Текст книги "Бывшие. Врачебная Тайна (СИ)"

Автор книги: Маргарита Дюжева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 8

В больницу еду в плохом настроении. После вчерашнего разговора с Арсением у меня кошки на душе скребут и, кажется, что кругом сплошная засада и ничего хорошего.

Все силюсь понять, как же я раньше, еще во времена наших отношений, не рассмотрела, что Вольтов такой гад. Конечно, таблички «козел года» на нем не было, ну хоть какие-то сигналы я должна была заметить? Или настолько влюблена была, что ничего дальше собственного носа не видела? Хорошим казался, дурным, но классным, надежным и не сволочным.

Разочарование. Это именно то, что я испытываю сейчас. Горькое, тяжелое, пропитывающее насквозь каждую клеточку. Неужели он и правда думал, что сделаю аборт, отряхнусь и дальше пойду, как ни в чем не бывало?

Эти мысли выматывают меня. И когда я подхожу к центру – пугаюсь собственного отражения в зеркальных окнах. Серая, осунувшаяся, с опущенными плечами.

Не хочу я такой быть!

Хватит. Я просто хочу забыть. Верну ему ключи и все, лучше уж в хостеле переночую, да хоть на вокзале, на лавке, лишь бы подальше от него.

А еще я все больше думаю о том, что надо съезжать от матери. Пусть непросто будет, но надо, потому что она высасывает меня напрочь, как вампирша. Даже сейчас, едва увидев, она не улыбается, а недовольно поджимает губы.

– Долго спишь.

И ей плевать, что прием начался минуту назад. Наверное, я должна была приехать сюда в семь утра и все это время стоять под окнами.

– Зашла сразу, как только пустили.

Она фыркает, мол сплошные отговорки, захотела бы сделала бы.

Еще больше ее поджимает, когда соседка по палате радостно произносит:

– А вот и Алинка пришла!

Почему так получается, что посторонние люди радуются мне больше, чем родная мать? Она будто боится, что если лишний раз погладит меня по голове, то случится мировой коллапс.

– Здравствуйте, Ольга Михайловна, как ваше ничего?

– Ничего, – смеется она. Такой же перелом, как у моей матери, а выглядит совсем иначе. Бодрая и неунывающая.

– Я вам принесла, как вы просили, – выкладываю у нее на тумбочке пакет с сухофруктами. Родственники у нее далеко, приехать не могут, и некому приносить вкусняшки. А мне не сложно. Тем более у меня тоже к ней есть просьба.

Сомневаюсь, что после вчерашнего разговора Вольтов и дальше продолжит присылать мне весточки от матери, поэтому в пакет с курагой я вложила записочку со своим номером телефона.

Ольга Михайловна – женщина сообразительная. Читает ее, даже бровью не дернув:

– Спасибо, Алиночка, – и едва заметно подмигивает мне.

Маме очень не нравится, что я проявляю заботу о ком-то кроме нее:

– Лучше бы делом занялась!

– Каким? – я даже не делаю попыток взять стул и сесть рядом, потому что сейчас начнется: принеси воды. Не вкусная вода, принеси другой. Открой окно, закрой окно, позови медсестру, потребуй, чтобы на обед дали запеканку. И все в том же духе.

Если честно, я считаю минуты, когда можно будет уйти. Я плохая дочь.

– Мам, я сегодня уезжаю раньше, – ставлю ее перед фактом.

– С чего это вдруг? – тут же подбирается она, и по глазам видно, что сейчас начнется очередной виток претензий, – в тягость с матерью посидеть.

– Мне нужно к тете Фае, забрать …

– Ну, конечно же, конечно! – она всплескивает руками, – ей нужно, а на все остальное насрать!

Ну, начинается…

– Мам, прекращай.

– А что прекращать? Ты хорошо устроилась, – она набирает обороты, – всех распихала по щелям и живешь в свое удовольствие!

Кажется, мое удовольствие волнует ее больше всего. Вернее, его отсутствие. А то вдруг со счастливой мордой ходить буду.

– Глупости не говори. Я работаю.

– Знаю, я твои работы. С мужиками опять до утра шатаешься!

– Мама!

– Что мама?! Я из-за твоих гулянок ногу сломала! Представляете? – внезапно спрашивает, обращаясь к кому-то за моей спиной, – взрослая девка, а в голове только мужики, да гулянки.

