Текст книги "Бывшие. Врачебная Тайна (СИ)"
Автор книги: Маргарита Дюжева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Глава 5
– Не переживай, Алин, все в порядке. У Киры куча дел: проверить содержимое шкафов, полистать книги. Вечером у нас по плану еще полив и сбор клубники.
– Спасибо, тетя Фая.
– Ты там сама держись. Нине спуску не давай, а то всю кровь выпьет… Эх, надо было мне с ней ехать.
Увы, маменька закатила истерику, стоило только заикнуться о том, чтобы с ней поехала сестра. Я тут же снова стала неблагодарной дочерью, которая только и ждет, когда мать откинется и готова при первой же возможности перекинуть больную женщину на первого встречного.
В общем выслушала я много. Справедливого и не очень. В итоге Кира уехала к Фаине в деревню, а я с матерью еду в центр и не знаю надолго ли. На работе пришлось брать отпуск за свой счет.
Голова кругом и не знаю за что хвататься.
– Все, Алинка, давай. Не грусти.
– Спасибо.
Я прерываю разговор, а на душе так тошно, что словами не передать. Засунув телефон в сумочку, спохватываюсь:
– Надо было сказать, чтобы Кирюше много клубники не давали! Вдруг чесаться начнет…
Мама тут же недовольно поджимает губы:
– Да ничего с ней не станет! Лучше бы о матери подумала!
Я уже привыкла, что она не относится к тем бабушкам, которые готовы внуков целовать в попу и возиться до посинения. Но иногда так обидно становилось за Киру, что словами не передать. Отец отказался, единственная бабушка больше увлечена передачами и посиделками с подругами, чем внучкой, мамаша все время на работе пропадает, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Разве что тетя Фая ее балует.
Вспоминаю пухлые розовые щечки и ясные глазенки и душу щемит.
Малышка. Любимая. Только моя.
Во второй половине дня мы подъезжаем к внушительному зданию медицинского центра. Оно сверкает чистыми широкими окнами и выглядит очень респектабельно. После наших убогих сельских больниц я впечатлена, а маменька тут же вставляет свою ценную реплику:
– Представляю, сколько своровали, пока строили.
– Мама! Прекрати! – мне стыдно перед водителем, который хмуро смотрит на нас в зеркало заднего вида.
Всю дорогу мама охала, вздыхала, жаловалась на дочь, на дороги, на дураков за рулем. И вообще все везде прогнило и опаскудилось, одна она луч света в этом темном царстве разрухи и порока.
К счастью, нас уже встречают. Здоровенный медбрат с татухой на бицепсе подвозит каталку, и мама тут же включает робкую деву, которая нуждается в рыцаре.
Он помогает ей выбраться и везет ко входу, а я расплачиваюсь с водителем, и перед тем, как выйти из машины смущенно произношу:
– Извините.
– Здоровья вам…и терпения, – усмехается мужчина, выразительно кивнув в сторону матери.
– Спасибо.
* * *
Дальше какой-то киш-миш. Бегаю из кабинета в кабинет. Тут оформляют, там печать ставят, здесь подпись. Голова кругом.
Все это время мать сидит в коридоре и ждет приема с таким видом, будто сама царица Шамаханская пожаловала. Стоит мне только появиться рядом, как начинается ворчание:
– Почему так долго? Меня должны были сразу принять. Иди договорись.
– Мама, тут есть и другие пациенты, – намекаю на то, что она не VIP-персона, но намек со свистом пролетает мимо.
– Мы, между прочим, из другого города сюда специально приехали! – произносит таким тоном, будто мы не из крошечного, всеми забытого Мухосранска пожаловали, а как минимум прилетели на собственном вертолете прямиком с золотых приисков.
– Нас позовут, когда придет очередь.
Я уже жалею, что так быстро разделалась с документами. Надо было тянуть и не торопиться, нервы целее бы были.
Над дверью загорается табличка «Заходите».
Я завожу мать в большой, просторный кабинет, обставленный по последнему слову техники. Тут чисто, светло и не веет той безнадегой, которая обрушивается, стоит только перешагнуть порог нашей зашарпанной городской больницы. Здесь веришь в выздоровление, медицину, врачей и испытываешь желание жить.
