Текст книги "Машина снов (СИ)"
Автор книги: Максим Бодягин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
У распахнутых ворот уже толпились люди, в основном дворня, окружённая плотным стальным кольцом дневной стражи, алые бунчуки колыхались над блистающими грибками‑шляпками охраны, словно суетливые райские птички, вырвавшиеся из дворцовых клеток. Марко легко выпрыгнул наружу, не дожидаясь остановки паланкина, и рабы неловко крякнули в такт: внезапно полегчавший паланкин подпрыгнул на подрессоренных поносках, нарушая взятый ими темп.
Вокруг стоял невообразимый гул. Люди вытягивали шеи, высматривая что‑то впереди, но проход загораживала плотная толпа. Марко поймал за рукав ближайшего стражника, попытался что‑то прокричать ему в ухо, но, отчаявшись перекрыть шум людской толпы, просто вытянул за шнур из‑за пазухи драгоценную пайцзу и, ткнув в лицо охраннику, показал рукой вперёд. Рябой детина‑мунгал понятливо кивнул, что‑то рявкнул остальным, и охрана споро начала раздавать щедрые тумаки толпящейся дворне, расчищая проход. Марко протиснулся в промежуток между телами, быстро снова затягивающийся толкущимися людьми, и через несколько мгновений давки и ругани оказался в первом ряду.
У ворот стоял невообразимо худой старец, по виду колдун‑даос. Лысый, как яйцо, с благообразной жидкой бородкой, вьющейся по ветру словно клок тумана, он горделиво возвышался посереди перекрёстка. Довольно высокий для катайца, одетый в ослепительно белую накидку, старик словно сошёл со страниц книги сказок о волшебниках Уцан‑пай. Кривоватые ноги корнями впивались в желтоватую площадную пыль. В длинных усах играла полускрытая усмешка. Изогнутый, отполированный прикосновениями старческой ладони посох с привязанной тыквой‑ горлянкой шелестел амулетами, сухо побрякивающими на ветру.
Судя по всему, толпа ждала от него какого‑то представления. Стражники, которым по долгу службы полагалось опросить пришельца, боязливо подпихивали друг друга поближе к колдуну, но подойти к нему так никто и не решался. Даос с хитринкой поглядывал поверх собравшихся из‑под длинных белых бровей, чего‑то выжидая.
Из первого ряда в центр невидимого круга вдруг ввалился вытолкнутый толпой малый сарацинского вида в расписной кашгарской рубахе. Он сначала замер, ошалело поводя глазами, потом какой‑то шутник в толпе подопнул его под объёмистый задок, и малый буквально подлетел к старцу. Тот, не поворачивая головы, чуть присел, вытянул в его сторону ногтистую сморщенную ладонь с ромбовидными тяжёлыми пальцами, и малый отлетел, как водяная капля от шипящей сковороды, увлекая за собой несколько человек. Даос замер, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Толпа одобрительно зашумела, раздались хлопки.
В другое время Марко бы не преминул отпустить про себя презрительную шутку в адрес всей этой братии. Даосов боялись и недолюбливали. Он слышал, что настоящих даосов и прежде было мало, но с приходом мунгал они ушли дальше на юг, в свои заповедные места, в поросшие непроходимым лесом каменные столбы и речные заводи, изобилующие потаёнными гротами. Бытовало поверье, что, оказывая людям особые услуги, они взимали и особую плату. Ничего достоверного, разумеется, в слухах, окружавших этих длинноволосых и часто неопрятных на вид людей, не было. Самым обычным источником информации о них служили детские сказки. Поэтому Марко всегда с пренебрежением относился к таким рассказам. Но катайцы, слыша солёные шуточки степняков по поводу даосских колдунов, всегда неприязненно морщились, словно говоря тем самым, что ничего хорошего такое отношение не принесёт. Да и дворцовый врач У Гуань‑Ци всегда относился к даосам с подчёркнутым уважением. А слово старого доктора дорогого стоило.