Обернувшись, еле сдерживаю стон.

Это Вольтов! И он прекрасно слышал все мамины вопли. Стыдно – словами не передать! Особенно когда голубой взгляд скользит по мне с убийственным равнодушием. Словно Арсений и не ждал от меня ничего другого.

– Вот скажите, разве так можно? Мать променять на постороннего мужика?

– Личная жизнь пациентов и их родственников меня не касается, – жестко обрубает Арсений, но у маменьки длинный тормозной путь:

– Она с юности такая. Даже из универа вылетела, потому что голова не пойми, чем была забита! А она, между прочим, знаете куда поступила?

– Знаю, – Вольтов скупо улыбается, – мы с вашей дочерью учились в одном универе. Я ее прекрасно помню.

А вот я мечтаю забыть, обо всем.

– Да вы что, – маменька всплескивает руками. – какое совпадение…Арсений Валерьевич.

Мне кажется, или она внезапно побледнела? Неужели, наконец, дошло, что молодой врач, спасающий ее здоровье, на самом деле тот самый гад, которого она чуть ли не каждый день дурным словом поминала?

Я жду нового взрыва, но вместо это мать внезапно замыкается. Односложно отвечает на вопросы и не поднимает взгляда от сцепленных, побелевших пальцев.

Не к добру это.

Вольтов разговаривает сначала с ней, затем переключается на Ольгу Михайловну, а потом уходит, так ни разу на меня не взглянув. Я бы и рада сказать, что мне плевать, но сердце в очередной раз сжимается от боли.

Плохо мне. Хочу домой. Заберу Кирюшу от тети Фаи и будем мы с ней смотреть мультики и есть мороженое. И все у нас будет хорошо…Когда-нибудь.

После ухода Вольтова в молчании проходит еще пару минут, а потом мать, вскинув на меня яростный взгляд, шипит сквозь зубы:

– Почему ты мне сразу не сказал, что это ОН?

– Кто он?

– Тот самый мерзавец, который…

– Который ставит тебя на ноги? – перебиваю ее, – да это он.

– Не играй словами, – тут же ерепенится мать, – ты должна была сразу сказать кто это! А я лежу тут как дура, улыбаюсь ему.

Как всегда виновата я.

– Не понимаю сути претензий, – холодно реагирую на ее выпад, – если ты не узнала человека, с которым сама разговаривала и конверт принимала, то при чем тут я.

Она моментально багровеет как помидор:

– Да, не узнала! Я стараюсь не запоминать плохое! К тому же он изменился.

А по мне, так все такой же. Все тот же скотина Вольтов, только еще лучше.

– Ну вот, теперь ты вспомнила его. Поздравляю.

– Иди к главврачу, немедленно! – приказывает она, – требуй, чтобы твоей матери назначили другого специалиста.

– Не пойду. Арсений отличный врач, операция прошла успешно и твое выздоровление идет полным ходом.

– Арсений?! – цедит сквозь зубы, – вон как заговорила. Арсений! Может уже снова уши развесила и в койку к нему прыгнула.

Я закрываю глаза и медленно считаю до десяти. Сбиваюсь, потому что мать продолжает лютовать и набирать всякую ересь, начинаю заново и снова сбиваюсь.

– Мало тебе в прошлый раз было, да? Мало! Снова захотела. Давай, беги! Только учти, еще одного нагуляша я в свой дом притащить не позволю. С меня хватит и того, что я первую воспитываю.

Что-то ломается во мне. Очень сильно. Прямо надламывается с оглушительным треском.

– И когда только успеваешь воспитанием заниматься? – спрашиваю, сквозь стиснутые зубы, – те десять минут, что видишь ее перед садом? Или может вечером, после того как возвращаешься с посиделок с подругами и закрываешься в своей комнате?

– Хамка! Дождешься, я вас обеих выставлю и будете на вокзалах ночевать. А квартиру я найду кому отписать!

– Ищи. Мы от тебя съезжаем.

– Ну-ну, съезжает она. И на что жить будешь?

– Справлюсь.

Точно справлюсь. Найду новую работу, если потребуется две работы. Не я первая, не я последняя. Вытяну. Уж лучше приходить домой уставшей и отдыхать, чем каждый день возвращаться, как на поле боя.

