Текст книги "Машина снов (СИ)"
Автор книги: Максим Бодягин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Вы великий воин, – звонко выкрикнул молодой голос, и стражники опустились на колено. Кончак‑мерген махнул рукой, и воины ладно прокричали татарское приветствие.
Марко тряхнул головой, пытаясь прогнать тяжёлые остатки сна. Рука не слушалась, словно сведённая усталостью после чудовищного мышечного усилия. Спина отозвалась резкой болью.
– Переверните это, – шепнул он, раздирая ссохшиеся голосовые связки. – И… пить…
– Чаю? – спросил сотник.
Марко мотнул головой и прикрыл веки. Свинцовая тяжесть тут же камнем ударила в затылок, маня его преклонить голову и упасть в пучину глухого сна. В губы ткнулась холодная кромка фарфора. Не поднимая век, он потянул в себя благословенный винный нектар. С каждым огненным глотком силы возвращались к нему. Наверное, так чувствует себя змея, согреваясь на камнях после обжигающего ночного холода, подумал Марко.
Он с усилием открыл глаза и увидел, как стражники держат за волосы голову женщины. Когда тело приподнимали, наполовину перерубленное горло чвакнуло, лёгкие выпустили застоявшийся воздух, и женщина выдохнула, словно вдруг ожила. Из мёртвой руки тянулась рыжая полоса ржавчины, очертаниями напоминавшая распавшийся в пыль изогнутый меч.
– Кто она?
– Женщина с Луны? – боязливо ответил вопросом на вопрос молодой голос из неровного строя.
– Великий хан тайно покидал дворец на несколько дней. Этой ночью он вернулся. Когда императорский кортеж проезжал мимо Пагоды предков, на нас напали, – ответил Кончак‑мерген, склонившись в глубоком поклоне.
– Кто ?
– Мы не знаем. Мы не успели заметить.
– Потери?
– Убит весь отряд. Точнее, они просто умерли, без видимых причин. Внезапно рухнули наземь прямо там, где стояли. Как если бы их отравили, – ответил сотник. – Или околдовали, – помявшись, добавил он.
– Великий хан?
– Вы спасли его.
– Я?
– В сиянии лунного света вы появились с пылающим мечом. Ваша тень схлестнулась с тенью существа, напавшего на кортеж, раздался жуткий крик, и всё исчезло. Император стоял посереди обломков ханской арбы, вокруг в беспорядке лежали тела нухуров… Стрелки на башнях даже не успели ничего понять, так быстро всё произошло.
– Где Великий хан? – обессиленно спросил Марко.
– Тяжело болен. Он никого не принимает.
– Старик‑колдун всё ещё сидит у ворот?
– Да. Вокруг него следы битвы. Но за пределы круга, который он очертил вокруг себя, не проник никто. Пятна крови, обломки, всё прочее… Как будто старика накрыли гигантской чашкой посереди великой битвы.
Марко расхохотался. Он бился в истерике, плакал и смеялся одновременно, повалившись на бок. Стражники недоумённо глазели на него, пока он не стих, не в силах подняться на ноги. По его лицу ручьём текли слезы. Седая, как снег, прядь, выбилась из косицы и лежала поперёк лица как лебединое перо.Одиннадцать.
На этот раз они сидели в огромной библиотеке. Марко не хотел больше видеть библиотекаря, окружённого облаком больничных запахов, едкими испарениями притираний, дымкой лечебных ароматов моксы. Грусть от того, что те, кого он считал самыми сильными, умными, в конечном счёте, самыми притягательными людьми на свете, теряют силы, эта горечь подтачивала его, как невидимый древоточец подтачивает сваю дома, изнутри, день за днём, неделя за неделей, пока целое с виду бревно не рухнет, осыпавшись трухой. Поэтому сегодня Марко встречался с библиотекарем там, где слепой старик выглядел бы в своей тарелке. Бесконечный лабиринт полок, проходы между которыми растворялись в тёмной прохладе, теряясь в сумраке, напоминал храм, и слепой библиотекарь восседал на своём кресле как монарх. Повелитель всех существующих языков и букв. Концентрические круги полок расходились от его трона так далеко, сколько хватало глаз, разделяясь узенькими радиальными тропками, тонущими во мраке.