Так я думала до того момента, как увидела, кто сидит за столом.
После этого захотелось застрелиться.
А еще лучше заорать во весь голос: Что ты тут делаешь?!
– Проходите.
Он поднимает взгляд. Сначала на загипсованную ногу матери, потом на саму мать, потом на меня. Снова на мать. И снова на меня.
Ни словом, ни жестом не выказывает удивления. Только одна бровь выше уползает. На этом все. Я его не интересую.
Вольтов приступает к работе, и за все время ни разу на меня не смотрит. Только вопросы задает, если мать затрудняется ответить.
А я как большая бестолковая медуза сижу на кушетке и растекаюсь. И мыслями, и телом. То дрожу, то каменею. То начинаю стучать зубами, то потею. Пару раз отвечаю невпопад, тут же получив от матери взгляд полный недовольства.
Мама, кстати, ведет себя прилично. Не капризничает, не говорит, что кругом одно говно, и что ей все должны. То ли испугалась Вольтова, который за работой выглядит максимально серьезно, то ли он ей понравился.
Она и не догадывается, что перед ней сидит Кирюшин папа. Тот самый, которого она регулярно кроет хлесткими словами и считает последним гадом на этом свете. Не узнает его.
И хорошо, что не узнает, иначе истерики бы не избежать. В лучшем случае пришлось бы менять врача, а в худшем – нас бы просто выкинули из центра.
Операцию он назначает на следующий день и отпускает, так ни разу на меня и не взглянув.
– Хороший врач, – удовлетворенно кивает мама, – вроде не дурак.
Арсений никогда не был дураком. Сволочью – да. Дураком – нет.
После приема маму увозят в палату. А я еще долго слоняюсь по холлу, боясь пропустить что-то важное. Она сто раз звонит и привычно мотает мне нервы. То ей не нравится палата на четверых, то койка не у окна. То анализы долго делали, то ужин принесли не горячий. Все не так. Я пытаюсь ее утихомирить, но она мастерски высасывает из меня всю энергию, а заодно и разумные мысли.
За всей этой суматохой, из головы напрочь вылетает, что мне самой надо где-то ночевать. И когда приемные часы заканчиваются, и всех посторонних просят на выход, я оказываюсь на крыльце, с тощим рюкзаком за спиной и полнейшим непониманием, что делать дальше.
Медицинский центр находился за городом и утопал в зелени. Красиво, но беда в том, что ночевать среди всех этих кустов и деревьев вряд ли мне кто-то позволит. Хотя я уже так устала, что готова прилечь на первом попавшемся газоне, сунуть камень под голову и драным лопухом накрыться.
Надо ехать в город, а я даже не знаю, где тут остановка. И есть ли она вообще, может сюда всех только на машинах привозят.
Делать нечего, спускаюсь по ступеням. В крайнем случае вызову такси.
На сердце неспокойно. Оно гремит, екает, надрывно тарабанит в груди. Знаю, что маменька тот еще манипулятор, и что очень любит нагнать жути и изобразить из себя самого больного человека в мире, которому все всё должны, но сегодня во время осмотра она выглядела притихшей и по-настоящему испуганной. Привыкла нагнетать, а как дело до серьезного дошло, так и испугалась.
Сидит там, наверное, на своей койке. Грустит, глупости всякие думает. Я оборачиваюсь, в надежде глянуть на ее окна, но врезаюсь взглядом в мужскую грудь.
Он неожиданности охаю:
– Мамочка, – и неосознанно делаю шаг назад.
А под ногой пустота.
Неловко взмахиваю руками и хватаюсь за воздух.
Секунда до падения, а потом меня резко выдергивает обратно, с размаху впечатывая в жесткое тело. И я цепляюсь за своего спасителя, наплевав на правила приличия и все остальное. Просто хватаюсь, как за спасительную соломинку, и в тот же момент накрывает.
Знакомый запах, знакомый стук сердца, знакомое тепло рук.
Колени тут же становятся пластилиновыми, а хребет и вовсе превращается в вареную макаронину. Я вся растекаюсь. Не дышу, не шевелюсь, не могу думать ни о чем другом, кроме рук, в кольцо которых я попала.
