Текст книги "Я слышу тишину (СИ)"
Автор книги: Мара Ворон
Жанр:
Триллеры
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Я прислонилась лбом к шее Джонатана.
В кармане моего платья лежала одна небольшая вещь.
Я прихватила её из чемодана ещё перед тем, как мы спустились сюда. Тогда мне это показалось разумной предосторожностью: никогда не знаешь, чем может закончиться день.
Особенно если находишься в чужом доме, полном незнакомых людей.
Сейчас, когда головокружение немного отступило, у меня появилась надежда, что я всё-таки сумею ею воспользоваться.
Но для этого требовалось, чтобы Джонатан ничего не заподозрил.
А он, как назло, был исключительно наблюдателен.
– Джонатан... – позвала я.
– Да, моя дорогая?
Его голос звучал нежно.
Я ненавидела его.
И любила.
Боже мой, как же я его любила!
– Вы помните, что говорили мне в машине, когда мы ехали в аэропорт?
Джонатан улыбнулся.
– Мы много о чём говорили.
– Вы обещали дать мне всё, чего я захочу.
Он кивнул.
– Помню.
– И это была неправда?
– Ну почему же?
Он погладил меня по щеке.
– Я действительно хотел сделать вас счастливой.
– Хотели?
– И хочу.
Я с трудом сглотнула.
– Тогда сделайте для меня кое-что.
– Всё что угодно, дорогая.
Я закрыла глаза.
Мне вдруг представилось, что я снова сижу рядом с ним в лимузине. Что за окном проносятся московские фонари, а Джонатан улыбается мне своей ослепительной улыбкой и просит показать руки.
Как просто было бы тогда попросить водителя остановиться.
Выйти из машины.
Вернуться домой.
Лечь спать, а утром проснуться в собственной квартире, принять душ и заняться привычными делами.
Никакого замка.
Никакой тайной комнаты.
Никаких фотографий.
И никакого Джонатана.
Я могла бы прожить долгую, спокойную жизнь, так и не узнав, кто убил Миру.
И никогда не испытать того невероятного счастья, которое подарил мне этот человек.
Стоило ли оно всего случившегося?
Я не знала.
Но сейчас уже ничего нельзя было изменить.
– Поцелуйте меня, – попросила я.
Джонатан улыбнулся.
– С удовольствием.
Он наклонился и осторожно прикоснулся губами к моим.
Мне вдруг вспомнился тот вечер в спальне, когда я оттолкнула его, испугавшись слишком страстного поцелуя.
Как же давно это было!
И как много произошло с тех пор.
Я подняла руку и обняла Джонатана за шею.
Пальцы едва слушались.
Но мне удалось незаметно нащупать в кармане платья маленький предмет.
– Я люблю вас, – прошептала я.
Джонатан улыбнулся.
– Я знаю.
– И я вас прощаю.
Он слегка отстранился.
– За что, моя дорогая?
Я посмотрела в его прекрасные глаза.
За Миру.
За Эдварда.
За семьдесят одну женщину, чьи фотографии висели на стенах.
За мою загубленную жизнь.
За любовь, которая оказалась страшнее ненависти.
За всё.
– За то, что вы безумный мерзавец, – ответила я.
Джонатан довольно хмыкнул.
– Знаю.
Он явно воспринял мои слова как комплимент.
Я улыбнулась.
– Но я люблю вас.
И прежде, чем он успел ответить, вонзила ему в шею шприц со снотворным.
Часть шестая. Последний аккорд
Часть шестая. Последний аккорд
1
Если вы спросите меня, жалею ли я о чём-нибудь в наших с Джонатаном отношениях, я однозначно отвечу: нет.
Нет ни одного кадра, ни единой секунды, которые я изменила бы, представься мне вдруг такая возможность. Даже зная, что он попытается меня убить, я бы не помыслила о побеге. Встретить его, полюбить и зажечь в нём ответное чувство – всё это было счастьем. Абсолютным, всепоглощающим, смертельным.
Разумеется, вы можете счесть мои рассуждения несколько легкомысленными. В конце концов, влюблённость в человека, который только что сообщил вам о намерении отправить вас на тот свет, вряд ли свидетельствует о здравомыслии. Но ведь я никогда и не утверждала, что вполне здорова.