– Ни черта ты не справишься! Толку не хватит.

– Спасибо, мам, я всегда знала, что ты в меня веришь.

Я понимаюсь со стула, беру сумочку.

– Как тебе верить, если ты только и думаешь, как бы мать родную бросить! Стоит какому-то хрену на горизонте замаячить, и все, бежишь, потеряв трусы.

Ольга Михайловна кашляет на своей койке, как бы намекая что она здесь и все слышит, но матери пофиг.

– Какие трусы, мам? Ты о чем вообще?

– Не строй из себя святошу. Встретила бывшего и все, мать не нужна! Ты и в центр этот меня затащила, чтобы быть поближе к нему.

Я уже даже не пытаюсь доказывать, что Вольтов тут не при чем.

– Думай, что хочешь. Мне пора у меня поезд.

– А-ну не смей уходить! Я не разрешала!

– До свидания, мам. Приеду на следующие выходные…Наверное.

Иду к выходу.

– Дура! – летит мне в спину, – полная! Ты ему нафиг не сдалась. Что тогда, что сейчас. Потому что он такой же, как твой папаша! Любит жить в свое удовольствие, и никто ему кроме себя любимого не нужен. Сам икру жрет и по заграницам катается, а мне на своем горбу пришлось тащить…

Я спотыкаюсь. Мне почудилось? Слуховые галлюцинации?

– Ты ведь говорила, что он умер еще до моего рождения? – оборачиваюсь к ней и натыкаюсь на полубезумный взгляд, полный ярости и ненависти, – что у вас любовь была неземная.

До нее доходит, что ляпнула лишнего и злится еще сильнее. Буквально с пеной у рта выплевывает:

– Для меня он сдох в тот самый момент, когда сказал, что ничего общего со мной иметь не хочет, и что от такой как я ему ребенок не нужен. Видите ли нищебродка ему по статусу не подходит! А я дура, все надеялась на что-то. Родить решила, надеялась, что передумает. Знала бы что так все повернется, аборт бы сделала. Вся жизнь насмарку! И лучшие годы не пойми на что.

«Не пойми на что» – это она про меня?

Ноги становятся ватными. Мне очень хочется верить, что мать словила белую горячку, но все внутри сжимается от осознания того, что это правда. Первая правда за много-много лет.

– И с тобой будет точно так же! Слышишь? Точно так же! Хочешь? Давай, дерзай! Только помни, что ни алиментов, ни поддержки от него не получишь, потому что мордой не вышла!

Я не узнаю ее. Она меня пугает до дрожи, поэтому молча ухожу.

В голове гремит истеричное «Сдох!», «Вся жизнь насмарку!», «С тобой будет точно так же!».

В кабинете Вольтова пусто, но не заперто. Я не хочу встречаться с Арсением с глазу на глаз, мне слишком стыдно и нет опоры под ногами. Просто кладу ключи ему на стол, подсовываю бумажку с надписью «спасибо» и ухожу.

Мне хочется спрятаться ото всех на свете. Забиться в такую дикую глушь, чтобы никто никогда не нашел и хорошенько проораться. Потому что это какой-то зашквар.

Получается все это время мой биологический отец жил в полном здравии? Просто ему не было никакого дела до меня? Неприятно, но в душе нет особого отклика. Я давно свыклась с мыслью, что в моей жизни его нет и не будет.

Меня больше пугает, что я действительно повторяю судьбу своей матери. Один в один. И больше всего я сейчас боюсь стать такой же она – женщиной, для который собственный ребенок все время был обузой.

Забрав Киру, я не могу отпустить ее с рук. Тискаю, как котенка, зацеловываю, а у самой слезы на глазах.

Не буду я такой. Никогда. Все сделаю, чтобы Кирюша счастливой была. И сама тоже не откажусь от счастья.

Вечером, когда дочь, насмотревшись мультиков, укладывается спать, я делаю первые шаги в новую жизнь. Переписываюсь с Юлей и даю добро на собеседование – пора менять нелюбимую работу. Потом долго сижу на сайте в поисках квартиры – жилье тоже пора менять.

А перед самым сном мне приходит сообщение от Ольги Михайловны.

Алиночка, как дела?

И не дожидаясь ответа, второе сообщение:

Не знаю, что все это значит, но вот…

И следом кружок, на котором моя мать с кем-то говорит по телефону на повышенных тонах.