Как бы то ни было, сейчас Марко смотрел на старика без обычного высокомерия. Узкие, как щёлочки, глаза старика‑даоса скользили по толпе, не задерживаясь ни на ком, и Марко сразу же понял, что старик глядит не на собравшихся людей, а на какие‑то другие сущности, невидимые для обычных людей, вне всякого сомнения тоже прибывшие сюда же. Как, впрочем, всегда случается при большом скоплении народа.
Рябой стражник, только что расчищавший дорогу для Марка, неправильно истолковал его взгляд и, видимо, решив выслужиться перед обладателем золотой пайцзы, грубо спросил старика, кто он и по чьему повелению прибыл. Старец продолжал скользить взглядом поверх голов, не обращая внимания на охранника. Стражник оборотился к Марку, взглядом ища поддержки, и юноша из озорства легко кивнул ему. Мунгал поудобнее перехватил копьё с мохнатым бунчуком и подбежал к старику. Колдун, всё так же не обращая внимания на движение вокруг него, легко повернулся, и стражник полетел в пыль. Несколько дружинников из его десятка бросились на помощь товарищу, но в то же мгновение оказались на земле рядом с ним. Толпа буквально взревела. Тут и там раздались робкие возгласы недовольных властью, сея тревожные семена бунта. Марко понял, что допускать волнения никак нельзя, и шагнул в круг, поправив сияющий символ императорской власти.
Старик посмотрел сквозь него, формально поклонился и, поведя широким рукавом, поставил бойцов обратно на ноги. Марко ответил поклоном и вежливо поздоровался. Старик ничего не ответил, лишь сунул руку за пазуху и достал оттуда не то крупные семечки, не то мелкие косточки. Толпа боязливо отшатнулась. Даос встряхнул ослепительно белевшие на его тёмной ладони кусочки и веером бросил их на землю. Потом концом посоха быстро начертал в пыли незнакомые Марку иероглифы, обвёл вокруг себя круг и сел в самой середине.
Он не просто сел. Он сел,словно упал камень. И даже складки его одежды, казалось, замерли, повинуясь этому нисходящему движению, нимало не поддаваясь игривому весеннему ветру, трепавшему бунчуки на копьях и широкие рукава охранников, злобно шепчущихся за проведённой в пыли чертой.
Толпа замерла, ожидая, что же будет дальше. Но старец совершенно погрузился в себя, опустив голову на грудь, и лишь лёгкое подрагивание торчащего в небо длинного посоха было ответом немому ожиданию собравшихся.
И в тот момент, когда складки стариковского халата окончательно застыли, случилось нечто, чему никто из присутствующих на площади сначала не придал особого значения. Только Марко, повинуясь смутному интуитивному чувству, тому, что, вспоминая позже, он назвал глазами сна,отметил это. Как только старик сел в центре очерченного им круга, из ниоткуда задул ветер, несущий мелкий‑ мелкий песок. Мелкий‑мелкий. Чуть крупнее пыли. И больше этот ветер так никогда и не переставал дуть, ни на секунду, вплоть до того самого дня, когда Марко покинул Катай.
У этого ветра не было никакого направления. И Марко глазами снаувидел или, точнее, почувствовал, что будто бы этот странный ветер задул из какой‑то щели между мирами, словно кто‑то забыл прикрыть таинственную дверь. И самое неприятное, что ощутил Марко: именно он – причина возникновения этого зазора между теми таинственными пластами реальности, что долгие‑долгие тысячелетия пребывали в относительно спокойном сосуществовании, как кирпичи в кладке, пока неведомая сила не сместила их.
К вечеру люди неохотно разошлись, подгоняемые копьями хмурой стражи. Старик по‑прежнему сидел неподвижно, оборотив сухое окаменевшее лицо к воротам. Никто из зевак не пересёк круг, очерченный посохом. Марко вплоть до сумерек бродил по кварталам, прилегающим к дворцовой стене, разглядывая торговые ряды, два раза выпил рисовой водки в небольших чайных, безо всякой цели купил грубоватую фарфоровую чашку с довольно приятным рисунком, несколько раз ставил «по маленькой» на петушиные бои, посмотрел выступление гимнастов, бросил щедрое вознаграждение гуттаперчевой девчушке, исполнявшей завораживающий танец с хрупкими, как яичная скорлупа, чашками, наполненными чаем, поглазел на свару торговок, окончившуюся безобразной потасовкой и приходом квартального наряда… Но снова и снова он оказывался возле Главных ворот, чтобы ещё раз убедиться в том, что посох старого даоса покачивается в такт дыханию безмолвно сидящего старика, словно мачта над джонкой, стоящей на приколе со спущенными парусами.