И тошно до одури, потому что внезапно хочется остаться тут навсегда. Потому что тут хорошо, спокойно…но это самообман.
Я судорожно втягиваю воздух.
– Под ноги смотреть не пробовала? – голос ворчливый, но в нем тревога, которую Вольтову не удается скрыть за сарказмом.
Сердце пропускает еще один удар, а потом сжимается, отказываясь проталкивать кровь по венам. Голова кружится.
– Я пыталась. Ты меня испугал.
– Давно ли ты стала такой пугливой? – прохладно улыбается Вольтов, но почему-то не спешит отпускать. Держит, будто боится, что стоит только убрать руки, и я тут же кубарем покачусь по ступеням.
– Я просто не ожидала увидеть тебя…так близко.
Арсений вскидывает брови:
– Вообще-то я тебя звал.
Я краснею и все-таки высвобождаюсь из его рук, хотя все внутри протестует и просится обратно. Нечего мне там делать.
– Я задумалась.
– О чем?
Он задает вопрос, но смотрит на меня без всякого интереса. Минутный порыв и волнение уже испарились, уступив место обидной отстраненности.
– Пытаюсь решить, как добраться до города.
– Идем, – коротко кивает, чтобы я следовала за ним, и спускается по лестнице. А я как стояла, так и стою. Ноги не идут. Где-то перебило нервные окончания. – застряла?
Да. В прошлом. Оно на секунду полыхнуло, заслоняя собой все остальное, опалило, снова разъедая едва затянувшиеся раны.
– Иду.
Надо послать его, задрать нос и пройти мимо, небрежно задев плечом, но я забываю, как это делается. Все, на что меня хватает – это просто идти следом за ним и растерянным взглядом метаться по широкой спине, обтянутой черной косухой.
Сейчас Вольтов не похож на преуспевающего хирурга. Просто молодой мужчина в солнечных очках, с татухой на шее и пружинистой походкой.
Самоуверенный гад.
Он всегда таким был. Я помню, как потеряла голову будучи сопливой первокурсницей, когда увидела его в первый раз. Там разом отказали все системы жизнеобеспечения – сердце, легкие, а мозг и подавно. Я просто стояла и таращилась на популярного ординатора, и даже предположить не могла, как все в итоге обернется. И все закрутилось, завертелось с такой бешеной скоростью, что я и опомниться не успела, как полностью в нем растворилась. А потом крах…
– Опять задумалась?
Оказывается, я прошла мимо нужной машины.
Раньше у него было что-то спортивное красное, теперь что-то большое и чёрное. Я не сильна в марках автомобилей
– Да, прости.
Он садится за руль, я забираюсь на пассажирское. Машина тут же трогается с места и спустя пару мгновений уже покидает закрытую парковку.
Мы молчим… А раньше болтали без остановки.
Вольтов смотрит на дорогу, а я всеми силами борюсь с собой, чтобы не пялится на него. Мне хочется смотреть, трогать его взглядом и кончиками пальцев. Впитывать каждую черточку, вдыхать, растворяться.
Ну не дура ли?
Дура.
Мозгами понимаю, что все это лишнее и бессмысленное, а глупое сердце снова не знает покоя. Сжимается от обиды, ревности и глупой надежды.
На что оно надеется, я не знаю. Для меня рядом с Арсением давно уже ничего не осталось. Да и нас самих давно не осталось. От всего, что нас когда-то связывало, он безжалостно отвернулся
Мне вдруг отчаянно хочется показать фотографию Кирюши. Тыкнуть ему в лицо и спросить, почему он от нее отказался, почему дал денег, чтобы я убила ее.
Но, конечно, я этого не делаю. Мне не нужны проблемы. И боль не нужна. А она будет, потому что Вольтов не растает. Не пустит слезу умиления, не попросит прощения, а просто пожмет плечами и скажет: сама родила, сама и жилы рви.
– Алин, – в мои мысли врывается насмешливый голос, – может, тебе слуховой аппарат подарить?
– Что?
Перевожу на него взгляд и разбиваюсь в дребезги. Глаза у него голубые-голубые. Когда-то я шутила, что он мое небо…
– Поня-я-ятно, – Вольтов возвращается к дороге.