Я не понимаю, что происходит. Даже не догадываюсь, на кого мать может так самозабвенно орать…кроме меня самой. Обычно она относится к людям с отстранённой холодностью. Может, в очередной раз не совпали мнением с подружкой? Или…или я не знаю, что. В общем жамкаю на кружок с некоторым любопытством.

Он становится больше, и в тот же миг отчетливо раздается голос матери.

– Ты обещала, что он больше и не посмотрит в ее сторону!.. а он опять, от скуки, рядом крутится!.. Да!.. А я, между прочим, все сделала, как договаривались!.. Что ты?.. И что?.. Да это тебе первую очередь было выгодно выпереть ее из универа, чтобы под ногами у твоего щенка не путалась. Так что не делай из этого подвиг!

На этом запись обрывается.

Я слушаю и улыбаюсь. Не потому, что весело, а потому что неживая улыбка намертво прилипла к моим губам, и я не могу ее отключить. Человек, который смеется, не иначе.

И сквозь это иррациональное шоковое веселье острыми шипами пробиваются отдельные мысли.

От скуки крутится рядом…

Мало ли кто это может быть.

Ты обещала…

Мало ли кто кому что обещал.

Выпереть из универа…

Мало ли в мире людей, которых по непонятным причинам выгоняли из учебных заведений? Да, навалом. Правда я знаю только одного. И это я сама.

Снова смотрю кружочек. И еще раз. И еще.

Ольга Михайловна присылает очередное сообщение:

Она прооралась и легла спать.

А мне вот теперь не до сна.

Я отсылаю короткое «спасибо» и продолжаю сидеть, сжимая в руках телефон. У меня стучат зубы, стучит в груди. Я боюсь шевельнуться, потому что мышцы не слушаются. Боюсь упасть и рассыпаться на миллион осколков.

Чтобы под ногами у твоего щенка не путалась…

Это ведь про меня. Про Вольтова. Про все, что было раньше.

Дыхание разгоняется. Сердечный ритм зашкаливает. Осознание наваливается тонной неподъемных булыжников.

Это я была помехой, обузой с непредвиденными, никому не нужными обязательствами. Ненужной игрушкой, от которой предпочли избавиться. Отказаться, сунуть деньги в конверте, выгнать из универа, из города. Чтобы не путалась, не мешалась, не отсвечивала.

Бред. Просто накручиваю.

Пытаюсь найти логичное объяснение материным словам. Какую-то зацепку, которая бы привела к нормальной, не уродливой правде. Но ее нет!

Меня просто бомбит мыслью о том, что она ЗНАЛА!

Все это время она знала, почему меня выгнали, но ничего не сделала, чтобы утешить. Наоборот, подливала масла в огонь, подчеркивая никчемность, ненужность, несостоятельность.

Из груди вырывается хрип.

Да кого я обманываю?! Она не просто знала, она принимала во всем этом активное участие! Матери никогда не нравилась моя учеба и к Кире она относится, как досадной помехе. Ей всегда хотелось держать меня возле своей юбки, контролировать, не позволять даже шагу ступить без ее одобрения.

Мне нужно что-то сделать. С кем-то поговорить, пока не разорвало в лохмотья. Задать вопросы, на которые скорее всего не будет ответов.

И я звоню. Но не матери – с ней не выйдет разговора. Я не хочу слышать ее голос, потому что в нем не будет ни отклика, ни сожалений, лишь ворох обвинений и претензий. А у меня нет сил их терпеть. Просто пошлю.

Я звоню Вольтову.

Он отвечает не сразу. На заднем плане смех и музыка. Отдыхает. В то время, как я задыхаюсь от несправедливости этого мира, от того, что со мной сделала его семейка, он отдыхает! Обнимается со своей холеной невестой, общается с друзьями, смеется!

Это как серпом по нервам.

– Арсений, – хриплю в трубку.

В ответ раздается ленивое:

– Чем обязан?

Я задыхаюсь. По щекам бегут слезы, но не реву. Просто не могу их контролировать. Кажется, я вообще в этой жизни ничего не контролирую. Все решают за меня и против моей воли.

– Как твоя семья причастна к моему отчислению из универа?

Нелепая пауза, потом не менее нелепое:

– Ты о чем, Алин?

