Текст книги "Системный тактик 2 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Я проснулся от бледного света, пробивавшегося сквозь щель между шторами, и ещё до того, как открыл глаза, понял: тело болит. Особенно настойчиво о себе напоминали плечи, правое бедро и две полосы мышц вдоль позвоночника, словно Хорн вчера не обучал меня одному удару, а несколько часов использовал в качестве учебного манекена. Однако боль оказалась почти приятной. В ней не было вязкой слабости последних дней, той болезненной пустоты, когда ты даже отжаться не можешь и следишь за собственными ногами, чтобы не дай бог не запнуться.

Я сел на кровати. По сложившейся привычке несколько секунд ждал хотя бы легкого головокружения, но комната оставалась неподвижной, столбик балдахина не поплыл в сторону.

Я опустил ноги и осторожно перенёс вес вперёд. Правая ступня оказалась именно там, куда я собирался её поставить. Когда потянулся за халатом, пальцы с первого раза зацепили ткань, а пояс удалось завязать без долгой борьбы с непослушными концами. Руки по-прежнему двигались медленно, но по сравнению с первым утром я почти сверхчеловек.

Перед глазами возникло полупрозрачное окно.

Физическое восстановление продолжается

Ловкость: 5 → 6

Всего одна единица (причём до нормального тренированного тела пятнадцатилетнего юноши мне по-прежнему оставалось неприлично далеко), и всё же разница ощущалась. Система назвала это Ловкостью и увеличила показатель на пятую часть, но в действительности изменилась не одна скорость рук: подросла координация, чувство собственного тела, ослабла та самая «деревянность». А! Самое главное, что раньше левая половина будто получала приказ на долю мгновения позже правой, теперь же это запаздывание исчезло. Я похлопал в ладоши, попеременно подвигал ногами. Действительно исчезло и легкое онемение, и завышенный «пинг» левой ноги.

Фокус: 14/14

Вот это уже приятно. Вчерашних остатков фокуса и короткого отдыха хватило, чтобы заполнить фокус полностью. Нет неприятного ощущения упущенного ресурса.

Значит, если у меня остается две единицы, я за ночь восполняю восемь. А если четыре – то целых десять! Математика проста, и вдобавок ко второму варианту идет еще и отсутствие головной боли.

До столовой добираться было быстрее и легче. Лестница всё ещё требовала внимания, но ноги больше не походили на деревянные колодки. Я не хватался за перила на каждой ступени: ладонь ложилась на гладкое дерево только когда мне действительно требовалась опора, и так же спокойно отпускала его перед следующим шагом. Томас шёл на полшага позади, готовый подхватить меня при первом неверном движении, однако за весь путь ни разу не приблизил руки.

В столовой уже собралась семья. Элина ела кашу и одновременно разглядывала уцелевшую сахарную фиалку, которую принесла с собой на отдельном блюдце. Судя попредвкушающему лицу сестры, цветок ожидало торжественное съедение.

Вчера, когда мы вернулись, сестра принципиально не собиралась первой спрашивать, где пропадали родители и брат, однако голубую коробку заметила мгновенно. Я назвал пирожные компенсацией пострадавшей стороне, на что Элина с достоинством заявила, что никакой пострадавшей стороной не является. Тогда я предложил: не стоит ли в таком случае отдать десерт слугам? Это заставило Элину быстро пересмотреть юридическую позицию: сестра тут же сказала, что раз пирожные уже принесли в дом, не оценить усилия поваров было бы невежливо.

Настоящей обиды, как я понял, не было. Сестре не понравилось, что семейный выезд прошёл без неё, и несколько раз она испытующе посмотрела на меня, пока развязывала серебристую ленту. Но то, что мы захватили ей презент, она оценила и правильно поняла, что её не забыли.

Мира листала список домашних дел, изредка делая пометки тонким карандашом. Эдвин сидел во главе стола, окружённый утренней корреспонденцией, и цедил такой крепкий чай, что запах заварки перебивал аромат яичницы, поджаренного хлеба и сыра. Слуги уже убрали его пустую тарелку, зато количество вскрытых конвертов успело удвоиться; похоже, вчерашняя поездка сбила отцу весь график и он его старательно нагонял.

– Доброе утро, милый, – произнесла Мира, привычно просканировав меня с головы до ног.