И я, чтобы уж совсем не казаться ему дурой, ляпаю первое, что приходит в голову:
– Я все думаю, как там мать.
– С ней все в порядке. За ней присмотрят, к операции подготовят.
– Кто будет оперировать? Ты?
– Ну а кто еще? Она по моему профилю.
Я тяжело сглатываю. Мне трудно в это поверить, трудно принять. Мать ненавидит его, а он будет ее лечить. Нонсенс.
– Что ты делал в травмпункте?
– Акт доброй воли. У них острая нехватка кадров. Иногда помогаю.
– Я думала ты там…
– Нет. Я здесь. – Вольтов улыбается.
Я снова зависаю на ямочке у него на щеке. Приходится тряхнуть головой, чтобы отогнать дурацкие мысли. Я не имею на них права. Сейчас есть вещи поважнее, чем разбитое сердце и бьющаяся в агонии душа.
– Какие прогнозы?
– Рано говорить. Все, что от меня зависит – сделаю. Образцы отправим на биопсию, а дальше будет видно.
– Она вся больная, – сокрушенно вздыхаю я, – сердце, давление, сосуды.
Вольтов только бровь сгибает в ответ на мои стенания:
– Я видел ее ЭКГ. Там сердце, как у космонавта. И остальные показатели в норме.
– Нет. Она пьет таблетки. Много таблеток. Я переживаю.
Вольтов – хирург до мозга костей, врач, которого сложно пробить на жалость:
– Рано, Алин. Для того еще нет серьезного повода.
Он говорит так уверенно и спокойно, что давление в груди немного ослабевает.
Тем временем мы въезжаем в город.
– Куда тебя подбросить?
Я понятия не имею куда.
– Да вот хоть здесь высади, – киваю на крытую остановку.
– И куда ты дальше? – продолжает докапываться Арсений.
А я так устала, что нет сил выдумывать очередную сказку:
– Не знаю. Хостел найду или квартиру посуточно.
Он смотрит на меня как на дурочку. Приходится пояснять:
– Я была занята матерью и не подумала о том, что самой где-то надо ночевать. Подкинь меня до ближайшего торгового. Дальше я сама.
– Хорошо, – соглашается Вольтов.
Только мимо большого торгового центра мы проезжаем, не останавливаясь, а потом и вовсе заруливаем в отгороженный шлагбаумом двор нового дома.
– Приехали.
– Ээээ… – я нагибаюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть стоящий передо мной новый дом, – и что здесь? Хостел.
– Нет. Здесь моя квартира
– Но…
– Выгружаемся. Или хочешь провести ночь в машине?
Я не понимаю, что происходит и как в тумане выхожу из салона.
Он привез меня к себе? Зачем?
Голова разрывается от кучи мыслей, а Арсений спокоен, как удав. Щелкает брелоком сигнализации и идет к подъезду, а я на деревянных, трясущихся от волнения ногах топаю следом за ним.
Это ведь шутка, да? Он просто шутит?
Однозначно шутит.
Однако шутка затягивается, потому что мы входим в широкий, ухоженный подъезд, потом поднимаемся на восьмой этаж и останавливаемся перед серой металлической дверью.
Это точно не сон?
Отправляясь сюда, и я подумать не могла, что в конечном итоге окажусь у Вольтова дома, увижу, как он живет. Мне одновременно жутко интересно и просто жутко.
Какая-та ностальгия, приправленная изрядной долей неуместной надежды, затапливает до самой макушки.
Я даже втихаря щипаю себя, чтобы убедиться, что не сплю, что все это не мерещится мне в диком угаре.
– Заходи, – он распахивает дверь.
И я, замирая и не дыша, как маленький котенок, которого за пазухой принесли в новый домик, делаю первые неуверенные шаги. Вдыхаю жадно. Глаза нараспашку.
Это здесь он живет? Здесь спит? Ест? Смотрит телевизор…с кем-то встречается?
Надо что-то сказать, а я не знаю, что и дико торможу. Это меня и спасает.
Потому что Вселенная, вдоволь насмеявшись над моими восторженными мыслями, выдает увесистую оплеуху, моментально возвращая с небес на землю:
– Квартира пустует. Так что можешь располагаться, как тебе удобно.
– Ты здесь не живешь?