Буквы, пиктограммы, иероглифы вились вокруг, как облако мелких насекомых, вибрируя в тяжёлом тумане сназвуками всех возможных языков и книг. Время от времени библиотекарь протягивал гладкие стариковские ладони в воздух, и они, подрагивая, садились на его худые жёлтые пальцы, словно пили что‑то с его рук. На лице старика светилась счастливая улыбка. Марко понял, что угадал со сценографией. Старик что‑то любовно шептал почти невидимым светящимся точкам, кружившимся вокруг, и они, словно понимая его язык – праязык Толмача всех толмачей, – вспыхивали и уносились вверх, под тёмный купол искрами ночного костра.
Марка снова посетило странное чувство узнавания чего‑то, ещё им не пережитого. Холодное стальное озеро в синем кольце невысоких гор, тёмные чужие леса, тонкое комариное пение, оранжевые сполохи, ячменная горечь на губах, высохших от близости открытого огня. Чужое, но, с другой стороны, удивительно знакомое переживание, словно чей‑то сон, в котором он был минутным гостем, полоснуло по глазам, по ноздрям моментальной вспышкой и исчезло в приятном прохладном сумраке, растворившись без следа.
– Старик, я позвал тебя сюда, чтобы получить ответ на сложный и немного пугающий меня вопрос. Какова причинно‑следственная связь между тем, что я переживаю во сне, и тем, что происходит в мире, который привык считать реальным?
Тонкое пение точечками светящихся букв накатывало волнами, как далёкий хор цикад, живущих согласно своему собственному ритму, и затем на мгновение смолкало, будто брало новое дыхание. Старик рассеянно улыбался, поводя чуткими, как усики насекомого, руками, ощупывал напоённый звуками воздух, читая по полёту искорок подсказки, рассыпанные в тенистой прохладе.
– Старик, я оказался в центре невидимой битвы. Я не вижу войск. Я не вижу стрел. Я не слышу приказов, которыми управляются полчища духов, вторгшиеся в наш мир. Но я вижу следы этой битвы. Бесплотные создания проливают настоящую кровь. И я в ответе за это. Я чувствую, что нахожусь на перекрёстке, где сталкиваются те силы, о которых ты говорил мне. Но за что идёт битва? Какую крепость хотят захватить те, о ком я даже боюсь подумать?
– Марко. Человек никогда не выбирает тот дар, которым награждён. Или которым наказан. Потому эта особенность и называется «даром». Считаешь ли ты, что она дана тебе чем‑то существующим вне тебя, например, богом? Или ты считаешь, что эта способность возникла в тебе благодаря твоим прошлым поступкам? Впрочем, все это неважно… Ты – гипнонавт. Навигатор мира снов. Странник, прокладывающий фарватер в туманном мире лунных теней. Фокус в том, что человек может узнать то, на что способен, лишь пробуя разные грани жизни на вкус. В детстве я мечтал о судьбе великого лучника. Но моё хилое тело отказалось служить моим воинским амбициям. Так я стал толмачом. Наверное, я мог бы изнасиловать собственное тело, закаляя его, как только что откованный меч. Но если и стал бы лучником, то весьма посредственным. А вот толмач из меня вроде бы получился неплохой. Никто не жаловался, – усмехнулся библиотекарь. – Хотел бы ты, например, быть лоцманом, всю жизнь проводящим в гавань вонючие лодки, полные до краёв подтухающей на солнце рыбой? Слушать песни пьяных рыбаков, одуревших от безбабья? Всю жизнь. По одному и тому же фарватеру?
– Я не знаю.
– Знаешь. Потому что выбор уже сделан. Выбор такого рода ты делаешь не осмысленно. Так же, как только что родившийся из яйца чере‑ пашонок инстинктивно ползёт в сторону набегающего прибоя, чтобы окунуться в солёные волны и превратиться в огромную золотую черепаху, летящую в толще вод подобно прекрасной птице. Ты пошёл вослед зову, вибрирующему внутри тебя. Ты так и не стал купцом, несмотря на то, что твой отец и дед промышляли этим ремеслом. Ты не стал священником, как падре Доменико, воспитавший тебя. Ты не стал горшечником, хотя жил в их квартале. Ты покинул свой дом, хотя мог остаться. Так что выбор сделан.