Вечером, возвращаясь во дворец, Марко присел напротив старика, и ему показалось, что сквозь редкие усы катайца промелькнула тень улыбки. Ветер не утихал. Песчаная позёмка стелилась по утоптанной площади ровными полосами, и Марку показалось, что песок складывается в подозрительно ровные узоры. Он сердито тряхнул головой. Взял щепоть песка, размял его в пальцах. Понюхал, покатал, попробовал на ощупь. Песок как песок. Только песчинки не обладали привычной угловатостью и вроде бы ничем не походили на уменьшенные копии камней, которыми ему представлялся обычный песок. Этипесчинки скорее напоминали круглую речную гальку, местами среди них попадались крохотные раковинки и какие‑то штуки, похожие не то на панцирь мелких насекомых, не то на засохших креветок. Марко почувствовал усталость, сплюнул, зачем‑то перебросил щепоть песка через левое плечо и пошёл к Воротам.
Ночная стража небольшими отрядами заступала на пост, принимая у «дневных» списки нарушителей и разыскиваемых, лениво переругиваясь по поводу пломб на замках, ломаных стрел, числящихся целыми. Толстый седой сотник‑катаец, престарелый увалень, непонятно как задержавшийся на должности, точил лясы с пожилой катайской служанкой. До Марка долетел его боязливый шёпот с гуанчжоуским акцентом: «Прибыл с утра, говорили, что пришёл дворец охранять. Да только кто поверит? Знамо дело, он не дворец стережёт. Верно говорю вам, госпожа, этот святой старец стережёт ворота, чтобы оттуда что не вылезло. Он не дворец стережёт… Он город охраняет от дворца».
Марко насторожился. В медленно сходящемся створе ворот он увидел, как старик, казалось, услышал его мысли, и снова лёгкая усмешка пробежала по его сжатым губам, темнеющим сквозь редкие седые усы. Песчаная позёмка бежала к ногам Марка, словно стайка весенних змей, стремящихся совокупиться после долгой зимы. Ледяная струйка пота скользнула по спине. Он даже отдёрнул ноги от струящегося песка. Потом выругался про себя и с силой топнул по ближайшему песчаному ручейку, подняв крохотные пыльные смерчики. Дура‑птица тетенькнула в такт откуда‑то из ивовой кроны.
Вся следующая неделя промелькнула быстро, как ястребиная тень. Всюду ползли странные слухи, челядь волновалась, в воздухе висело неясное тревожное предчувствие. Разного рода опасения присутствовали во дворце всегда, но на этот раз их источником служили вовсе не волнения на периферии Империи, не угроза бунта, не вдруг возросшая активность найановых лазутчиков или диких бойцов Уцэге, возникавших то тут, то там, разорявших мелкие заставы и исчезавших в весеннем воздухе, звенящем от предчувствия скорой жары. Такая тревога была бы понятной. Но теперь весь дворец буквально вибрировал от иррационального, совершенно беспричинного страха, трясясь, как собака перед землетрясением.
Марко снова целыми днями участвовал в бесцельных рейдах, ночных облавах, заканчивавшихся либо поимкой мелких жуликов, либо вообще ничем. Каждое утро Кончак‑мерген, прячась в полумраке среди ширм и занавесей, вполголоса пересказывал ему сводки, полученные ночной стражей за минувшую ночь. Всё выходило не очень здорово.
– Несмотря на приказ императора о поиске женщин‑оборотней и запрете всяческих слухов, обсуждающих существование этих мифических существ, в женской половине поговаривают разное, – шелестел мерген, перемежая сочные мунгальские фразы суховатыми мяукающими словами на катайском.
– Только поговаривают? – с усмешкой переспросил Марко, отправляя в рот снопик лапши.