Кажется, мне не удается справиться с разочарованием в голосе, потому что Вольтов недобро усмехается:
– А ты думала, я веду тебя к себе домой?
Удар под дых, но я справляюсь. Не знаю откуда берутся силы, но натягиваю улыбку и совершенно ровно произношу:
– Очень боялась, что да, – еще и облегченный выдох выдавливаю, хотя воздуха внутри вообще нет. Там пустыня. Вакуум, в котором трепыхаются какие-то ошметки. Кажется, когда-то они были моей душой.
Взгляд холоднеет, это уже не небо, а лед. Я делаю вид, что ничего не замечаю и продолжаю:
– Не хочется тебя напрягать. Ты и так много делаешь для моей матери.
Я сама учтивость, вежливость и вообще мать Тереза, которая только и делает, что печется о чужом благе.
– Не переживай. Не напрягаешь, – Арсений тоже гасит все эмоции.
А может ему и правда наплевать. Просто акт доброй воли, как и в случае с травмпунктом. Просто желание заработать плюсик в карму, помогая сиротам и убогим.
И это больше похоже на правду, чем то, что я себе нафантазировала.
– Вот ключи. Можешь, оставаться тут сколько потребуется.
– Спасибо.
Протягивает мне связку, но не отпускает, когда я прикасаюсь к ней пальцами. На секунду мы замираем. Стоим друг напротив друга в светлом коридоре, абсолютно чужие, смотрим.
У меня ком в горле и печет глаза. Я правда ему благодарна, но что делать с дурацкой пульсацией между ребер?
Арсений проводит меня по квартире, устраивая быструю экскурсию, а потом уходит, сославшись на важные дела. Наверняка, его поджидает невеста.
И вот я одна, смотрю на дверь, которая только что закрылась за ним, и пытаюсь вспомнить каково это, когда за ребрами не болит.
Не помню. Даже уже не верю, что бывает без боли. Кажется, она напрочь проросла в меня, и никогда не уйдет
Я кое-как обустраиваюсь. Перекусываю уставшими бутербродами, про которые забыла и которые весь день провели на дне сумки, звоню тете Фае, болтаю с дочкой. А потом ложусь спать. В гостиной, свернувшись калачиком на краю дивана. Чувствую себя здесь чужой.
И очень одинокой.
Глава 6
Операция проходит удачно. Мама прекрасно переносит наркоз, а у хирурга поистине золотые руки. Все складывается наилучшим образом, а уж когда приходят результаты биопсии и там нет ничего серьезно, у меня и вовсе падает с плеч огромный камень.
С матерью все в порядке. Конечно, придется полежать на вытяжке, но это уже такие мелочи…
Однако, как только дела идут на поправку, она снова садится на своего любимого коня под названием «не дай дочери спокойно вздохнуть».
Она требует, чтобы я купила ей то одно, то другое, то третье. При этом ей глубоко плевать, что денег у меня может и не быть. Потом возмущается, что я мало времени провожу возле ее койки. Даже может позвонить в пять утра с наездом, почему мать лежит чуть ли не при смерти, а неблагодарная дочь где-то прохлаждается.
О том, что существую строгие часы для посещений, она предпочитает не вспоминать.
– Поговори с врачом, – требует во время моего очередного прихода, – пусть нас отвезут домой. Ты вполне можешь ухаживать за мной сама.
У меня от ужаса дыбом встают волосы на затылке.
– Мама, – цежу сквозь зубы, – тебе же сказали. Четыре недели минимум. Под присмотром врачей. Какое домой?
– Так и скажи, что мать опротивела и мечтаешь оставить меня здесь. А дальше, к чему готовиться? К дому престарелых? Или на паперть сразу выставишь?
У меня уже нет сил. Это ее стремление посадить меня рядом и контролировать каждый шаг уже сводит с ума.
– Правильно, – продолжает она, расходясь все больше, – сдавай. И сможешь спокойно по мужикам бегать, да возиться со своей ненаглядной…
Она не договаривает, потому что на пороге появляется Вольтов в белом халате поверх формы хирурга.
Меня аж пот холодный пробивает. Еще секунда и мама бы вывалила про Кирюшу.