Напротив, я с самого начала предупреждала вас о своих особенностях.
Так что не нужно теперь делать удивлённое лицо.
Когда Джонатан обмяк в моих объятиях, я несколько секунд сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. Сердце билось быстро, но ровно, головокружение почти прошло, и я решила, что сумею довести задуманное до конца.
2
Прежде всего следовало переместить Джонатана в соседнюю комнату.
Знаете ли вы, как тяжело передвинуть взрослого бессознательного мужчину ростом около двух метров и весом не меньше девяноста килограммов? Особенно если вы – женщина, ослабленная ядом и предательством.
Однако я справилась.
Впрочем, должна признаться, что дело это заняло гораздо больше времени, чем я рассчитывала. Джонатан оказался удивительно неудобным грузом. Его длинные ноги всё время за что-нибудь цеплялись, руки норовили соскользнуть, а голова безвольно запрокидывалась назад. Несколько раз мне пришлось останавливаться и переводить дыхание.
Под конец я даже рассердилась.
Не на Джонатана, разумеется, а на собственную физическую слабость. В конце концов, человек, привыкший полагаться исключительно на себя, должен поддерживать тело в хорошем состоянии. Пожалуй, если мне удастся пережить сегодняшнее приключение, стоит всерьёз заняться спортом.
Эта мысль показалась мне настолько нелепой, что я невольно рассмеялась.
Планировать занятия гимнастикой, когда в твоём организме уже действует смертельный яд! Согласитесь, это довольно забавно.
Впрочем, смех быстро прекратился: я снова почувствовала слабость и едва не упала.
Дотащив наконец Джонатана до операционного стола, я некоторое время стояла рядом, восстанавливая дыхание. Затем, собрав остатки сил, устроила его на возвышении и надёжно закрепила.
Особенно тщательно я позаботилась о руках.
В предстоящем спектакле им предстояло сыграть заглавную роль.
Всё это время Джонатан оставался без сознания. Его лицо было мирным, точно у спящего ангела. Длинные тёмные ресницы отбрасывали лёгкие тени на щёки, пухлые губы были чуть приоткрыты, а одна непослушная прядь волос упала на лоб.
Какой же он был прекрасный!
Я не удержалась.
Наклонившись, поцеловала его в чистый лоб, потом в сомкнутые веки. Осторожно погладила скулы, обвела кончиками пальцев контур красивого рта.
Что скрывать, напоследок мне ужасно хотелось ещё хоть раз увидеть его тело без одежды, однако времени на такие вещи совершенно не оставалось.
К тому же я начала чувствовать себя хуже.
Перед глазами то и дело пробегали тёмные пятна, а ноги подкашивались. Я попыталась привести Джонатана в чувство, несколько раз позвала по имени, даже похлопала по щекам, но он не реагировал.
Вероятно, я немного переборщила со снотворным.
Ведь, в отличие от Джонатана, у меня был свой почерк, а мой опыт не включал работу с подобными веществами.
– Просыпайтесь, – попросила я, наклоняясь к нему. – Джонатан, милый, ну пожалуйста!
Никакого результата.
Я почувствовала раздражение.
Вот уж не думала, что этот человек способен доставлять столько хлопот, даже находясь без сознания!
Впрочем, сердиться на него было глупо. Он ведь понятия не имел, что я от него требую.
Убедившись, что Джонатан надёжно закреплён на столе, я решила немного отдохнуть. Села на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза.
Мне казалось, что я пробуду так всего несколько минут.
Однако реальность передо мной вдруг заколыхалась, предметы утратили очертания, и наступила темнота.
3
Не знаю, как долго я была не в себе, однако, когда сознание вернулось, оказалось, что Джонатан уже очнулся и с нетерпением ожидает моего пробуждения.
Первое, что я увидела, открыв глаза, – его лицо.
Он смотрел на меня с таким живым интересом, словно мы находились не в домашней операционной, а за столиком уютного кафе, где я только что рассказала ему исключительно забавную историю.
– Доброе утро, моя дорогая! – приветствовал он меня.
Я попыталась подняться.
Голова немедленно закружилась, и мне пришлось ухватиться за край стола.
– Доброе утро, – ответила я машинально.
Джонатан рассмеялся.
– Впрочем, понятия не имею, утро сейчас или вечер. Здесь ведь нет окон. Удивительно непрактично с моей стороны, верно?