В простых словах мне чудится жестокая насмешка и пренебрежение. Он со мной как с дурой. Они все со мной, как как с дурой…

Я устала.

– Как ты мог, Арс? – больше нет сил сдерживать горечь. Она проникает в каждую клеточку, в голос, в душу, – как? Ты? Мог?

– Я?!

Я сбрасываю звонок и откладываю телефон в сторону. Знаю, что не станет перезванивать. Потому что ему насрать. И сейчас, и тогда. У него своя жизнь, в которой для меня не было и нет места.

Мне ужасно холодно и одиноко.

Единственное, что у меня настоящего в этой жизни – это дочь, сладко посапывающая в кровати. Я ложусь рядом с ней, притягиваю к себе и закрываю глаза. Мне нужно просто отогреться. Просто найти в себе какую-то опору и двигаться дальше.

Утро встречает хмурыми облаками и мелким, лениво накрапывающим дождем, словно природа пытается скопировать мое внутреннее состояние. В груди ширится темная дыра и вместе с ней решимость. Хватит. Пора начинать новую жизнь.

Иду на работу, но вместо того, чтобы занять свой убогий стол в самом дальнем пыльном углу, направляюсь в отдел кадров и пишу заявление.

– Совсем сдурела? – возмущается Татьяна Семеновна. Пышная женщина с ярко-подведенными губами, а по совместительству та самая подруга, которая шпионит за мной для матери, – работать и так некому. Не приму.

Она отпихивает лист, а я невозмутимо двигаю его обратно:

– Примите. Крепостное право давно отменили.

Она гневно дрожит щеками:

– А тебе мать вообще разрешила?

– Плевать я хотела на ее разрешение.

От возмущения у нее перехватывает дыхание. А мне действительно плевать. С меня достаточно. Наелась.

Не успеваю я уйти, а она уже хватается за телефон, чтобы сообщить маменьке о том, что учудила ее невоспитанная, неблагодарная дочь.

Пусть. Две недели отработаю, как положено. На этом все.

Глава 9

Арс

Это что вообще такое было? Позвонила, накидала каких-то претензий и слилась.

– Кто это был? – беспечно спрашивает Олеся, – у тебя такое лицо будто ты в шоке.

Я в шоке. В таком глубоком и беспросветном, что хочется перезвонить и спросить какого хрена только что было. Что за бред она несла про мою семью, и в чем собственного говоря, обвиняла меня самого.

Ее последние слова до сих пор звенят в ушах

Как ты мог?

Что я мог? Не поскакать за ней, чтобы вернуть обратно? Серьезно?

– Арс? – Олеся снова выдергивает меня из задумчивости, – кто звонил?

– По работе. Осложнения после операции.

Ложь дается мне легко, но остается горечью на языке.

– Уверена, что ты все сделал правильно, – фыркает она, – забей.

Олеся очень не любит проблемы, особенно чужие. В этом есть плюс – она никогда не стонет и не выносит мозг. Но сейчас это почему-то раздражает.

Я и сам знаю, что все сделал правильно. И не жалею ни о чем. Почти. Лишь изредка бывают всполохи, от которых заходится за грудиной и хочется отмотать назад, посмотреть в глаза, задать вопросы. Но потом вспоминаю, что смысла нет и ничего кроме порции лжи в ответ не получу.

Как ты мог?

Этот голос, интонация не отпускают. Простой вопрос звучит в голове нон-стопом, то затихая до едва различимого шепота, то превращаясь в крик.

Как я мог что?

После Алининого звонка настроение съезжает ниже плинтуса. Все вокруг осталось прежним, а морда напрочь отказывается улыбаться. Вроде днюха у приятеля, хорошо сидим, а я не могу вернуть мысли обратно. Они сползают обратно к разговору, к горькому «как ты мог?»

А как ты могла? Этот вопрос самой себе она задать не хочет?

– Все, Арс, ушел на работу, – смеется Макар, – звать бесполезно.

– Что? – вскидываю непонимающий взгляд. Я прослушал все, о чем они тут говорили.

– Как все запущено.

– Мы решили завтра поехать на озеро, – милостиво поясняет Олеся, – У тебя ведь выходной. Ни смены, ни дежурства?

– Да. Завтра я совершенно свободен.

– Вот и славно. Покупаемся, позагораем.