– Молодой мастер, как всегда, проницателен, – усмехнулся в ответ сотник. – Конечно же, никаких слухов не было бы, когда б не сотни следов, которые ночная стража замечает практически каждую ночь. Поговаривали, что активность оборотней зависит от фаз луны, но мы этого не видим. Луна умирает, но следов каждую ночь становится всё больше.
Вчера я отрядил десять «двоек» на поимку лисиц, но следопыты ничего не принесли. Несколько волосков и шерстинок. Рыжих шерстинок, едко пахнущих мускусом. Хе, хотел бы я хоть разок попасть в лапы течной лисицы, – грубовато, по‑солдатски ухмыльнулся Кончак‑мерген, прикрыв глаза, словно как следует припоминая запах заново.
– Принёс посмотреть?
– Конечно, молодой мастер, – снова приняв безразличный вид, словно спохватившись, проговорил сотник. Он порылся за пазухой и протянул Марку маленькую деревянную коробочку.
Марко с любопытством отколупнул ногтем плотно притёртую крышечку с полустёршимся рисунком. На чистой бумажной тряпице темнели несколько волосков. Марко прикоснулся к одному из них, потянул носом воздух, и сладковатый животный запах ударил его в ноздри, горячим дымком просочился между волосков внутрь черепа тёмный аромат, показавшийся таким же знакомым и родным, как запах материнской груди, и близким, как запах собственного тела, прокатился по Марку как тяжеленный валун. Маго Боло,шепнул нежный девичий голос с караитским акцентом, и вся его плоть немедленно отозвалась на этот зов, тянущей болью толкнув между пол халата. Он поспешно захлопнул коробочку, помотав головой, как лошадь. Морок отходил тяжело, как похмелье. Марко смущённо бросил на сотника беглый взгляд исподлобья, но тот не улыбался. Скорее наоборот. Седые брови поползли вверх, сгребая морщины в тугую складку на лбу, лицо мунгала выражало скорее сострадание, чем насмешку.
– Не надо хотеть желать… – скомканно начал говорить Марко, словно позабыв татарский, снова тряхнул головой и перешёл на более сухой катайский: – Нет ничего хорошего в близком знакомстве с женщиной‑оборотнем. Это та отрава, с которой мужчине трудно справиться.
– Я слышал об этом, – без нотки фамильярности ответил Кончак‑мерген.
– Рассказывай дальше, – сказал Марко, опускаясь в кресло. Испытывая что‑то похожее на благодарность к тактичности старого сотника, он решил, что будет правильным подбодрить его, снял с углей чайник, налил в драгоценную пиалу золотистого отвара и подчёркнуто вежливым жестом пригласил мергена отпить.
– Вы очень добры, молодой мастер, – на катайском ответил Кончак‑мерген, всем своим видом показывая, что оценил щедрость юноши. – Сейчас мы знаем только одно: ни одна из цепочек следов не ведёт к дворцовым воротам. Иными словами, лисы находятся внутри. Они не пересекали стен, разве что прилетели на территорию Запретного города по воздуху.
– Разве это возможно?
– Наша работа заключается в том, чтобы не делать предположений о возможности или невозможности каких‑либо действий. Мы исходим из того, что возможно всё, и мыдолжны обеспечить полную невозможность любых действий, могущих представлять угрозу для безопасности дворца. Лично я считаю глупыми некоторые ритуалы, которые на этой неделе отправляли подле Главных ворот. Но мои личные предпочтения не должны оказывать никакого влияния на мою работу. Поэтому я проследил, чтобы никто не смог помешать проведению этих дурацких игрищ. Если они могут предотвратить какую‑то угрозу, о которой я, по своему скудоумию, не знаю – пусть предотвращают и пусть ритуалы проводятся. Какими бы нелепыми они ни казались мне лично.