– Доброе утро. Рад видеть вас всех.

Томас отодвинул кресло, я повернулся и сел без обычной борьбы с собственными коленями. Ещё одно маленькое подтверждение того, что единица Ловкости существовала не только в нарисованном перед глазами окне.

Впрочем, именно здесь возникал вопрос, который я до сих пор старательно отодвигал ради более срочных задач: окно сообщило об изменении после того, как я его почувствовал, но что именно произошло первым?

Система могла лишь измерять тело и переводить множество показателей в удобную цифру. В таком случае вчерашняя тренировка, восстановление каналов, нормальная еда и сон действительно улучшили координацию, а невидимый счётчик просто дожидался пересечения очередной границы и обновлял информацию.

Это был бы самый спокойный вариант.

Проблема заключалась в том, что система действовала совершенно иначе. Уровни и артефакты работали совершенно по-другому. Получив балл характеристик за развитие класса, человек мог за несколько минут вложить его в Силу, Ловкость, Выносливость или Интеллект и действительно измениться, не проведя месяцы в тренировочном зале. Артефакты тоже могли добавлять показатели к характеристикам, пока находились при тебе. Обычная физиология такого не могла позволить: мышцы не вырастают по приказу. Я не понимал, как можно надеть эпический браслет с бонусом к силе, поднять вес вдвое тяжелее себя, а затем снять браслет и обойтись без растяжек, разрывов мышц и прочего.

Получалось, цифры не только описывали твои возможности, но и НАВЯЗЫВАЛИ телу и даже миру новые показатели. Это и сбивало с толку – память Корбина говорила мне «ну, как-то так это и работает, просто прими». Как человек иного мира я пытался найти ответы и не находил.

Система могла быть магической надстройкой над всем миром, древним заклинанием запредельной мощи. За ней мог стоять сверхразум, распределяющий способности и следящий за условиями развития (хотя тогда возникал неприятный вопрос о его целях).

Земной опыт предлагал ещё более безумную версию: в каждой травинке, в каждом червяке в этом мире содержались колонии микроскопических наноботов, которые перестраивали ткани при изменении характеристик и передавали сведения о статусе прямо в зрительный нерв. Эта мысль прекрасно объясняла почти всё, пока я не пытался вообразить количество устройств, необходимое для обслуживания каждого человека, каждого артефакта и вообще всего-всего-всего.

Кстати, вот еще вопрос. Физические характеристики хотя бы понятны: вкладываешь единицу, мышцы растут. Но этого нельзя сказать об Интеллекте. Если вложить туда единицу, стану ли я быстрее сопоставлять факты, получу лучшую память или действительно стану умнее? Знаний из пустоты характеристика не создавала: вчера Анализ наглядно показал, что ускоренному мышлению всё равно требуется материал. Но могла ли Система выстроить новые нейронные связи в мозгу, увеличить рабочую память или позволить удерживать больше следствий одновременно? Ведь мышцы она наращивает и кости укрепляет, так почему бы не сделать человека умнее ФИЗИЧЕСКИ?

А если поднять Интеллект достаточно высоко, сохранится ли прежний человек или получится кто-то другой, считающий прежние решения трогательными и глупыми? Я тридцатипятилетний и я в детстве – совершенно разные личности, так-то, у которых из общего только родственники, ДНК и воспоминания лет до семи.

С Харизмой дело обстояло ещё непонятнее. Улучшала ли она голос, выражение лица, чувство момента и способность ясно передавать мысль – или заставляла окружающих считать, что эти изменения есть? В первом случае характеристика оставалась набором полезных социальных навыков, во втором превращалась в мягкое управление чужой волей.

Даже Ловкость оставляла достаточно загадок. Прибавка улучшила не только точность движения, но и ощущение тела; значит, Система могла менять мышцы, нервы, скорость передачи сигнала или сразу итог, не заботясь о промежуточных механизмах. Высокая Выносливость усиливала сердце, иммунитет и регенерацию, либо просто на уровне мировых констант запрещала человеку умирать от того, что должно его убить?

Восприятие обостряло зрение и слух или расширяло способность мозга замечать важное, не захлёбываясь в бесполезных подробностях?