Я заставляю себя сосредоточиться на обсуждении завтрашних планов. Купание, загар, шашлыки – прекрасный день. Главное не думать ни о чем постороннем.

Однако постороннее не отступает. И даже ночью, когда Олеся тихо сопит под боком, я вместо того, чтобы спать, думаю.

При чем тут моя семья и ее отчисление? Что за бред? Спустя столько лет, решила отбелиться в собственных глазах, а меня сделать меня виноватым?

Пожалуй нет. Пусть катится со своими претензиями на все четыре стороны, мне плевать. Я в этом уверен, однако утром….

– Что значит, ты не поедешь? – возмущается Олеся, – вчера же договорились.

– Мне надо съездить к родителям.

– Ну завтра съездишь, или послезавтра. В чем проблема?

Проблема в том, что мне надо сейчас.

– Я тебе вызову такси.

По моему тону понимает, что спорить бесполезно.

– Давай, я позвоню тете Кате и отпрошу тебя.

– Мы что в детском саду или в школе? – я удивленно поднимаю брови.

– Арс, ну не будь занудой. Хотели же отдохнуть по-человечески! Ты постоянно на работе, а тут день такой хороший выдался. Ты посмотри, какая погода за окном.

Там ярко светит солнце, на небе ни облака, и скромный ветер лениво покачивает макушки деревьев.

– Отдохнем. Ты отправляйся на озеро, я приеду позже.

Олеся недовольно цыкает и, закатив глаза, выходит из комнаты. Разочарована моим упрямством, но мне как-то ровно.

Мы молча собираемся, пьем утренний кофе. Затем я, как и обещал, отправляю ее на такси, а сам еду к родителям.

Они живут за городом в закрытом коттеджном поселке. Там, что ни дом, то дворец, и главное развлечение жителей – сделать что-нибудь такое эдакое, от чего у соседей случится инфаркт и приступ черной зависти.

В данный момент маменька занята тем, что переделывает задний двор, решив превратить его в пятизвездочную зону отдыха. Отец не мешает и не суется в ее фантазии, резонно считая, что чем бы дитя не тешилось, лишь бы мозг не ковыряло.

– О, Арсений приехал! – мама встречает мягкой улыбкой. Обнимает, целует в щеку, – как дела? Почему один, без Олеси?

Последний вопрос почему-то раздражает.

– Она занята.

– Как жаль, – мама сокрушенно качает головой, но тут же воспряв духом, тащит меня за руку мимо крыльца, – пойдем, я покажу тебе, что уже сделали.

Я позволяю увести себя, в пол-уха слушаю рассказ о том, какой плиткой будут вымощены дорожки, и какие кусты она заказала в питомнике. Киваю, хвалю, а потом, когда мы останавливаемся возле беседки, неожиданного для самого себя задаю вопрос:

– Мам, ты действительно приложила руку к тому, чтобы Алина вылетела из универа?

Звучит нелепо и по-хамски, и я уже готов извиниться за глупость, но маменька внезапно реагирует самым непривычным образом. Она сначала белеет, потом неистово краснеет, хватая воздух ртом. И совершенно несвойственным для нее истеричным тоном громко спрашивает:

– Что за бред ты несешь? Не понимаю, о чем вообще речь.

А меня словно к земле прибивает. Врет! Сто процентов врет!

– Это ты сделала?

– Да я вообще понятия не имею о какой Алине речь!

Снова громко и излишне нервно. Внутри ворочается что-то тяжелое и неприятное.

– Мам? – смотрю на нее исподлобья, ожидая продолжения.

Она прекрасно знает, что если ухватился, то не отступлю. Краснеет еще сильнее, злится. А потом с вызовом выпрямляет плечи и сердито выплевывает:

– Да. Это сделала я. И ты должен быть за это благодарен.

Вроде не тупой, а понять, что она говорит, не могу. Не складывается пазл у меня в голове, как ни силюсь.

– За что я должен быть благодарен?

Мать надменно фыркает:

– За то, что не позволила тебе наделать глупостей.

– Подробности!

– Не смей на мать голос повышать.

Это она фантазирует. Я, наоборот, говорю тихо и глухо, потому что голос внезапно садится. Цежу сквозь зубы:

– О каких глупостях речь?