– Мы говорили о передвижении по воздуху…
– Был случай, когда во время бунтов двое катайских шпионов проникли в Запретный город Канбалу на огромных воздушных змеях, крашенных осьминожьим чернильным пузырём так, чтобы их крылья сливались с ночным небом. Прежде чем мы взяли их, они успели уничтожить две сотни бойцов и дошли до крыльца ханской опочивальни. С тех пор я стал гораздо более осмотрительным, – усмехнулся сотник и распахнул полы халата, сдвинув в сторону щитки кирасы. Уродливый шрам полностью пересекал весь живот. – Меня спас этот удар. Я остался жив, отделался ссылкой на южные границы. После лечения. Остальные бойцы сотни были казнены за недогляд.
Сотник прошёлся, оправляя халат и переваливаясь с пятки на носок мягкими сапогами без каблуков. Марко молча ждал продолжения. Сотник медленно взял со столика дымящуюся пиалу и продолжил:
– Таким образом, при вечернем разводе мы проводим особенный инструктаж для стрелков на башнях, чтобы смотрели не только на землю и крыши.
– А на крышах есть следы?
– Мы проверяли. Следы есть, но единичные. Кроме того, это не лисьи и не женские следы. Их оставил мужчина. То есть злоумышленник – а это должен быть злоумышленник, поскольку нормальный человек не будет передвигаться по крышам, – не шёл, а словно бы прыгал со здания на здание, оставляя по одному‑два следа на крыше каждого из них. Сейчас я полагаю, что… Извините, молодой мастер, наверное, я скажу нечто крамольное…
Марко махнул рукой, словно отметая возможные извинения и торопя сотника говорить дальше.
– По моим ощущениям, сейчас дворец является источником беды. Нечто злое не столько стремится сюда, сколько выползает отсюда. Как будто здесь открыта какая‑то потайная дверь, из которой… – сотник умолк, подразумевая, что дальнейшее не имеет смысла в уточнении. Он быстро поднёс пиалу ко рту, словно у него внезапно пересохло в горле, сделал жадный глоток и продолжил:
– Вы уже слышали о мунгальском шамане?
Марко молча мотнул головой.
– На днях наши шаманы привезли сюда одного уважаемого человека. Он довольно высоко ценился как заклинатель духов. Поговаривают, что найманы и меркиты считают его за живого бога. Сам я о нём раньше не слышал, но старики говорят, в Степи он пользовался огромным почётом.
– Пользовался? Или пользуется?
– Он сошёл с ума. Сегодня ночью. Сейчас расскажу… Всё шло нормально. В отличие от катайцев, наши не стали устраивать никаких помпезных спектаклей, тихонько привезли его к Северным вратам…
– Почему к Северным?
– Он сам попросил. Сказал, что оттуда он чувствует «нехороший ветер». Собрались только кешиктен, самые значительные из нойонов и те, кому дарован титул аврага. Ещё несколько семей прислали своих домашних знахарей и колдунов в помощь. Но когда Неназываемый начал камлать, они в страхе разбежались… когда почувствовали, с какими силами он собрался говорить. А он увидел демонов и сошёл с ума. Закатился такой падучей, что его пришлось взять в деревянную клеть и тайно вывезти из столицы. Пока брали, он покалечил нескольких наших… одному грудь разорвал, как мясной пирог. Правда, далеко его увезти не успели. Демоны, попытавшиеся прийти в наш мир через его тело, всё‑таки разорвали Неназываемого в куски. Мне, кстати, тоже достался кусочек, – с тихой благоговейной гордостью произнёс сотник и вынул из‑за пазухи крохотную костяную коробочку‑ковчежек. На крышке темнели охранительные знаки.
Марко с любопытством глянул на ковчежек, протянул было руку, но что‑то толкнуло его в ладонь. Он вспомнил копошащиеся длинные тени за прозрачной мембраной и быстро отвернулся. Кончак‑мерген понимающе кивнул и убрал коробочку обратно за пазуху.
– Благодарю тебя, – сказал Марко, после чего молча встал и, не прощаясь, направился к выходу. Сотник поклонился и сделал шаг назад, растворившись в тени.