Я посмотрела на часы.
Время, указанное на циферблате, меня неприятно удивило.
Похоже, без сознания я пробыла довольно долго.
– Как вы себя чувствуете? – спросила я.
– Превосходно! – заверил меня Джонатан. – Если не считать того, что всё тело затекло.
Он немного пошевелился.
– Должен признаться, я впечатлён. Как вам удалось поднять меня на стол? Вы ведь такая хрупкая женщина!
– У меня есть свои секреты, – скромно ответила я.
– Не сомневаюсь. Только теперь, пожалуйста, скажите: вы меня били?
Я удивлённо посмотрела на него.
– С чего вы взяли?
– Всё болит. Особенно живот.
– Я просто пыталась привести вас в чувство.
Джонатан улыбнулся мне открыто и доверчиво, точно ребёнок, совершенно не ожидающий подвоха.
– Как заботливо с вашей стороны!
Я подошла поближе и погладила его по голове.
Волосы оказались мягкими и удивительно приятными на ощупь.
Наверное, мне следовало чаще к ним прикасаться, пока ещё была такая возможность.
– Итак, – продолжил Джонатан, с любопытством оглядываясь по сторонам, – что вы собираетесь со мной делать?
Я промолчала.
Он перевёл взгляд на свои руки, затем снова на меня.
И улыбка немного потускнела.
– Ева, моя дорогая, вы ведь не собираетесь причинять мне боль?
– Пока не решила.
– Как интригующе!
Я придвинула стул и села рядом с ним.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга.
Потом Джонатан негромко рассмеялся.
– Знаете, я ведь совершенно не ожидал от вас такой прыти. Признаюсь, вы меня застали врасплох.
– Спасибо, – ответила я. – Мне очень приятно.
– О, вы определённо заслужили комплимент! Правда, должен заметить, что ваш поступок был несколько... неосмотрительным.
– Почему?
– Потому что вы всё ещё умираете, моя дорогая.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
Разумеется, я об этом помнила.
Как можно забыть о собственной смерти?
И всё-таки, когда мы разговаривали, глядя друг другу в глаза, когда Джонатан улыбался мне своей прекрасной улыбкой, на какие-то короткие мгновения удавалось представить, что всё происходящее – всего лишь необычная игра.
Но его слова вернули меня к действительности.
– Знаю, – сказала я.
Джонатан внимательно посмотрел на меня.
– А знаете ли вы, что у меня имеется противоядие?
Я замерла.
– Что?
– Противоядие, дорогая. Средство, способное остановить действие яда.
Несколько секунд я не могла произнести ни слова.
Сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать.
– Вы ведь говорили, что ничего нельзя сделать!
– Мало ли что я говорил, – беспечно отозвался Джонатан. – Вы же знаете, я люблю импровизировать.
Он улыбнулся.
– Так что давайте заключим небольшую сделку. Вы освобождаете меня, а я даю вам лекарство. И мы забываем об этом досадном недоразумении.
Я смотрела на него.
До чего же он был прекрасен!
Даже теперь, когда его свобода зависела от моей воли, Джонатан сохранял непринуждённость и обаяние.
Наверное, именно так должен вести себя настоящий аристократ.
– Где противоядие? – спросила я.
– В надёжном месте.
– В этом доме?
– Возможно.
– Джонатан...
– Дорогая, неужели вы считаете меня настолько глупым, что я стану раскрывать свои секреты до того, как вы меня освободите?
Я задумалась.
С одной стороны, он был совершенно прав. От человека, который годами успешно скрывал свои преступления, было бы странно ожидать подобной наивности.
С другой – я слишком хорошо успела узнать его привычку лгать.
– Боюсь, я вам не верю, – сказала я наконец.
Джонатан изобразил оскорблённое достоинство.
– Как жестоко! И это после всего, что между нами было!
Я покачала головой.
– Если у вас действительно есть противоядие, почему вы не воспользовались им, когда я просила вас спасти меня?
Он пожал плечами.
– Тогда я собирался вас убить.
– А теперь?
– А теперь мне хотелось бы немного пожить.
Я невольно улыбнулась.
До чего же он всё-таки был непосредственный!
– Боюсь, придётся вас разочаровать, Джонатан. Я не собираюсь вас освобождать.