Наконец, почему окна выглядят именно окнами, а смысл надписей понятен интуитивно? Почему выбор классов дается на основе предыдущих достижений, склонностей и поступков? Получается, Система следит за каждым (возможно, с рождения) и знает о каждом весьма многое (может, вплоть до молекулы, до последнего нейрона).

Я помусолил последнюю мысль, но ответа на нее не нашел. А вот что меня интересовало, так это способ стать сильнее. Не важно, могучее ли это заклинание, или наноботы, но если есть возможность поднять уровни и с их помощью изменить себя, сделать сильнее, прочнее и лучше, я должен это использовать.

Пока я гипнотизировал салфетку, раздумывая о метафизическом, яйца успели остывать.

Я намазал хлеб маслом и отложил эти вопросы до встречи с архивом, где хотя бы существовала вероятность найти чужие исследования. В конце концов, люди этого мира пользовались характеристиками не первое поколение; кто-нибудь наверняка задавал те же вопросы, ставил опыты с усиливающими артефактами и пытался выяснить, действительно ли, повышая Интеллект, человек становится умнее. Если подобных работ в открытой части архива не окажется, я хотя бы получу ещё одну причину добиваться доступа в закрытый раздел.

Дальше завтрак пошёл вполне обыденно. Я ел, Мира напомнила Элине об уроке музыки, Элина попыталась доказать, что вчерашнее эмоциональное потрясение должно освобождать от гамм и арпеджио, а Эдвин продолжал читать бумаги, не поднимая головы.

Наконец отец отложил очередной лист и перевёл взгляд на меня.

– Корбин. У меня есть кое-что, способное тебя заинтересовать.

Вот и утренняя повестка, без которой завтрак Даллосов рисковал остаться неполным.

– Мастер Хорн придёт к одиннадцати, – продолжил Эдвин. – Вчера перед уходом он зашёл ко мне и сообщил, что хочет составить для тебя особую программу занятий. Насколько я понял, обычный порядок обучения после твоего… – отец покрутил пальцем, выбирая слова из-за слуг и Элины, – после твоего успеха его больше не устраивает.

Новость была ожидаемой. После удачного применения Метки наставник вряд ли вернется к многолетнему исправлению одной и той же стойки.

Гораздо интереснее звучало слово «программа»: Хорн, похоже, намеревался превратить случайную находку в метод.

– Второе дело касается Вейров.

Эдвин коснулся пальцем одного из распечатанных конвертов. Плотная кремовая бумага, тёмно-зелёная печать с кораблём и весами – память Корбина узнала герб раньше, чем я успел прочитать имя отправителя.

Отец объяснил, что Дом Вейров ответил на наше письмо рано утром. По словам Эдвина, леди Вейр благодарила за сведения о моём состоянии, не настаивала на ближайших официальных визитах и предлагала встретиться после контрольного осмотра Варрена здесь, в узком семейном кругу.

Мира чуть поджала губы.

– Они тянули с ответом и отправили письмо после того, как Корбин появился на публике. Думаешь, они узнали о вчерашнем выезде?

– Разумеется, – ответил Эдвин с вселенским спокойствием. – Торговцы.

Он развернул письмо и прочитал особенно вежливую строку:

– «Мы с облегчением услышали от общих знакомых, что здоровье молодого господина Даллоса позволило ему совершить непродолжительный семейный выезд».

Вейры получили официальное письмо о постельном режиме, а затем независимо узнали, что больной наследник обедал в лучшем кондитерском доме города. Формально семья Марики радовалась моему выздоровлению. Фактически нам сообщали, что новости дошли до них раньше следующего письма и теперь хотелось бы увидеть меня и понять, что именно правда – официальные вести или слухи.

Выходило, Нелла Роуд или кто-то из её спутниц успел поделиться встречей, а дальше слух проделал по городу путь, на который нашей карете потребовалась бы половина дня. Впрочем, именно этого я и ожидал, когда назвал Бренну срок возвращения. Неприятно было лишь обнаружить, что семейство невесты тоже входит в число этих слушателей и получает не только выгодную для меня часть новости, но и повод усомниться в прежних объяснениях Даллосов.

Хотя и это можно обставить с выгодой – они тянули с ответом, и писать им вдогонку нечто вроде «Корбин точно-точно поправляется» было бы унизительно для Даллосов.