День прошёл в пустых хлопотах. Марко пытался отыскать императора, но наткнулся лишь на шумную процессию послов с Явы. Затмевавшие роскошью и блеском весенний солнечный свет, напыщенные яванцы, разинув рот, внимали громогласным речам императорского двойника, высокопарно уверявшего их с трона в том, что Юань принимает их верительные грамоты, с уважением относится к суверенитету своих далёких южных друзей и не станет посылать свои эскадры к яванским берегам. Полная чушь, подумал Марко. Он точно знал, что экспедиционный корпус уже практически готов выступить. Двойник Хубилая был очень убедителен. Он выкатывал налитые кровью глаза из орбит, яростно кричал, надрывая связки, и вообще производил на чужестранцев сильное впечатление своим ярмарочным талантом. К тому же телом он был ещё больше самого Хубилая, что само по себе повергало неустойчивые души в трепет.
Марко поворотился, чтобы отойти, но дорогу ему преградил огромный расшитый паланкин, сопровождаемый десятком высокорослых усатых красавцев сарацинского вида. Марко попытался обойти помеху, но занавеси колыхнулись, и в просвете показалось круглое лицо Темура. Марко видел его и раньше, но только издалека. Теперь же он мог подробно разглядеть самого старшего из императорских сыновей.
Плавным жестом наследник богдыхана отодвинул шёлк занавески и в упор разглядывал юношу. Несмотря на пухлявость и избыток белил, Темур казался красивым вовсе не женственной, а вполне мужской красотой. Живые глаза светились внутренней силой и некоторой горечью. Резко очерченные губы, как и у его брата Тогана, изгибались подобно мунгальскому луку, придавая наследнику слегка капризный вид, но глаза говорили, что жизнь Темура отнюдь не всегда была такой уж сладкой. Одетый во всё катайское, Темур нетерпеливо поиграл по подрессоренной поноске длинными золотыми напальчниками в несколько цуней, венчавшими пухлые полупрозрачные пальчики, и рабы аккуратно опустили паланкин наземь. Ближайший стражник упал на четвереньки, и Темур легко вышел из шёлкового полумрака, наступив сарацину на спину, как на ступеньку. Второй стражник поспешил бросить под уже занесённую над землёй царственную ногу драгоценный парчовый плат. Огромный, почти с отца размером, Темур, в просторном катайском платье подобный облаку, неслышно опустился на мостовую и шагнул к склонившему колено Марку.
– Поднимись, – ласково прозвучал над Марком глубокий голос, бесполый, но от этого не менее прекрасный.
Марко встал, молча глядя прямо в набелённое лицо Темура. Стражники что‑то рявкнули про непочтительность, но Марко, всё так же не проронив ни одного слова, приложил ладонь к сердцу и словно ненароком коснулся золотой пайцзы на груди. Стражники заткнулись.
Темур несколько минут вглядывался в лицо юноши, не издавая ни звука. Марко молчал в ответ. Наконец Темур поиграл звякающими напальчниками и проговорил своим мелодичным, как колокольчик, голосом:
– Ты действительно совсем светлый. Прозвище «Человек с Луны» тебе очень подходит.
Марко молчал. По виску Темура пробежала влажная дорожка, и наследник вынул из рукава малюсенький яркий веер, похожий на чучел‑ ко тропической бабочки. Темур мелко взмахнул им и обошёл вокруг Марка, бесцеремонно разглядывая его. Долгополое катайское платье скрадывало его шаги, и, казалось, наследник плыл над землёй, не касаясь её.
– Я слышал о тебе много разного. Это правда?
Платье издавало тихий шелест. Волна сладковатого аромата духов обдавала лицо Марка, подгоняемая шёлковыми крылышками веера.
– Отец очень тебя хвалит. А это опасно для меня. Он не должен любить кого‑то больше, чем единокровного сына. А он тебя любит. И это опасно уже для тебя.
Темур закончил обходить Марка и, чуть наклонившись, заглянул в его глаза.
– Научите своих рабов правильно говорить на катайском. Когда они произносят слово «нипастительнось», мне стоит больших усилий сохранять достоинство перед вашим высочеством, – ответил Марко, едва заметно шевельнув головой в имитации поклона.