Он вздохнул.
– Какая жалость.
Затем снова посмотрел мне в глаза.
– Значит, вы предпочитаете умереть?
Я задумалась.
Вопрос был исключительно неприятным.
Разумеется, я не хотела умирать.
Ни сейчас, ни через несколько часов, ни даже через несколько десятилетий. Мне нравилась жизнь, и я всегда старалась устроить её как можно удобнее.
Но была одна вещь, которую я любила ещё больше.
Справедливость.
– Пока не знаю, – ответила я. – Посмотрим.
Джонатан неодобрительно покачал головой.
– Вы чрезвычайно упрямая женщина, Ева.
– Мне часто это говорят.
– Полагаю, у вашей семьи было немало проблем с вашим характером.
– Как и у вашей, – парировала я.
Он рассмеялся.
– О, здесь вы совершенно правы!
Некоторое время мы молчали.
Я разглядывала Джонатана, а он – меня.
За последние три дня мне казалось, что я изучила его лицо до мельчайших подробностей. Знала изгиб бровей, форму губ, каждую ресницу. Могла с закрытыми глазами представить, как он улыбается, как хмурится, как поднимает голову, прислушиваясь к музыке.
Но сейчас я вдруг обнаружила, что совершенно не знаю этого человека.
Странное чувство.
Особенно если учесть, что всего несколько часов назад я была уверена в обратном.
– Джонатан, – позвала я.
– Да, моя дорогая?
– Вы ведь солгали мне насчёт матери.
Он удивлённо поднял брови.
– Простите?
– Вы говорили, что она умерла. А потом рассказывали о ней так, словно она до сих пор жива.
Несколько секунд он смотрел на меня, затем улыбнулся.
– О, какая у вас замечательная память!
– Значит, она жива?
– Надеюсь.
Я нахмурилась.
– Что значит «надеюсь»?
– Завтра у моих родителей праздник. Сорок лет со дня свадьбы. Мама очень расстроится, если я не приеду. Хотя, учитывая обстоятельства, – он выразительно посмотрел на свои руки, – подозреваю, у меня будет вполне уважительная причина пропустить торжество.
Я смотрела на него в полном недоумении.
– Но вы же рассказывали мне...
– Знаю, знаю. Ужасно сентиментальная история о бедном мальчике и жестокой матери. Признаюсь, я немного увлёкся.
Он виновато улыбнулся.
– Простите. Я ужасный лжец. Порой просто не могу себя контролировать.
– Значит, история с музыкой тоже неправда?
Джонатан задумался.
– Ну почему же? Я действительно выучил «Варварское аллегро» в тринадцать лет. И мама действительно его не любила. Правда, она всегда была достаточно умна, чтобы не вмешиваться в моё музыкальное образование.
– А ваш отец?
– Что – отец?
– Вы говорили, что никогда его не видели.
– Ах, это!
Джонатан рассмеялся.
– Нет, отец вполне существует. Можете убедиться сами. Его фотографии есть в интернете.
Я молчала.
– Кстати, – продолжил он, – вы вообще знаете, что такое интернет? Неужели даже не попытались собрать обо мне информацию?
– Я не считаю правильным копаться в чужой жизни без разрешения.
– Как трогательно!
Он посмотрел на меня с искренним восхищением.
– Ужасно самонадеянно с вашей стороны, но очень трогательно.
Мне стало неприятно.
Не от его насмешки, а от собственной глупости.
В самом деле, почему я не удосужилась выяснить хотя бы самые простые факты о человеке, за которым отправилась на другой конец Европы?
Ведь обычно я куда осторожнее.
Но на этот раз мне захотелось поверить.
Просто поверить.
Без проверки, без доказательств, без привычной необходимости всё контролировать.
– Вы такой особенный, Джонатан, – сказала я. – Я просто не могла обойтись с вами, как с другими.
Он внимательно посмотрел на меня.
– А как вы обходитесь с другими?
Я улыбнулась.
– По-разному.
– Неужели? – Джонатан оживился. – Расскажите!
Его интерес был совершенно неподдельным.
Мне вдруг подумалось, что даже теперь, находясь в весьма незавидном положении, он продолжает воспринимать происходящее как увлекательное приключение.
Возможно, это свойство характера помогало ему справляться с жизненными трудностями.