– Старик, я спросил тебя о другом…
– Я хочу сказать, что нельзя винить себя за то, что ты открыл какие‑то не те двери. Можно убить себя мыслью о неискупимости совершенного тобой греха. А можно перестать ныть и дёргаться и применить свою силу, чтобы закрыть эту дверь.
– Я…
– Замолчи и перестань вести себя как ребёнок. У тебя больше нет такого права! – вдруг крикнул старик. – Тебе больше не удастся списать последствия своих поступков на кого‑то другого. Твой отец стар, я практически мёртв, император слабеет с каждым днём. Отныне ты должен идти вперёд, без оглядки. Нет мамкиной юбки, нет ничего, никакой ширмы, за которой ты мог бы пересидеть ураган!!
Марко молчал, молчал и старик. Буквицы звенели сотней тысяч колокольчиков. Марка изумила сила, внезапно возникшая в старике, словно подпитавшемся от вибрации созданного Марком сна.
– Ты вызвал меня на откровенный разговор. Ты хотел услышать от меня каких‑то утешений? Сомневаюсь, что ты нуждаешься в утешениях, иначе бы ты пошёл к Хоахчин. Я прав?
– Да.
– Вся твоя история делится на две части. Как книга делится на свитки. Первый свиток, повествующий о понятном и простом мире, оканчивается строительством невиданной доселе вещи – машины, которая не только помогает тебе путешествовать по мирам снов, но и позволяет посещать чужие сны и, более того, проводить других этими удивительными маршрутами. И тут начинается вторая глава. Второй свиток. Вторая половина твоей жизни. О другом мире, точнее, о других мирах. Это так очевидно, что меня удивляет твоя потребность услышать всё это от кого‑то другого. Ты мог бы догадаться и сам, за что именно идёт борьба. Ты – ключ. Ты ключ от той двери, которую вы открыли, построив машину.Борьба идёт именно за неё, за машину, за дверь, за проход между мирами. В этот мир хотят попасть те, кого ты боишься. С другой, с нашей стороны, какие‑то силы тоже хотят воспользоваться возможностями обитателей других миров, их силой, их магией, их жизненной энергией, в конце концов. Но все эти устремления наталкиваются только на одно – лишь ты владеешь ключом от этой вращающейся двери, в которую с разных сторон ломятся вполне равновеликие силы, среди которых ты подобен муравью.
– Я не вижу этого ключа, я не знаю, как им пользоваться…
– Но это вовсе не означает, что этого ключа нет. Пробуй!
– Я…
– Ты пытаешься отказаться? По‑моему, у тебя нет такой возможности. Итак, ты невольно являешься полновластным лоцманом этой лодки, хозяином этой машины. Даже если какое‑то существо проникает на другую сторону, без твоей помощи оно уже не в состоянии вернуться, Марко. Потому что не знает обратной дороги. Как городской человек, случайно сошедший с нахоженной тропы в глухом лесу. И он мечется в поисках проводника, голодный, напуганный и озлобленный. Как лев, сбежавший из цирка и мечущийся по городу в поисках выхода. Хотя… это не очень хороший пример. Потому что в этом городе, где бешено мечется этот сбежавший лев, бродят и другие львы, кое – как переодетые в людей. Они веками ели в этом городе людей, но делали это тайком. Притворяясь такими же жителями города. А тут вдруг появляется такой же, как они сами, и при этом пожирает горожан в открытую.
– И львы начинают пожирать друг друга?
– И все начинают пожирать всех. Потому что больше нет никаких правил, Марко. Люди вдруг узнают о существовании среди них переодетых львов. Львы узнают, что у них есть конкуренты, допустим, такие же переодетые тигры. Плюс из непрошеного бродячего цирка, остановившегося в городе всего на один базарный день, сбегают все хищные звери, которые носятся по городу и нарушают все порядки, сложившиеся веками.
– А как ты объяснишь появление моего двойника?