Арсений хмурится и, подойдя ближе к койке, строго произносит:
– Нина Алексеевна, мне передали, что вы устраиваете сцены. Это не место для выяснения отношений.
Она тут же идет на попятный:
– Нет-нет, что вы. Мы просто общаемся с дочерью…соскучились. Вот зовет меня домой…
Голубой взгляд мимолетно цепляет меня, и в нем ничего не прочесть. Мне почему-то становится так стыдно, что уши начинает калить.
– Никаких домой, – холодно отвечает Арсений, – это не развлекательный центр, где захотел – ушел, захотел – пришел. И операцию я делал не для того, чтобы вы на все наплевав, куда-то ехали.
– Просто дочери надо на работу, – мама не любит, когда ее тыкают в очевидные вещи, но спорить с ним боится, поэтому начинает юлить и выдумывать оправдания.
Однако с Арсом такие фокусы не проходят:
– Пускай едет. Ваше выздоровление в надежных руках, и от присутствия вашей дочери ничего не изменится.
Мама возмущенно краснеет. Кажется, она даже мысли не допускала, что я могу и правда уехать, оставив ее здесь. Работа, Кира – все это мелочи, которые она не берет в расчет.
– Но…Как же…
– Не переживайте. Прогнозы отличные, все будет хорошо, – улыбается Вольтов, не позволяя ей развить нытье, – а дочь ваша будет приезжать в выходные. Как раз соскучитесь, будет о чем поговорить.
Он говорит спокойно, размеренно и совершенно не сомневаясь. Его тон гасит любые возражения. Очень трудно спорить с человеком, который не собирается спорить.
Маме только остается пыхтеть, краснеть и бросать на меня недовольные взгляды. Мол, что стоишь, скажи ему.
А я ничего не говорю.
Да простит меня родительница, но у меня нет возможности сидеть с ней целый месяц, отодвинув на второй план все остальные дела. Да и видеть каждый день Вольтова – это выше моих сил. Он и так уже прописался в моих снах и мешает нормально спать по ночам.
Я хочу сбежать и спрятаться. Не от него. От себя.
Когда Арсений уходит, мама, естественно, наезжает:
– Вот видишь, из-за тебя все!
Что именно из-за меня, я так и не поняла.
– Он врач. Ему виднее.
– Слишком уж молодой для врача, – она начинает выплескивать свое недовольство, – понимал бы еще чего. А туда же…советы дает.
– Мам, хватит. Если бы не Арсений …Валерьевич, то ты бы могла всю жизнь хромать.
– Из-за тебя!
– Пффф…
Все, я больше не могу. Такого вампира, как моя мать еще поискать надо. Она досуха меня выпивает. Сил нет.
– Да-да, из-за тебя! И не фырчи.
– Я не фырчу, мам. – поднимаюсь со своего места, снимаю сумку со спинки стула.
– Куда собралась?
– Домой. Врач прав, от меня здесь ничего не зависит и толку нет.
– И что? Вот так тут родную мать бросишь?
– Здесь прекрасные условия. Хорошо кормят, персонал внимательный. А я приеду в следующие выходные.
– Да как ты смеешь?! – у нее пропадает дар речи.
– Не шуми, мам. Иначе подумают, что ты буйная и выпишут успокоительное.
Мне очень больно такое говорить и стыдно. Я чувствую себя ужасной дочерью, но реально больше не могу.
Утешаю себя тем, что бросила ее не на помойке, а в отличном медицинском центре, но все равно крутит. Когда покидаю палату руки трясутся, ноги, как ватные. Приходится даже присесть на лавочку, чтобы перевести дух.
Потом, не позволив себе одуматься и засомневаться еще больше, я захожу на сайт и покупаю билет до дома.
Я все делаю правильно. О маме позаботятся, а у меня дома маленькая дочь. И к тому же я единственная, кто обеспечивает нашу семью, так что времени прохлаждаться нет.
Поэтому иду в кабинет к Вольтову.
– Да, – откликается он после того, как стучу в дверь.
– Я вам ключи принесла, – вытягиваю из сумочки связку от его квартиры.
Арс смотрит на меня исподлобья:
– Домой поедешь? – дождавшись моего кивка, продолжает, – Правильно.