– Ничего страшного не произошло, – подтвердил Эдвин. – Между письмом и выездом прошло достаточно времени, у них не появится нежелательных вопросов.

Из вороха бумаги Эдвин выудил второй конверт – небольшой, светло-серый, запечатанный ровной каплей воска. На нём аккуратным женским почерком было написано: «Господину Корбину Даллосу».

– Это от Марики. Конверт никто не вскрывал, – сказала Мира.

Элина немедленно перестала заниматься пустым блюдцем.

– Это от Марики⁈ А она приедет?

– Возможно, если мы сегодня согласуем визит, – ответила мать.

– Скажите, что она приедет! Она интересная! Вы же не будете разговаривать без меня?

Сестра выразительно посмотрела на меня, как бы говоря, что во второй раз подряд закрыть вопрос пирожными не получится.

Впрочем, визит Вейров не требовал обсуждать происхождение класса, поэтому и причин исключать Элину из нашего круга общения я не видел.

Эдвин протянул конверт за спину. Слуга принял его и перенёс ко мне.

Я посмотрел на имя и неожиданно для себя задумался: действительно ли девушка из Дома Вейров должна называть мужчину другого Дома господином?

Память Корбина нашла ответ без особых затруднений. Надпись на внешнем конверте была не личным обращением, а формулой доставки – подходящей для человека без самостоятельного титула. Я оставался наследником, но ещё не стал главой семьи и потому не являлся «лордом Даллосом». Внутри Марика, уже знакомая и помолвленная со мной, скорее всего обратится просто «Корбин», сохранив уважительное «вы».

Поразительно, сколько правил требовалось, чтобы два подростка могли обменяться несколькими листами бумаги…

– Итак, Вейры предлагают приехать через два дня, после заключения Варрена, – сказал отец. – Ответ нужно дать сегодня.

На скучное утро рассчитывать явно не приходилось. Отец вернулся к своему чаю, Мира наблюдала за мной поверх чашки, а Элина изо всех сил изображала человека, которого совершенно не интересует содержание конверта. Получалось у сестры хуже, чем у Эдвина улыбаться.

– Я согласен на визит, – произнёс я. – К тому времени Варрен успеет провести контрольный осмотр, а скрываться от Вейров после собственного выезда будет довольно странно и не слишком вежливо. К тому же восстановление действительно продолжается: сегодня я стал ловчее на целую единицу.

Эдвин коротко кивнул, приняв и решение, и пояснение. Мира сразу улыбнулась, потому что услышала главное: я восстанавливаюсь. Элина тоже обрадовалась, хотя по её лицу было понятно, что слова о единице она восприняла как не особенно удачную шутку.

Я спокойно закончил завтрак, не вскрывая письмо. Элина держалась почти героически: не спросила, что написала Марика, не попыталась выхватить конверт, но едва не подпрыгнула, когда я ногтем колупнул печать.

– Ты будешь читать его здесь? – всё-таки не выдержала сестра.

Я допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.

– Касаемо визита, я не вижу причин оставлять тебя за дверью, если Вейры не попросят об обратном.

Элина просияла, но тут же постаралась вернуть лицу равнодушие, чтобы не показать, насколько сильно её занимал ответ. Сестра проводила конверт взглядом, каким обычно смотрят на последнюю карту от спрятанного сокровища, однако за мной не бросилась.

Я вышел из столовой, сжимая бумагу в руке. До прихода Хорна оставалась пара часов. Достаточно времени, чтобы прочесть письмо, а может, и составить ответ.

Глава 13

Томас проводил меня до двери, убедился, что я не собираюсь немедленно падать, и отступил с тем бесстрастным выражением, за которым хороший лакей мог скрывать как полное доверие, так и намерение через минуту проверить, не лежит ли молодой господин на ковре.

Я закрыл дверь, прошёл к письменному столу и положил светло-серый конверт перед собой.

Официальное письмо Вейров выглядело именно так, как полагалось посланию одного старого Дома другому: плотная дорогая бумага, герб на тёмно-зелёном воске и достаточно внешних признаков важности, чтобы даже неграмотный посыльный понимал цену потери. Здесь ничего подобного не было. Ни корабля с весами, ни имени отправителя, ни даже личного оттиска. Только моё имя, ровно выведенное на лицевой стороне, и небольшая капля тёмно-синего воска.