– Я думал об этом, Марко. Кто‑то вызвал его из другого мира, через открытую тобой дверь. Или, скорее, создал его, как дубликат ключа. Да, я думаю, что его специально создали именно за этим. Чтобы он открыл такую же дверь, создал боковой коридор. Или научился открывать ту дверь, которую создал ты.
– Что же делать?
– Найти его.
– Зачем? – испуганно спросил Марко, вспоминая описания Лунного человека.
– А у тебя есть какие‑то другие предложения?
– А если я уничтожу машину?
– Тогда львы не смогут вернуться в опустевший цирк и будут…
Звон буквиц постепенно слился в один сплошной тонкий гул,
в котором тонул голос старика, светлячки кружились всё быстрее, окрашивая полумрак в багровый сумерек изнанки век, и небо забвения опустилось на Марка своей влажной, душной тяжестью. Он крепко спал, заставляя колыхаться своим дыханием муслиновые занавеси, воздушным балдахином окружающие машину снов.
…тонкая тёмная жилка билась в сгибе запястья Пэй Пэй, запястья, сгибавшегося так, как никогда не сможет согнуться, не сломавшись, запястье ни одного мужчины. Гибкая, как усик виноградной лозы, Пэй Пэй обвивалась вокруг Маркова жилистого юношеского тела, начинающего мужать, и он с болезненным наслаждением поддавался этому сладкому давлению, скручивающему всё его существо, а тёмная жилка пульсировала всё сильнее, словно чернильная дорожка, убегая в глубь медовой жёлтой кожи и выныривая обратно детёнышем дракона. Марко впился в неё зубами, чтобы успеть выпить его яд, пока сон снова не забрал, не закрыл туманом пахучее и жаркое тело любимой, но тёмная дорожка ныряла всё глубже и, сбегая по ней куда‑то в пурпурный коридор, пышущий мускусом и мясом, куда‑то в удушливый, но приятный грот, бесконечно извивающийся подобно внутренностям ракушки, он вдруг выпал прямо в яркое световое пятно, взорвавшееся в глазах тысячей солнечных зайчиков. В просвете открытых ставень полыхал день, играя на муслиновых занавесях крупными отблесками…
…Марко идёт. Чёрные зубочистки стрел щетинками торчат на башнях. Как усики насекомых ощупывают маленькое шустрое пятнышко внизу. Марко идёт. Усики башен колют его шею сзади, готовые укусить. Марко идёт. Башни слепо ощупывают тропу перед ним. Марко почти бежит. Суетливо, как муравей. Облака равнодушны к нему. Облака бегут по своим делам. Небо равнодушно к нему. Оно плывёт в мареве белых лучей, плавясь и желая прохлады. Марко бежит сломя голову. Меняя направление, как бабочка в порывах ветра. Башни никак не могут уследить за таким шустрым муравьём. Вот ползут цветные коробочки паланкинов. Вот цветастая стайка евнухов сгоняет в кучу служанок, разбредающихся как коровы на лугу. Муравьи берегут тлей. Муравей‑Марко сбежал от башен с их колкими усиками и сотнями глаз. Башни равнодушны к нему. Их толстые ноги упираются в небо. Все тысячи глаз отпустили его, потеряли его. И Марко разжимает руки и падает из‑под повозки в пыль. А скрипучая крестьянская арба, гружёная свежей рыбой, везёт остатки, не разобранные дворцовой кухней, на рынок. Марко быстро откатывается в сухой арычок, бегущий вдоль хоздороги, и замирает там напуганной гусеницей. Скрип арбы и заунывное блеяние погонщика, принимаемое им за песню, становятся всё тише. Марко поднимает голову из пыли арычка, прячась в тени нависшей сухой осоки. Выжелтившаяся за зиму и ещё не набравшая новых соков осока длинными соломенными прядями падает на его глаза как растрепавшийся парик. Водяная гадюка, вымазанная пылью и от того серая, торопливо пересекает дорогу, спеша прочь от Марка. Безобидная, полная всё ещё не прогревшейся как следует и от того неподвижной крови, она умело ныряет в мучнистую взвесь, покрывающую дорогу, виляет хвостом и скрывается, словно растворившись в пустоте. Марко завидует ей, с лёгкой горечью усмехаясь вслед невесомому извилистому следу. И, словно в ответ его мыслям, где‑то недалеко пронзительным стоном отзывается цапля…
…Ему не зря хотелось стать невидимым. Дворец всюду следил за ним. Даже в самых глухих закутах дворец неожиданно открывал глаза, с виду вроде подслеповатые, но вполне дееспособные.