Я не могу удержаться от горькой усмешки:
– Снова мешаю?
Он никак на это не реагирует, вместо этого произносит неприятное:
– Она тобой грубо манипулирует. И ты почему-то позволяешь ей это.
– А что делать? Это же мать, – жму плечами.
– Так себе отмазка.
– Я знаю.
Арсений недовольно качает головой:
– Ключи оставь себе. Все равно скоро вернешься и тебе надо будет где-то ночевать. О своей родительнице не беспокойся. За ней присмотрят. Если будут важные новости – я дам тебе знать.
У меня от волнения першит в горле и на ресницах становится горячо и влажно.
– Спасибо.
* * *
Словами не передать сколько хорошего я выслушала от маменьки, когда сообщила, что уже на вокзале и уезжаю домой.
Я и дочь плохая. И человек говно. Бросила бедную, несчастную мать одну, чтобы заниматься всякими непотребствами.
Я терпела. Но с каждым словом настроение сползало все ниже и ниже.
Все силилась понять, почему она такая, почему жаждет от меня полного самоотречения в ее пользу. Так ведь не должно быть.
Пытаюсь вспомнить, а было ли в нашей семье иначе и не могу.
В детстве мама почти не замечала меня. Отец умер еще до моего рождения и ей приходилось много работать, чтобы обеспечить нашу маленькую семью. Постоянно моталась в командировки, из которых возвращалась еще злее и угрюмее, чем обычно. Меня первую приводили в сад утром, и забирали вечером за минуту до закрытия. Дома ужин, спокойной ночи малыши и спать, чтобы утром встать в шесть и к семи снова быть у ворот сада.
На каникулы меня отправляли в деревню к Фаине. Она всегда жалела меня, возилась как с родной, не делая различия между собственными детьми и мной. Я все мечтала, когда же мама – вот так, накормив вкусной клубникой и парным молоком, усадит к себе на колени и будет читать книжки.
В школе ситуация не изменилась. Я ходила на продленку и на все кружки, за которые не надо было платить. В перерывах успевала переделать дела. Уборка была на мне. Стирка, глажка. Обязательный ужин к приходу матери и даже поход по магазинам, с обязательным отчетом за каждую копейку.
Одевалась я так себе, но и не просила ничего, прекрасно понимая, что не в той мы ситуации, когда можно требовать брендовые шмотки и дуть губы, если не давали денег на новые кроссовки.
Все понимала и не переживала по этому поводу. Класса до десятого.
А потом внезапно обнаружилось, что я – симпатичная, и нравлюсь мальчикам. И что приятно быть красивой и ухоженной.
В итоге стала копить деньги с обедов на тушь и прочие мелочи. Тайком покупала кофточки в самых дешевых магазинах, джинсы самые простые и уже сама добавляла то модные потертости, то еще какие детали. И очень гордилась тем, что удается быть не хуже остальных.
А однажды мать вернулась с работы раньше и увидела, как я собираюсь на прогулку с одноклассниками.
Это был первый наш скандал.
Она сказала, что я вырядилась и накрасилась как проститутка. Хотя из косметики у меня была только тушь, да светлая помада на губах. А из одежды брюки и футболка поло с расстёгнутыми верхними пуговицами.
Она чуть ли не насильно заставила меня умыться, запретила куда-либо ходить и перетряхнула весь мой шкаф на предмет «шлюхонарядов».
До сих пор помню ту обиду и унижение, которое испытала в тот день.
Но это не самое страшное. С того момента мама как-то резко стала работать гораздо меньше, зато проводила больше времени…не со мной, а со своей уверенность, что я нуждаюсь в жестком контроле, потому что «покатилась по наклонной». Почему она пришла к таким выводам, я так и не поняла. Это осталось для меня загадкой на всю жизнь.
Она могла придти в школу, чтобы поговорить с учителем о моем поведении. И это в десятом-то классе! При том, что все остальные десять лет она даже на собрании ни разу не была.
Классная руководительница меня неизменно хвалила, и говорила, что я одна из класса иду на медаль. И что меня ждут хорошие перспективы.
Маменьку это не радовало. Более того, кажется, ей вообще плевать было, как я учусь, что у меня там в дневнике. Нет, это все фигня. Главное, чтобы подружки-проститутки рядом не крутились, и парни близко не подходили.
