно ищу, но продолжаю поиски. Мне почему-то кажется, что в свете последних событий, должна быть еще какая-то находка. Так сказать, сладкая вишенка на этом распрекрасном торте.
И я ее нахожу. Причем совершенно не такую, как ожидала. За барахлом, глубоко в недрах шкафа, обнаруживается пластиковая коробка, а в ней рядками лежат нетронутые пачки лекарств от сердца. Тех самых, на которые я регулярно трачу треть своей зарплаты, и за которые маменька демонстративно хватается каждый раз, когда что-то идет не по ее. Почти на каждой пачке моей рукой написано, как принимать. Я специально так делала, чтобы она не искала очки и не вчитывалась в пугающе-длинную инструкцию.
И все эти пачки полные! Просроченные, но нетронутые.
В памяти всплывают слова Вольтова: «анализы, как у космонавта», и ощущение собственной наивной глупости становится просто невыносимым.
Кругом обман. Я больше не могу это глотать, поэтому фотографирую коробку и отправляю матери фотографию:
Что это?
Она моментально перезванивает:
– Что ты забыла в моих вещах?
– Я спросила, что это?!
– За тоном следи! С подружками своими так общайся, а с матерью, будь добра, веди себя прилично.
– Мам, я сейчас максимально прилична. Настолько, насколько вообще можно быть приличной в такой ситуации, – у меня от негодования дрожит голос, – ты не пила эти лекарства! Просто заставляла меня их покупать. И не пила!
– Глупости. Пила. Просто пачки похожие.
Она будет отпираться до конца, будет огрызаться и нести всякую чушь, считая свою дочь настолько наивной, что ей можно скормить любую ложь.
– Ты здорова, мам! Все это время никакого больного сердца не было! Это был просто способ манипулировать!
– Давно это ты у нас в доктора заделалась, чтобы диагнозы-то ставить, а? – припечатывает она, – насколько я помню, силешек закончить ВУЗ тебе не хватило.
Ах, ты…
От возмущения перехватывает дыхание. Это настолько цинично, что у меня нет слов. Просто верх адского цинизма.
– Я видела результаты твоих анализов и разговаривала с твоим лечащим врачом. Он сказал, что сердце у тебя как у космонавта. Так что да, у меня есть все основания для диагнозов. И сами диагнозы тоже есть!
И даже этим ее не пронять. Вместо того чтобы смутиться, мать наскакивает еще сильнее:
– Это врачебная тайна! Как он посмел ее раскрывать?! Засужу его!
– Не ерничай, мам. Или ты забыла, что я за тебя подписывала все бумаги в больнице? Потому что заниматься этим ниже твоего достоинства. Так что я имею право видеть все твои анализы и спрашивать у твоего врача все, что считаю нужным.
– Я отзову все эти бумаги.
– Вперед.
Все что нужно я уже узнала. Кругом одно вранье, среди которого я барахтаюсь, как щепка посреди бурного моря и вот-вот потону.
– Хамка! Мало того, что бросила меня тут одну, так еще и дерзит! – она никак не успокоиться, – по вещам роется, все вынюхивает что-то. Может, к моему возвращению еще и замки в моей квартире сменишь? Сюрприз маме сделаешь?
Сделаю. Но не такой. К ее возвращению, у нас с Кирой уже должен быть новый дом. Не иначе. Больше растить ребенка в такой атмосфере я не могу и не стану.
– До свидания, мам.
Я не услышала от нее ни прощальных слов, ни извинений, только короткие нервные гудки. Что ж, теперь у нее есть еще один повод позвонить подружкам и пожаловаться на то, что у всех дети, как дети, а ей досталась самая невоспитанная, неприятная, наглая, бестолковая дочь.
Ничего, пусть рассказывает. Мне уже плевать.
* * *
Кажется, Вселенной тоже становится за меня обидно, поэтому она решает подкинуть немного везенья. На следующий день звонит Юля и говорит, что меня ждут на собеседование, и практически одновременно с этим я натыкаюсь на объявление о сдаче квартиры, как раз неподалеку от потенциальной новой работы.
Решив совместить и то, и другое, я сбегаю в обеденный перерыв из офиса. Конечно же, под пристальным взглядом Татьяны Семеновны. Как без этого? Она наблюдает за мной через окно, неодобрительно поджав ярко накрашенные губы и, наверняка, тут же сообщает матери.
Меня это так бесит, что словами не передать. Я раньше утопала в собственных проблемах, не хотела ничего, предпочитая не замечать, что вокруг расставлена паучья сеть, и делала вид, что все в порядке. А сейчас словно очнулась от долгой спячки, вдохнула полной грудью и созрела для перемен.
Несмотря на волнение и мелкие косяки с собеседованием я справляюсь. Меня берут на должность менеджера по работе с клиентами. Осталось доработать положенный по закону срок на старой работе и можно выходить на новую.
Потом я бегу на смотр квартиры. Она небольшая, но чистенькая, светлая и оснащена всем самым необходимым. Нам с Кирой вполне хватит места, а большего и не надо.
В общем, на работу я возвращаюсь с ключами от нового жилища и то и дело ловлю себя на том, что улыбаюсь.
Страшно? Да.
Волнительно? Очень!
Хочу ли я передумать и остановиться? Да ни за что на свете.
Татьяна Семеновна не дремлет, дважды заглядывает в кабинет, в котором я сижу, и улучив момент, когда никого рядом нет, требовательно спрашивает:
– Куда ходила в перерыв?
Это маменька ее подослала. Сама не звонит, потому что оскорбленную изображает, а подружку подговорила. Да этой подружке и самой любопытно. Некоторых хлебом не корми, дай только нос в чужую жизнь сунуть.
– По личным делам.
– По каким личным?
– По самым, что ни на есть распрекрасным, а самое главное, совершенно не относящимся к вам, – бодро отвечаю я и снова утыкаюсь в папку с бумагами.
Она начинает возмущаться, что-то говорить про невоспитанную молодежь, но я демонстративно игнорирую.
Еще больше возмущений начинается, когда за пару часов до окончания рабочей смены я прихожу и пишу заявление на отгул за счет наработанных ранее часов.
– Совсем обнаглела! Мало того, что увольняться надумала, так еще и это? Совесть бы поимела! – в ее понимании, я должна оставшееся время работать на износ, желательно в две смены и простить учреждению все, что оно мне должно.
Пожалуй нет.
– Мне лишнего не надо. Но свои часы заберу.
После разговора в отделе кадров у меня полыхают уши. Кажется, Татьяна Семеновна вспоминает забористым матом нерадивую сотрудницу, посмевшую требовать свое, законно заработанное. Но меня это больше не трогает. Свободный день я собираюсь посвятить перевозу вещей и обустройству нового жилища, чтобы как можно быстрее переехать.