Отяжелевший от недосыпания Чжао Шестой, прозванный Чжао Полосатым из‑за лилового родимого пятна, уродующего половину лица, нёс свою вахту недалеко от Дальних ворот. Пария среди парий, бывший десятник, разжалованный за дурной нрав, пьянство и любовь к игре, видел, как Марко вынырнул ниоткуда, материализовавшись из серой придорожной пыли. Чжао Полосатый хотел окрикнуть незнакомца, но в горле пересохло, и он крепко приложился к баклажке с горьковатым настоем, полезным для печени. Ему хотелось выпить, но он дал обет не пить до заката, приходилось давиться лекарством. Можно было бы и выпить, никто за ним не смотрел. О нём все забыли, и Чжао понемногу разживался малой деньгой, собираемой с вонючих рыботорговцев и фермеров, проезжавших по хоздороге на скрипучих арбах два раза в день. Утром они привозили во дворец свежие продукты для челяди, вечером забирали помои. Всю работу делала стража по ту сторону ворот – досматривала, выясняла, подозревала, – Чжао оставалось только важно проверять подорожные бумаги крестьян, делать грозный вид, бряцать оружием и хватать за угловатые задницы тощих фермерских жен.
Когда начальство впервые забыло проверить его пост, Чжао Полосатый разволновался, хотел добежать до ближайшей заставы, но побоялся оставить вахту. Всю ночь он не смыкал глаз, ожидая нападения разбойников или чертей, измучил себя, но за всю ночь по хоздороге так никто и не прошёл. Иногда он слышал далёкое позвякивание доспехов ночной стражи: в темноте дружинники периодически стучали ножнами, чтобы дать знать о себе соседним патрулям. Чжао Полосатый немного успокаивался, вслушиваясь в этот постук и думая: случись что, эти парни не дадут ему пропасть. Он слегка проваливался в сон, но вдруг чувство долга подбрасывало его с грязной кошмы, в которую он пытался завернуться от ночного холода, и Чжао снова пытался высмотреть в кромешной тьме злоумышленников.
Но злоумышленники не пришли ни в эту ночь, ни в следующую. Как и начальство. На четвёртый день дежурства Чжао Полосатый понял, что о нём забыли. Никому не был нужен ни технический проход во внутренней стене, кое‑как облагороженный грубо отёсанным камнем, ни толстый стареющий охранник, изуродованный лиловой полосой, пересекавшей одутловатое лицо. Чжао Полосатый служил всю жизнь. Катайцы бы, конечно, сроду не взяли его на государственную службу, поэтому стражник каждое утро благодарил степняков, давших ему возможность покинуть осточертевшую деревню, о которой у него остались только очень смутные, но очень неприятные воспоминания. Всё, что он помнил, – плевки, насмешки сельчан, комки грязи, которыми в него бросались дети. А служба давала хотя бы слабую надежду скопить достаточно, чтобы к старости жениться на какой‑нибудь деревенской дурочке. Деньги замажут пятно на лице, уверял себя Чжао Полосатый.
Когда он понял, что отныне, по сути дела, является единственным представителем императорской власти на пыльной дороге, вяло струящейся вдоль поросшего осокой арыка, то стал даже выше ростом. Конечно, каждый вечер он писал отчёты о происходящем за день в двух экземплярах, один отправляя в ставку с первой же проходящей через пост арбой, а другой Чжао убирал, аккуратно перекладывая дощечкой. За несколько месяцев скопился приличный архив. Чёрт его знает, явится начальство, проверить – а как ты, Чжао Полосатый из Юннани, нёс службу? А вот он я – на месте, всё посчитано, ничего не упущено, муха не пролетит. Скрупулёзно уложенные в стопки, перевязанные тряпицами разных цветов лежат отчёты. Ежедневные – с белой пометкой, еженедельные – с голубой, ежемесячные – с красной. Осознав своё внезапное, впервые в жизни случившееся одиночество, Чжао Полосатый бросил пить из боязни спиться. Играть опять же не с кем, не станет же дворцовый стражник с крестьянами фамильярничать. Да и собачиться не с кем. Так и стал поневоле Чжао Полосатый приличным человеком. А чего не стать? Дразнить никто не дразнит, соблазнов никаких, можно и успокоиться.