Относительно парней вообще был полный треш.
Она требовала, чтобы я отчитывалась по каждому звонку, по каждому сообщению. Стоило только взять телефон в руки, как раздавалось требовательно «покажи, что у тебя там!»
До смешного доходило. Она могла прийти и встретить меня из школы.
Девчонки даже смеялись и делали ставки, придет ли моя матушка в этот раз. Мне было ни черта не смешно, потому что удавка на шее затягивалась все сильнее.
Мать будто с цепи сорвалась. Кажется, не будь у нас в стране запрещено рабство, она запросто бы посадила меня на цепь.
Единственной надеждой и глотком свежего воздуха были мысли о том, что скоро выпускной. Я не надеялась на то, что мне удастся отдохнуть вместе с остальными. Провести веселый день, который навсегда останется в памяти, как последний отблеск школьной жизни. Я даже не думала об этом, потому что маменька сразу заявила, что пойдет со мной на официальную часть и официальный банкет, а потом мы вместе возвращаемся домой. Я не сомневалась, что если ей приспичит, то и за волосы домой утащит.
Нет. Мои мысли были заняты поступлением в ВУЗ. Не в местный техникум, как планировала маменька, а в областной универ. На пять лет, с общежитием и свободой.
Я была готова подрабатывать днями и ночами, мыть посуду и туалеты, раздавать листовки и кричать «свободная касса». Что угодно лишь бы не возвращаться домой.
Когда я сдала экзамены, набрав практически максимальное количество баллов по каждому из предметов, подала втихаря документы и поступила, случился второй самый крупный скандал.
Мать орала, что костями ляжет, но не отпустит меня. И плевать она хотела на перспективы и возможность получения хорошего образования. По ее мнению, я должна сидеть дома, в этой дыре. Работать на какой-нибудь посредственной работе и в шесть ноль-ноль быть уже дома.
И вот тут я впервые уперлась. Отказалась ради ее спокойствия и странных заскоков рушить свое будущее.
Конечно, была обругана и чуть ли не проклята. Тогда мать впервые применила манипуляцию здоровьем, но, когда и она не сработала – окончательно осерчала, сказала, что ни копейки мне не оставит, квартиру перепишет на кого-нибудь другого, а я могу катиться куда захочу.
Я и покатилась. На бюджетное место в медицинский ВУЗ.
Да было сложно. Из денег только стипендия, да подработки, но я никогда не была так счастлива, как в это время. Потом появился Вольтов и счастье мое стало совсем безграничным.
А потом…потом все сломалось.
Заваленная сессия, необычно жесткая позиция преподавателей относительно возможной пересдачи. Какие-то жалобы от комендантши в общежитии. Потеря работы. Предательство Вольтова. Беременность, которая никому не нужна.
Я сломалась, потерялась и приползла обратно, позволив этому болоту все сильнее и сильнее затягивать меня.
А сейчас я вдруг поняла, что тоже живая, тоже человек, который имеет право на счастье. И никто смеет лишать меня этого. Даже собственная мать. Даже я сама.
Вернувшись, я впервые ночевала одна дома. Было странно.
Но еще страннее началось утро. Когда старенький телефон тихо дрогнул, намекая, что пришло сообщение. Я потянулась к нему, ожидая, что это мать с утра пораньше начнет бомбить мои нервы, но это была не она.
Верхней строчкой в мессенджере темнело сообщение от Арсения.
Привет. Как добралась?
У меня небольшой шок, потому откладываю телефон в сторону. Сижу, дышу. Или не дышу – сама не понимаю. Потом снова беру мобильник и, открыв послание, зависаю над аватаркой, на которой Вольтов в рабочем костюме и с небрежной улыбкой.
Хорош гад. Когда-то у меня напрочь слетала крыша от этой усмешки, а сейчас порой заходится сердце, когда вижу ее отблески в Кириной улыбке.
Он на сайте и скорее всего уже заметил, что его сообщение прочитано, поэтому спрятать голову в песок и сделать вид, что ничего не видела, уже не получится. Да и что я, в конце концов, как маленькая? Это просто проявление вежливости с его стороны, не более того