Темур чуть нахмурился, потом лицо его тронула удивительно яркая солнечная улыбка. Он выпрямился и вновь скрылся в паланкине, оставив за собой волну цветочного аромата. Рабы крякнули, поднимая поноски на плечо. Стражники свирепо глядели на Марка, демонстративно сжимая рукояти сабель. Занавесь распахнулась, и Темур бросил Марку из уплывающего паланкина:
– Не ходи в мои сны, мальчик. Там ты не найдёшь ничего, кроме дерьма и боли.
Паланкин почти без скрипа быстро понёсся к выходу из дворца. «Там нет ровным счётом ничего хорошего, мой мальчик. Ровным счётом ничего», – донёсся до Марка мелодичный голос Темура, подражающий интонациям императора.
Марко поглядел на удаляющихся стражников, потом, движимый чистым озорством, поддел носком чувяка камушек, чуть подбросил его и, повернувшись, с силой придал ему ускорение ножнами. С неприятным шлепком камушек прилип к удаляющемуся бритому затылку стражника‑сарацина. Скорчившись от неожиданной боли, сарацин оборотился к Марку. Тот как ни в чём не бывало стоял в профиль к паланкину, но не смог удержаться, повернулся к стражнику и послал ему воздушный поцелуй. Сарацин скрипнул зубами и, шипя проклятия, понёсся догонять своих.
…чувство тревоги пружиной подбросило Марка с постели. Он сел, откинув покрывало. Из‑за ставен сквозь нарастающее пение проснувшихся сверчков и цикад слышалось бряканье пробегающего вдалеке патруля. Марко медленно поднялся, роняя на узорчатый пол шёлковые подушки, и подошёл к окну, потянув за собой зашелестевший халат. Неверный свет умирающей луны окрашивал двор в резкие серебряные мазки, перемежавшиеся угольно‑чёрными полосами дрожащих от ветра теней. Лохматые ивы шумно переговаривались над ручьём, сердито бормочущим в ответ. Отблески воды бросали монетки света на подсвеченные снизу древесные стволы. Большая ночная птица бесшумно спорхнула из‑под конька крыши соседнего павильона и быстро слилась с ветреной мглой, лившейся с небес. Лягушки в пруду испуганно прервали нестройное пение. Голоса патруля исчезали где ‑то в полном звуков ночном воздухе, словно бы тонули в одеяле. Марко медленно натянул холодный халат, зябко поёжившись от прикосновения остывшего за ночь хлопка.
Сзади раздался шорох. Марко резко развернулся, сжимая в руке пиалу, готовый швырнуть её в непрошеного гостя. Пустота покоев уставилась на него чернотой выколотого глаза. Шорох повторился. В серебряном квадратном отсвете, скользящем из‑под ставень, струился песок. В комнате ветер не чувствовался, хотя придверный колоколец легко звенел, приветствуя влажный весенний сквознячок. Из‑за отсутствия ветра струйки песка казались Марку живыми. Складываясь в причудливые узоры, песок бежал к ногам Марка, огибал парчовые туфли, свивался вокруг жадными змейками, словно пытался лёгкими щупальцами удержать ноги юноши.
Марко медленно подошёл к дверям спальни, глядя, как песок разлетается под его стопами и снова свивается в причудливый ковёр призрачных змей. Он снял с подставки меч и толкнул створки дверей. Те послушно скрипнули, пропустив лунный свет в глубь Павильона снов. Серебряная дорожка добежала до машины и осветила её массивный остов, на мгновение поиграв муслиновыми занавесями. Волшебные буквы горели в лунном свете, тени играли на них, создавая ошуще‑ ние движения. Казалось, буквы хотели сорваться со своего ложа и полететь к нему. Они что‑то говорили, но Марко не знал их тайного языка.
(это язык сумерек, Марко, тайный код, открывающий путешественнику карту других миров)
Он пересёк павильон, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не тревожить стражников, затаившихся где‑то рядом. Машина дышала, занавеси играли в ночном ветерке, словно шевелились жаберные крышки гигантского серебристого карпа. Марко провёл ладонью по исчерченным письменами рамам, коснулся ременных петель, и камни, вживлённые в узорчатую кожу, отозвались теплом, неожиданным в ночной прохладе. Чувство тревоги само собой улеглось, уступив место воспоминаниям. Сопровождаемые мерным стуком рубиновых чёток, волокна туманапронеслись перед внутренним взором Марка, складываясь в причудливые картины мира снов.