А возможно, именно оно и привело нас сюда.
– Обычно я гораздо тщательнее выбираю людей, с которыми собираюсь познакомиться, – призналась я.
– И каким образом?
– Наблюдаю. Собираю сведения. Пытаюсь понять, что они за люди и чего заслуживают.
– Чего заслуживают?
– Именно.
Джонатан улыбнулся.
– Как любопытно! И кто же определяет, чего они заслуживают?
– Я.
Он рассмеялся.
– Разумеется! Как я сам не догадался!
Его веселье начинало меня раздражать.
Не понимаю, почему некоторые люди находят смешным то, что для других является предметом самых серьёзных убеждений.
– А что потом? – спросил Джонатан. – Когда вы решаете, что человек заслуживает наказания?
Я помолчала.
– Тогда я его наказываю.
– Как именно?
– По обстоятельствам.
– Например?
Я посмотрела на него.
Он ждал ответа с таким нетерпением, словно я собиралась рассказать ему особенно занимательный анекдот.
– Иногда использую кислоту, – призналась я.
Джонатан присвистнул.
– Ах вот оно что!
Он бросил быстрый взгляд на мои руки.
– А ведь я так и знал!
Я нахмурилась.
– Что знали?
– У вас на правой руке кислотный ожог. Он отличается от старых ожогов на левой. Значит, дорогая сестра ни при чём?
Мне стало неприятно.
Я привыкла считать Джонатана человеком исключительно наблюдательным, но всё-таки не ожидала, что он сумеет заметить подобную разницу.
Впрочем, если задуматься, от его внимания не ускользала ни одна деталь.
Это касалось и музыки, и человеческих лиц, и – как выяснилось – моих рук.
– Мира действительно обожгла меня в детстве, – сказала я. – Я вам не лгала.
– Но не обе руки?
– Не одинаково.
Джонатан понимающе кивнул.
– Значит, остальные повреждения – результат ваших собственных увлечений?
– Несчастный случай, – уточнила я.
– Разумеется.
Он улыбнулся.
– Вы ведь не хотите сказать, что намеренно причиняли себе боль?
Я покачала головой.
Конечно, не хотела.
Да и кто бы захотел?
В отличие от некоторых людей, я совершенно не получаю удовольствия от физических страданий. Напротив, предпочитаю их избегать.
– А ваша сестра знала? – спросил Джонатан.
– О чём?
– О ваших занятиях.
Я посмотрела на него с удивлением.
– Разумеется.
Он поднял брови.
– И не пыталась вас остановить?
– Пыталась, – призналась я. – В самом начале.
Мне вдруг вспомнилось лицо Миры в тот вечер, когда она впервые поняла, что я натворила.
Она была совсем молодой.
Всего восемнадцать лет.
Я сама тогда не представляла, какая огромная ответственность легла на её плечи.
Но Мира справилась.
Как всегда.
– Потом она поняла, что меня не изменить, – продолжила я. – И научила меня быть осторожной.
Джонатан некоторое время молчал.
– Удивительная женщина, – сказал он наконец.
Я почувствовала, как к горлу подступают слёзы.
– Да, – ответила я. – Именно такой она и была.
3
Знаете, что самое ужасное в потере близкого человека?
Не то, что его больше нет.
И даже не то, что вы никогда больше не услышите его голос, не увидите лицо, не сможете обнять.
Самое ужасное – необходимость постепенно привыкать к его отсутствию.
Сначала вы всё время о нём думаете. Вспоминаете каждое слово, каждый жест, каждую мелочь. Вам кажется, что вы никогда не забудете ничего из того, что связывало вас с этим человеком.
Но проходит время.
И однажды вы обнаруживаете, что уже не можете вспомнить, как он смеялся.
Потом забываете, какими были на ощупь его волосы.
Какие духи он любил.
Как произносил ваше имя.
И постепенно человек, которого вы знали лучше всех на свете, превращается в набор воспоминаний, с каждым годом становящихся всё менее отчётливыми.
Мне кажется, это чудовищно несправедливо.
Именно поэтому я всегда старалась сохранить о Мире как можно больше.
Её фотографии, одежду, письма, украшения.
У меня до сих пор хранились даже некоторые её вещи, которые посторонним показались бы совершенно бесполезными.