А вот куда начальство не заглянет никогда, так это в подпол начальство не заглянет, не увидит связки медных монет. Грошик к грошику подвязывал Чжао, копил, собирал. И каждый раз, когда звякал очередной грошик в связке, Чжао слышал, как будет звенеть позвонок над дверью его скромного домика. Уж он постарается, построит домишко на славу. И жену возьмёт небрезгливую, лучше сироту. Пусть‑ка попробует попрекнуть его, государственного человека! Сразу в зубы получит. А вечером он ей спуску не даст, замордует в постели. В темноте поди лица не видно, ни ей расстройства не будет, ни ему…
С всегдашними мыслями о будущем Чжао Полосатый, стражник Дальних ворот, сидел на низеньком помосте у пыльной дороги, рассеянно глядя на белую от солнечных лучей дорогу. Вдруг гибкая фигура в чёрном платье возникла прямо из сгустившегося воздуха. Уродливое белёсое лицо, напоминавшее цветом рыбье брюхо, не походило ни на мунгальское, ни на катайское, ни на человеческое лицо вообще. Белая обезьяна без волос на морде. Лишь слабый запах пота, доносившийся от фигуры, убедил Чжао Полосатого, что перед ним человек, а не призрак.
Белёсый не заметил охранника, уютно умостившегося в своём «государственном кресле». Он шёл, разговаривая сам с собой. Осмелевший Чжао думал остановить незнакомца, но услышал, что тот разговаривает частью на мунгальском, частью на катайском, да ещё на разные голоса. Вот дела, подумал Чжао, да он ещё и придурок. Это хорошо. Даже тепло стало от этой мысли, что не он, полосатый ублюдок, а кто‑то другой может быть придурком. Чжао замер в кресле, чтобы не спугнуть неожиданного развлечения, и вслушался в разговор.
Белёсый что‑то бубнил, но потом вдруг остановился, замотал головой, словно бы от пчелы отмахивался, замер и ясно сказал себе:
– Идиот! Ты не понимаешь, что никого больше НЕТ! Нет ни библиотекаря, ни старика‑колдуна, никого больше нет! Их НЕТ! НЕТ!! Почему, ты думаешь, они так похожи между собой?! Потому что они – сон, потому что только такты можешь разговаривать с самим собой,Марко.
Белёсый урод замахал руками, заплакал в истерике и долго кричал «Нет, их больше нет, никого нет, только ты сам! Ты должен!». Он стоял буквально в нескольких саженях от Чжао, и стражник вдруг с удивлением заметил, что глаза придурка закрыты. И удивление это оказалось настолько велико, что Чжао вдруг крикнул «эй!». И тут…
Сильный удар ветра опрокинул кресло вместе с грузным стражником, разметал полог сторожки, разбросал пики из оружейной стойки, густые тени заметались вокруг, змеями заскользили‑зареяли, ветрами, смерчами. Струи песка, свиваясь‑развиваясь как змеи, побежали к его ногам. Чжао попытался встать, но сильный порыв ветра снова отправил его в налетевший песок. Белёсый придурок открыл глаза, встряхнул рукавами, что‑то резко крикнул, и ветры улеглись так же внезапно, как поднялись. Чжао сидел на ноющем отбитом копчике, боясь пошевелиться. На штанах стражника растекалось мокрое пятно. Он чувствовал дикий страх. И от того, что источник страха был непонятен ему, мерзкое желание бежать становилось ещё сильнее.