– Думаешь, я не знала, как эта присоска деревенская вокруг тебя крутилась? Думаешь, была не в курсе того, как она тебя с пути истинного сбивала.

– Кто? Алина?

Она отвечает нецензурной рифмой. Причем зло так, в сердцах, словно речь идет не о девушке из моего прошлого, а как минимум о преступнице международного масштаба.

– Она самая! Ты тогда на ней совсем повернулся, чуть сессию не завалил.

До меня с трудом доходит, о чем вообще речь:

– Ты о той сессии, когда у меня две четверки проскочило?!

– А этого, по-твоему, мало? У тебя талант! Руки золотые, перспективы, возможности, а из-за нее ты начал скатываться по наклонной.

– Мам, ты себя вообще слышишь? Причем тут Алина? – я в полном ахере, – там была сложная сессия. Сложная практика. Мой результат был лучшим, а все остальные завалились и ходили на пересдачи.

– Мне плевать на всех, – она чопорно поправляет волосы, – меня волнует только то, как справляется мой сын. И тогда ты справился хуже, чем мог. Из-за нее! Поэтому я решила принять меры.

Черные подозрения поднимаются тяжелой волной:

– Что ты сделала?

– Поговорила с кем надо. За веревочки нужные подергала.

У меня у самого сейчас дергаться начинает.

– Мам, блин…ты в своем уме?! Как ты вообще могла до такого додуматься?

В ответ она отмахивается:

– Все, хватит об этом. У меня нет желания портить себе настроение всякими глупостями. Пойдем пить чай!

– Какой чай?! Выкинуть человека из универа – это, по-твоему, глупость?

С неожиданной яростью она подступает ближе и тыкает пальцем мне в груди:

– А что мне еще оставалось делать, когда мой сын, перспективный молодой врач, перед которым все двери были открыты, решил спутаться с какой-то неумехой из Зажопинска? Сидеть и спокойно смотреть, как он губит свою жизнь? Да я чуть не поседела, пока вытаскивала тебя из этой клоаки.

– Как именно ты вытаскивала? – надвигаюсь на нее, – что именно ты сделала?

Кажется, она пугается моей интонации. Отступает на полшага, и в глазах появляются первые слезы. Только меня все равно. Прямо сейчас внутри меня с оглушительным треском рушится плотина лжи, выстроенная чужими руками.

– Те слухи – это твоих рук дело, да?

– Это был самый простой способ распрощаться с прилипалой, – мама с вызовом вскидывает подбородок, – Шлюх никто не любит. Поэтому я обратилась к кому надо, и они мигом организовали «антиалиби», со всеми необходимыми доказательствами. Даже девку наши, похожую на нее, чтобы все натурально выглядело.

Я прикрываю глаза, пытаясь совладать со своими эмоциями.

В памяти до сих пор кровавой раной пылает тот день, когда я узнал, что Алинка не только со мной встречалась, но и еще с двумя пузатыми нерусскими мужиками. Одному было хорошо за тридцать, второму вообще к пятидесяти. В то время, когда я упахивался на дежурствах, она то с одним зажигала, то с другим. Они ее по клубам водили, по ресторанам, и дальше со всеми вытекающими. Как говориться, кто девушку кормит, тот ее и танцует.

И вплоть до сегодняшнего дня, я был уверен, что танцевали они ее очень плотно. То порознь, то в два смычка. А она на все была готова, потому что перед носом махали новенькими хрустящими купюрами.

Ну и как не верить, если я фотки видел? Да какие фотки! Я своими глазами наблюдал за тем, как она висла то на одном, то на другом, не замечая того, что я сижу в машине! Звонил ей в этот самый момент, а она трубку не брала, а на следующий день как ни в чем не бывало включала невинную овцу. Пытался поговорить, а она делала вид, что не понимает. Знакомые тоже твердили, что видели ее с другими мужиками. После этого я вычеркнул ее из своей жизни.

Я подыхал, а она продолжала порхать, как стрекоза. Сессию провалила, потому что не до учебы было – все мысли о том, как одним местом денег заработать. Видать, надеялась, что папики ее содержать будут, а они попользовались и выбросили.

Дальше я за ней не следил. Кажется, после тех двух подцепила какого-то старого пердуна. Потом в универе пыталась к преподам подкатывать. Предлагала отсосать за троечку…

Так мне говорили. Так все вокруг считали. Так я считал!