Но разве можно измерить ценность воспоминаний деньгами?
– Ева?
Голос Джонатана вернул меня к действительности.
Он смотрел на меня с таким выражением, словно уже некоторое время пытался привлечь моё внимание.
– Простите, – сказала я. – Задумалась.
– О сестре?
Я кивнула.
– Вы очень её любили, верно?
– Больше всех на свете.
Джонатан вздохнул.
– Как трогательно!
Мне захотелось ударить его.
Снова.
Но теперь не просто потому, что он убил Миру.
А потому, что говорил о ней с той же лёгкостью, с какой несколько минут назад обсуждал погоду.
Будто её жизнь и смерть были для него не более чем любопытным эпизодом.
Будто моя любовь к сестре представлялась ему забавной причудой.
– Она была единственным человеком, который меня понимал, – сказала я.
– До нашей встречи, – уточнил Джонатан.
Я посмотрела на него.
Он улыбался.
По-прежнему прекрасный.
По-прежнему обаятельный.
И совершенно безумный.
– До нашей встречи, – повторила я.
Несколько секунд мы молчали.
Затем Джонатан заговорил снова:
– Скажите, а почему вы убили родителей?
Я вздрогнула.
Он произнёс это так неожиданно, что мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.
– Я ведь уже рассказывала.
– Вы сказали, что сожгли дом. Но не объяснили зачем.
Я посмотрела на свои руки.
На правой всё ещё было кольцо, которое мы с Мирой когда-то заказали у знакомого ювелира. Я машинально повернула его внутреннюю часть.
Один раз.
Другой.
Третий.
Движение металла под пальцами немного успокоило меня.
– Они собирались сделать ужасную вещь, Джонатан, – сказала я.
– Какую?
Я подняла глаза.
– Развестись.
Повисла тишина.
Джонатан смотрел на меня с таким выражением, словно не вполне расслышал ответ.
– Простите?
– Они хотели развестись, – повторила я. – Разрушить нашу семью.
– И поэтому вы их убили?
В его голосе прозвучало неподдельное любопытство.
Я почувствовала раздражение.
Почему мне всякий раз приходится объяснять очевидные вещи?
– Ну разумеется! – сказала я. – Как же иначе? Вы ведь понимаете, что такое развод для ребёнка? Как он калечит психику, разрушает привычный мир, лишает чувства защищённости?
Джонатан молчал.
– Наши родители были хорошими людьми, – продолжила я. – Очень хорошими. Они любили нас с Мирой, заботились о нас, никогда ни в чём не отказывали. У нас был прекрасный дом, замечательная семья. Мы были счастливы.
Я вздохнула.
– И вдруг они решили всё разрушить.
– Почему?
– Откуда мне знать? – возмутилась я. – Глупости какие-то! Устали друг от друга, перестали понимать, захотели новой жизни... Разве это причины? Разве можно разрушать семью только потому, что тебе вдруг чего-то захотелось?
Я почувствовала, как начинаю сердиться.
Даже спустя столько лет воспоминания о несправедливости родителей вызывали во мне возмущение.
– Они ведь даже не спросили нас с Мирой, чего хотим мы, – продолжила я. – Просто поставили перед фактом. Папа собирался уехать, мама плакала, они всё время ссорились. Мире было восемнадцать, она пыталась их помирить. А я...
Я замолчала.
Джонатан внимательно смотрел на меня.
– А вы?
– Я решила, что должна что-нибудь сделать.
Он улыбнулся.
– И сожгли дом?
Я кивнула.
– Нужно было остановить их. Не позволить совершить ужасную ошибку.
Некоторое время Джонатан молчал.
Потом негромко рассмеялся.
– Боже мой, Ева! Вы совершенно невероятная женщина!
Я нахмурилась.
– Не понимаю, что вас так забавляет.
– Ничего, дорогая. Продолжайте, пожалуйста.
Я подозрительно посмотрела на него.
Он снова улыбнулся – на этот раз с таким видом, словно действительно сожалел о своей несдержанности.
– А Мира? – спросил он. – Что она сказала, когда узнала?
– Она очень расстроилась, – призналась я.
И тут же почувствовала необходимость пояснить:
– Разумеется, поначалу. В конце концов, наши родители умерли, а это всегда тяжело. Особенно когда ты ещё совсем молод.