(ты умеешь плавать во снах, Марко)
Шелест песка усиливался. Марко опустил глаза и увидел, как песчаные волны разбиваются о невидимый барьер, окружающий машину. Песок образовывал правильные концентрические круги по всему периметру основания машины, словно бы она стояла в центре причудливого, но удивительно правильного чертежа. Марко чуть прищурился, и чертёж стал трёхмерным, поднимаясь от пола прямо к глазам. Словно дворец вырастал вокруг машины, представлявшейся ему теперь в виде большого центрального павильона, наподобие Пагоды предков. Внезапно он чихнул, ноздри, раздражённые запахом влажноватой пыли, резко исторгли песчинки из носоглотки, и невольные слезинки смыли наваждение. Песок осел, снова улёгшись чудными узорами. Марко шагнул к машине и почувствовал нежное, но тугое сопротивление воздуха, словно бы сгустившегося над узором. Он сделал внутреннее усилие и перешагнул через невидимый порог. В ответ песок зашевелился сильнее, змейки забурлили, заиграли, как рыба над поверхностью Драконьих прудов перед закатом. Марко отнял ногу, и песок успокоился.
(как будто кто‑то распахнул двери, молодой господин, и оттуда в наш мир хлынуло что‑то чужое)
Марко тряхнул головой, пытаясь избавиться от сотен шепотков, ясно звучавших где‑то вокруг головы, проникавших внутрь вместе с ветром. Но шелест лишь усилился. Марко привычным движением потянул из ножен меч, и в ответ песок снова взбесился, поднимая замысловатые мелкие смерчики. Марко ткнул кончиком лезвия один из пыльных столбиков, вращающихся ближе к нему, и песок как живой на мгновение обвился вокруг стали верёвкой.
(открыты ли твои глаза, молодой мастер)
Против собственной воли он потянул носом воздух, втайне боясь почувствовать знакомую вонь, предвещающую появление жутковатых соплеменников погибшего страшной смертью Ичи‑мергена. Его передёрнуло, по спине скользнул холодок страха. Но чистый воздух не нёс с собой ничего, кроме слабого аромата цветов, свежести журчащего за порогом ручья, горьковатого привкуса зазеленевших ив и тёплого запаха благовоний, которые жгли стражники в надежде обуздать духов ночи. (он пришёл; варвар, способный плавать во снах)
Марко кожей, всеми волосками на теле ощущал чьё‑то присутствие. Но враждебное ли дыхание доносилось до него из‑за тёмных полосатых теней? Он не мог разобрать. Выставив вперёд меч, вытянувшись в струну, как перед атакой, Марко напряжённо вглядывался в темноту покоев, подумывая использовать глаза сна,но смутная боязнь перед тем, что он может увидеть, останавливала его. Он переложил меч в левую руку и осенил себя крёстным знамением. Какая‑то часть его существа успокоилась, словно перестал плакать ребёнок, прячущийся в колодце его уставшей, истерзанной страхом души, но тут же другая часть сердца засмеялась ядовитым смехом.
(твои странные мантры здесь бессильны, здесь говорят на других языках)
Меч висел в его руке бессмысленным куском железа, холодно игнорируя жар его ладоней. Сталь больше не пела, не дрожала в руке. Это чувство пугало.
(тебе нужно знать лишь имя или место того, что ты ищешь)
Марко открыл глаза. Солнце хлестало сквозь распахнутые настежь ставни. Десяток копейщиков во главе с Кончак‑мергеном стояли, почтительно склонив головы. Марко сел на полу. Меч лежал в руке как‑то странно, неподатливо, непослушно. Марко проследил взглядом вниз по лезвию. Конец лезвия тонул в схватившейся луже крови. Широкий коричневый поток тянулся на полторы сажени, вытекая из‑под распростёртого мёртвого тела. Чья‑то бледная тонкая рука сжимала сталь в посмертной судороге.