А теперь напротив меня стоит взвинченная мать и говорит, что все это ложь. Что слухи эти сфабрикованы лишь с одной целью – избавиться от Алины.

Голова кругом:

– Ты вообще нормальная?!

– Эта девка не подходила тебе! – упрямо повторяет она, – вот Олесенька – совсем другое дело…

– Олесенька? – рявкаю я, – она тоже твоих рук дело?

– А что тебя не устраивает? Воспитанная, из хорошей семьи. С ней не стыдно на людях показаться. Мы с ее матушкой давно мечтали породниться.

Кажется, она реально не понимает, какую лютую дичь несет.

– Ааа, блин, – я зарываюсь ладонями в волосы и отворачиваюсь. Меня бомбит, – мам, да как так-то?! Как?

Я тогда чуть не сдох, пытаясь с корнем выдрать из себя Алину. Ночами не спал, кулаки в кровь об стены сбивал, а она…

– Это просто звездец какой-то!

– Звездец, как ты говоришь, был бы позволь я ей родить. Скажи спасибо, что с мамашей ее, дурой непроходимой, удалось договориться. Денег сунула, и она уволокла свою дочурку в ту дыру, из которой они выползли. Не сделай я этого, и твоя Алиночка принесла бы тебе в подоле подарочек, и пришлось бы всю жизнь лямку тянуть. А так отделался легким испугом. Неблагодарный!

– Что ты сделала? – у меня холодеет внутри: – Дала ей денег, чтобы что?

Она цыкает и недовольно закатывает глаза:

– Ой, Арсений, не включай дурака. Ты все прекрасно понимаешь. Аборт в вашем случае был единственным правильным вариантом.

Меня прибивает к земле. Так сильно, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Смотрю на нее и не могу поверить, что это равнодушное чудовище – моя мать.

– Все. Закрываем эту дурацкую тему. Пойдем пить чай, я испекла кекс…

– Мам… – с трудом сглатываю, – иди на хрен со своим кексом.

У нее глаза становятся, как блюдца:

– Арсений!

Резко развернувшись, иду прочь.

– Куда ты собрался? Арс! – Голосит она за моей спиной. – А ну вернись!

Я даже не притормаживаю. Воздух с хрипом вырывается из легких.

– Если ты снова к ней сунешься, я перестану с тобой общаться! Слышишь? И больше не позвоню!

– Не звони, – бросаю через плечо, – никогда. Я не отвечу.

Я захлопываю за собой калитку, из-за которой несется истеричное:

– Арсений, вернись!

* * *

От матери я уехал в таком состоянии, что руки тряслись. У хирурга, мать вашу, тряслись руки!

Пока топил педаль газа, она названивала раз двести. Я не отвечал, потому что контроль трещал по швам, еще немного и покрыл бы ее матом, и плевать, что обиделась бы. На все плевать.

В голове не укладывались масштабы звездеца, который она устроила, оправдываясь материнской заботой и любовью. А на деле, как с племенным быком: самку попородистее выбирала, а неугодную в утиль спустила. И срать ей на мое мнение. Главное отметка в родословной, и чтобы потом гордо говорить мол смотрите, сынка-то мой, какой молодец, не хухры-мухры и на хлам всякий не разменивается.

А сынка дурак. Ой, дура-а-а-ак.

Позволил обвести себя вокруг пальца, поверил. Бесился, копил запал, подпитываемый фотками, слухами и Алининым нежеланием говорить «правду». Лучше бы один раз сорвался и устроил полноценное землетрясение, тогда бы все на поверхность вылезло. А я вместо этого оскорбленного интеллигента включил.

Любил ведь по-настоящему, чуть не сдох тогда. Отказаться от нее было все равно что без наркоза сердце ампутировать! И все равно повелся. Даже подумать не мог, что родная мать может учудить что-то подобное.

Я даже представить не могу, что чувствовала Алина. Каково ей было, когда все вокруг внезапно начало рушиться, вся жизнь под откос, и тот, кто должен был быть рядом и поддержать в трудную минуту, не дать захлебнуться – оказался не только причиной всех катастроф, но еще и первый отвернулся.

– Черт, – со всей дури хлопнул по рулю, оглушая загородную трассу надрывным ревом клаксона, – черт.