Джонатан кивнул.
– Конечно.
– Но потом Мира поняла, что я хотела как лучше.
Я замолчала, вспоминая.
Как она обнимала меня.
Как плакала.
Как говорила, что теперь мы должны держаться вместе, потому что у нас больше никого нет.
Она была удивительно сильной женщиной.
Даже в самые страшные минуты жизни умела думать не только о себе, но и о других.
– Мира сразу поняла: меня не изменить, – продолжила я. – Да и зачем? Я ведь просто хочу, чтобы мир стал лучше. Чтобы люди не совершали ужасных поступков, не предавали друг друга, не разрушали чужие жизни.
– И вы их наказываете?
– Разумеется.
Джонатан посмотрел на меня с живейшим интересом.
– А почему вы решили, что имеете на это право?
Я удивилась.
– Что значит «почему»?
– Ну, кто назначил вас судьёй?
Мне стало неприятно.
Точно такой же вопрос когда-то задавал мой психиатр.
– Я всего лишь восстанавливаю справедливость, – объяснила я.
– По собственному усмотрению?
– А по чьему же ещё?
Джонатан рассмеялся.
– Вы хотите, чтобы люди вас боялись?
Я с досадой покачала головой.
– Дело ведь не во мне! Пускай боятся кого угодно: родителей, соседей, Бога, дьявола. Главное, чтобы поступали правильно.
– А что такое правильно?
Я посмотрела на него с недоумением.
– Вы действительно этого не понимаете?
– Боюсь, что нет.
– Как странно!
Я задумалась.
Впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что между нами существует какая-то непроходимая пропасть.
Ведь Джонатан не был глупым человеком.
Напротив, он обладал блестящим умом, удивительной памятью и исключительным талантом.
И всё же некоторые совершенно очевидные вещи оставались для него непонятными.
Например, то, что каждый человек обязан отвечать за свои поступки.
Даже если он очень богат.
Даже если знаменит.
Даже если невероятно красив.
И даже если его любят больше жизни.
– Мира говорила мне, – произнесла я наконец, – что наказание всегда должно быть равным преступлению.
Джонатан заинтересованно поднял брови.
– Вот как?
– Да. И ещё она говорила, что иногда смерть – далеко не самое страшное.
Я посмотрела на его руки.
Прекрасные музыкальные руки.
Длинные, тонкие пальцы.
Те самые, которыми он завораживал тысячи зрителей, заставляя огромные концертные залы замирать в благоговейной тишине.
Те самые, которыми ласкал меня, снимал перчатки, осторожно касался старых ожогов.
Я вдруг поняла, что наконец нашла ответ.
И от этого мне стало спокойно.
– Джонатан, – сказала я.
Он повернул голову.
– Да, моя дорогая?
– Я решила, что с вами сделаю.
Его глаза мгновенно оживились.
– Как интересно!
Я улыбнулась.
– Во-первых, я сохраню вам жизнь.
Он моргнул.
Затем посмотрел на меня с таким недоверием, словно подозревал, что неправильно расслышал.
– Простите?
– Вы останетесь живы, – повторила я.
На его лице последовательно отразились удивление, облегчение и осторожная надежда.
– Вы серьёзно?
– Разумеется.
– И отпустите меня?
– Нет.
Улыбка медленно исчезла с его губ.
– Поясните, пожалуйста.
Я с удовольствием сделала небольшую паузу.
В конце концов, мне нечасто выпадала возможность наблюдать, как один из самых талантливых музыкантов современности постепенно осознаёт серьёзность своего положения.
– Когда я уйду, – сказала я, – вызову полицию.
Джонатан замер.
– Полицию?
– Именно.
Он несколько секунд молчал.
Потом тихо рассмеялся.
– Какая очаровательная идея!
– Я рада, что вам нравится.
– И что вы собираетесь им рассказать?
Я пожала плечами.
– Правду. Или почти правду. Во всяком случае, достаточно, чтобы они заинтересовались этим домом.
– А как же вы?
– Что я?
– Вас ведь тоже могут арестовать.
Я улыбнулась.
– Боюсь, к тому времени это будет уже не слишком актуально.
Он внимательно посмотрел на меня.
– Значит, вы всё-таки решили умереть?
Я почувствовала укол раздражения.