– Ты же видишь, что я занят, – сказал белый незнакомец, подняв к Чжао Полосатому измученное лицо. Голубые глаза на этом лице казались бездонными, и их безумный пылающий огонь ещё больше напугал Чжао. Незнакомец оказался совсем молодым, только полоумные глаза выглядели по‑стариковски, да седая прядь, выбившаяся из косицы, белым пером пересекала узкое лицо.
– Ты что тут забыл?! – попытался грозно крикнуть Чжао, но из пересохшей глотки вырвался сиплый писк.
– Я не знаю, – беспомощно ответил незнакомец.
В тот вечер за половину ляна серебра Чжао Полосатый стал государственным преступником. Во всяком случае, так он думал. На все попытки расспросить незнакомца, что он делает на хоздороге и почему пытается покинуть дворец незамеченным, белёсый сумасшедший отвечал странной усмешкой. И только когда Чжао совсем достал его расспросами, холодно спросил в ответ:
– А с чего это ты вдруг решил, что ты что‑то можешь защитить?
И так нехорошоон сказал это, что Чжао Полосатый поклялся
никогда больше ни о чём его не спрашивать. А ну его к бесам, подумал. На него глянешь, так сразу в сортир охота. А как ляпнет чего, сразу и не поймёшь, а когда дотумкаешь, аж пот прошибает. Придурок, что с него взять?! Одно слово – полоумный. Только полоумный может столько денег заплатить, не торгуясь. Чжао пробовал и торговаться, но посмотрел в эти жуткие рыбьи глаза и замолк. Раз уж я теперь предатель, что с того? По крайней мере, с выгодой. От добра добра не ищут. Хватит мне теперь и на домик, и на женитьбу.
А предательство требовалось простое. Чжао Полосатый не вносил в свой отчёт маленькую деталь: каждое утро сумасшедший покидал дворец, переодевшись торговцем, на скрипучей арбе. А почти каждый вечер возвращался обратно. Иногда он задерживался на сутки. Как он объяснялся со стражей там, за стеной, Чжао Полосатому было неведомо (про Кончак‑мергена он не знал). Да это и не его дело. Его дело – не видеть того, что не положено. Да деньги свои сберегать.
Через две недели остова двух других машинбыли готовы. Марко снял большой склад близ Таможенного стола, вроде как под хлопок‑сырец и тонкорунную шерсть с севера. Проклеенные дорогостоящим пальмовым волокном, привезённым морем с Явы, брусья будущих скелетов дозревали под грязно‑белыми хлопьями ваты, приглушавшими отвратительный запах клея, изготовленного из рыбьей кости. Муслин для занавесей отбеливался под весенним солнцем над пологой крышей склада, превращая его в глазах Марка в таинственный корабль, готовый к отправке. Тугие полотна гудели под ветром, отдаваясь в сердце молодого венецианца небесной музыкой. Всё его тело пело в предвкушении новых путешествий, он отчего‑то чувствовал ту же непонятную радость, что будоражила его во времена, когда он подростком мечтал о путешествии на край земли в команде отца.
Все необходимые материалы Марко покупал через разных посредников, малыми партиями, чтобы не вызвать подозрений у шныряющих повсюду ханских соглядатаев. Иногда он действовал через посредников, один вид которых вызвал бы брезгливую гримасу у дворцовой публики. Иногда ему приходилось вступать в переговоры самому, и тогда он долго переживал приступы паранойи, ему казалось, что все его действия записываются невидимым учётчиком, всё, вплоть до самых незначительных мелочей, вплоть до мимолётных мыслей. Но что‑то необъяснимое толкало его дальше. Чувство риска, чувство того, что он совершает сейчас нечто недозволенное, выходящее за пределы его молчаливых договорённостей с Хубилаем, пьянило, кружило голову, дразнило и заставляло вновь и вновь покидать пределы дворца на скрипучей арбе под видом нищего крестьянина, замотанного в тряпьё.
Великий хан, медленно приходивший в себя после недавнего неудачного покушения на императорский кортеж, не звал его ко двору, что немного раздражало Марка. Каждое утро он по установленному образцу аккуратно справлялся у начальника службы протокола, нужен ли он Хубилаю, и каждый раз, получая отрицательный ответ, испытывал двоякое чувство растерянности и свободы. Растерянности от того, что император так и не дал оценку происходящему и не определял его дальнейших действий, с другой стороны, впервые Марко не ощущал над собою тени тяжкой ханской десницы, что походило на первую самостоятельную прогулку ребёнка, которого родители отпустили во двор.