– Джонатан, я ничего подобного не решала. Это вы меня отравили.
Он слегка поморщился.
– Ах да. Досадное недоразумение.
– Исключительно досадное.
Некоторое время мы смотрели друг на друга.
Затем Джонатан вздохнул.
– Значит, вы хотите отдать меня полиции. Что ж, это было бы неприятно, но, полагаю, мои адвокаты сумеют что-нибудь придумать.
Он улыбнулся.
– К тому же у меня достаточно денег, чтобы обеспечить себе вполне сносные условия содержания. А известность, как вы знаете, имеет свои преимущества.
Я кивнула.
– Разумеется.
– Вы ведь понимаете, что меня будут защищать лучшие специалисты?
– Конечно.
– И что далеко не все ваши обвинения удастся доказать?
– Возможно.
Джонатан удивлённо посмотрел на меня.
– Тогда в чём же смысл?
Я улыбнулась.
– В том, что вы окажетесь перед выбором.
– Каким?
– Свалить все преступления на меня или самому стать героем газетных заголовков.
Он рассмеялся.
– Моя дорогая, вы забываете: я уже герой газетных заголовков!
– Верно.
– У меня есть всемирная слава, признание, любовь поклонников...
Он улыбнулся почти самодовольно.
– И прекрасная семья. Образцово-показательная, между прочим. Заботливые родители, братья, сёстры. Никакой дурной наследственности, никаких детских травм. Совершенно не с чего было становиться таким психопатом.
Я удивлённо подняла брови.
– У вас есть братья и сёстры?
– Разумеется. А что?
– Вы говорили, что вы единственный ребёнок.
– Ах да!
Джонатан рассмеялся.
– Простите, моя дорогая. Кажется, я снова немного увлёкся.
Я укоризненно покачала головой.
– Лгать некрасиво.
– Полностью согласен.
Он посмотрел на меня со своей обычной очаровательной улыбкой.
– Но согласитесь, иногда это бывает весьма забавно.
Я вздохнула.
Неисправимый человек!
– Как говорил мой первый доктор, – продолжил Джонатан, – совершенно непонятно, почему я стал таким. У меня было счастливое детство. Отличные родители. Нормальная семья. Всё, что полагается.
– Вы забываете о своём таланте, – заметила я. – Это ведь нелёгкая ноша.
– О нет!
Он покачал головой.
– Музыка – единственное, что позволяет мне не сойти с ума окончательно. Так что не думаю, будто дело в моих способностях.
Джонатан ненадолго задумался.
– Просто я таким родился, – сказал он наконец. – Я всегда знал, что со мной что-то не так. Я был не таким, как другие. Я был...
– Особенным? – подсказала я.
Он посмотрел на меня.
Мы понимающе улыбнулись друг другу.
– Да, – признался Джонатан.
Я почувствовала, как сердце сжимается от нежности.
Мой прекрасный, удивительный, совершенно безумный Джонатан!
До чего же мне хотелось обнять его.
Прижаться к груди.
Услышать, как бьётся сердце.
Сказать, что я его люблю, что никогда не встречала человека, который был бы мне настолько дорог.
Но теперь всё это уже не имело значения.
Потому что любовь, как выяснилось, вовсе не освобождает от ответственности.
– А знаете, – сказала я задумчиво, – ведь вы действительно совершенно особенный.
Джонатан довольно улыбнулся.
– Благодарю вас, дорогая.
– И именно поэтому я решила оставить вас в живых.
Его улыбка стала ещё шире.
– Как благородно!
– Но есть одно условие.
Он насторожился.
– Какое?
Я поднялась со стула.
Ноги всё ещё слушались плохо, однако я чувствовала себя значительно лучше, чем несколько минут назад.
Вероятно, близость неизбежного конца придавала мне сил.
А может, дело было просто в том, что я наконец приняла решение.
– Когда я закончу с вами, Джонатан, – сказала я, приближаясь к столу, – вы уже больше не будете таким особенным.
Он смотрел на меня.
Я наклонилась и поцеловала его в висок.
Кожа была тёплой, нежной, с лёгким запахом дорогого одеколона.
Мне захотелось плакать.
Но я сдержалась.
В конце концов, плакать во время исполнения приговора – признак слабости.




