Нанятые для работы четверо катайских плотников были уверены, что строят камнемётные машины, поэтому Марко мог быть относительно спокоен: только самоубийца мог рассказывать встречному и поперечному катайцу о тайной работе над военной машиной. Таким образом, Марку удалось держать всё более‑менее в секрете. Конечно, о полной уверенности не могло идти и речи, но Кончак‑мерген, исправно сообщавший ему о малейших слухах, молчал о странной возне в одном из складов, стало быть, всё шло по плану.
Труднее всего пришлось, когда настал черёд нанести на уже собранные остова машин магические буквы сумеречного языка.В день, когда Марко впервые попытался перенести их на бумагу и спрятать под одеждой, буквально на подходе к полузаброшенной хоздороге его остановил патруль. Пайцзу он оставил под половицей, чтобы не выдать своего высокого положения, и сейчас умирал от страха, совершенно не представляя, как он, бродяга, объяснит цель своего появления во дворце. Одетый в распоследние лохмотья, Марко десять раз пожалел, что не захватил никаких бумаг, разрешающих ему хотя бы приближаться к Запретному городу. К счастью, он нанёс на лицо мерзкий состав, делавший кожу красной, бугристой, словно изъеденной болезнью. Разморённый весенним солнышком патруль брезгливо посмотрел на Марка и ограничился тем, что пару раз огрел «бродягу» ножнами, проследил за тем, чтобы он погрузился на свою арбу, уплатил четыре монеты в частный фонд (считай в карман) мужественных стражников и уматывал ко всем чертям, пока не перезаразил своей дрянью к такой‑то матери ханских слуг. Непрестанно кланяясь, Марко выполнил приказ, кряхтя и охая, словно удары причинили ему нестерпимую боль.
Когда он наконец добрался до склада, выяснилось, что буквы наполовину стёрлись от пота, наполовину оказались переписаны неверно. В течение следующей недели Марко убедился в том, что буквы действительно несли в себе магическую силу. Он мог поклясться здоровьем и жизнью отца, что переписал их тщательнее писца, копирующего высочайший императорский приказ, но, когда приезжал на склад, буквы утрачивали нужные апострофы либо, наоборот, приобретали странные очертания. А один раз, когда ему показалось, что он переписал их особенно удачно, буквы, словно издеваясь над Марком, превратились в обычные чернильные квадратики. Марко чуть не заплакал с досады. Один плотник, глядя на то, как он убивается, усмехнулся было в рукав, за что тут же получил поперёк живота мечом плашмя. «Я повернул лезвие в последний момент, – холодно сказал Марко скорчившемуся на полу катайцу. – В следующий раз я этого делать не буду, поотсекаю всем четверым руки и ноги и оставлю доживать свой век обрубками».
Плотники в ужасе бросились целовать ему ноги. Марку, испытавшему в этот момент невероятное омерзение, стоило больших усилий не устраивать дальнейших экзекуций.
К началу третьей недели, когда пружинистые скелеты машинобросли кожаными растяжками и были практически готовы, Марко в отчаянии взмолился, запрокинув голову к небу. Ну почему? ну что я должен сделать, чтобы нанести магические буквы? Неужели всё напрасно?! Он стоял на пологой крыше, скрытый от посторонних глаз трепещущими полотнищами будущих занавесок, стоял на коленях, как молящийся посереди храма, и шептал что‑то бессвязное. Горечь поражения зашевелилась чёрным червём, толкалась тошнотой и тяжестью, слабила колени. Марко бил себя ладонью по щекам, стараясь разозлиться, чтобы вытащить себя из состояния подступающей паники, но страх неумолимо надвигался.
Он вспоминал последний разговор с Костасом, его горячечное хрипение, обломки рёбер, зубами торчащих сквозь плоть, покрытую коркой засохшей крови. «Оружие, эта машина – страшное оружие, которое нельзя отдавать в руки варваров», – говорил Костас.