Воск сломался с сухим щелчком. Внутри лежал один лист плотной бумаги, сложенный втрое; почерк оказался аккуратным, прямым, без украшений и длинных росчерков. Строки шли настолько ровно, словно Марика подкладывала под лист разметку.

Корбин,

я рада узнать, что Ваше восстановление идёт быстрее, чем можно было заключить из первого письма Ваших родителей.

Вчера вечером мне сообщили, что Вы были в Доме Валье и говорили о возвращении в лицей до предварительного отбора. Я не стала спрашивать у наших общих знакомых, точно ли они передали Ваши слова, и предпочитаю спросить у Вас лично.

Моя мать предлагает навестить Вашу семью после осмотра мастера Варрена. Если встреча состоится, я приеду вместе с ней.

Я не прошу сообщать мне подробности лечения и не считаю, что имею право требовать их. Однако Ваше обучение и дальнейший путь исследователя имеют отношение к соглашению между нашими Домами. Следовательно, они касаются и меня – так же, как мои способности, обучение и будущие решения касаются Вас.

Я хотела бы услышать от Вас, действительно ли Вы намерены вернуться в лицей до отбора и рассчитываете ли участвовать в осенних показах. Будет лучше, если хотя бы часть вопросов о нашем будущем мы станем задавать друг другу, а не получим ответы от родителей после того, как они уже обо всём договорятся.

Если моё присутствие сейчас будет для Вас утомительно или нежелательно, сообщите об этом прямо. Я не сочту отказ неучтивостью и не стану искать в нём скрытый смысл.

Марика Вейр

Я перечитал письмо, на этот раз медленнее, обращая внимание не только на прямой смысл, но и на то, чего Марика предпочла не писать. Она не выражала восторга по поводу выздоровления, не изображала тревожащуюся невесту и не спрашивала, насколько я слаб. Не предлагала помощь, не требовала медицинского отчёта и не пыталась выяснить, почему семейство Даллосов сначала сообщило о постельном режиме, а затем вывезло наследника обедать в Валье. Для пятнадцатилетней девушки, помолвленной с человеком, которого она видела несколько раз в присутствии родителей, подобная сдержанность выглядела логично и честно.

Зато Марика успела сделать три вещи. Показала, что слух о моём возвращении вышел далеко за пределы лицея. Напомнила, что перспективы исследователя включены в условия помолвки и потому моё обучение является не только личным делом. Наконец, предложила разговаривать напрямую, не позволяя Эдвину, Мире и старшим Вейрам полностью определять отношения двух людей, которых собирались связать на всю жизнь. Всё это было сформулировано вежливо, осторожно и очень разумно.

Мира описала Марику довольно точно: умная девушка, воспитанная прежде всего как дочь своего Дома. Однако письмо не походило на попытку проверить имущество перед окончательным оформлением сделки. Марика могла дождаться отчёта родителей, выслушать решение и явиться в назначенный день с подходящим выражением лица. Вместо этого она оставила мне право отказаться, прямо признала собственный интерес и напомнила, что наши с ней способности и самочувствие прямо касаются друг друга. Она не только требовала места за взрослым столом, за которым обсуждают наше совместное будущее, но и предлагала поставить рядом стул для меня.

Я поймал себя на простой мысли: в последние дни я вырывался из опеки семьи, менял отношение к себе (Корбин почти не участвовал в решениях даже если они касались его собственной жизни). А ведь Марика вполне могла находиться в таком же положении. Её способности, будущий путь, брак и переезд между Домами наверняка обсуждали родители, наставники и юристы, пока сама девушка получала готовые итоги в безупречно вежливых формулировках.

Возможно, она давно умела отстаивать своё мнение и письмо было обычным проявлением характера. Возможно, это первая осторожная попытка открыть отдельный канал связи между нами, который старшие не смогут полностью контролировать (я мельком посмотрел прошлую переписку Корвина с Марикой – это письмо было куда «живее» любого из них).

Я достал из ящика стола чистый лист бумаги, чернила и заточенное перо и неожиданно усмехнулся, поймав себя на мысли, что ХОЧУ написать ответ.

Симпатия возникла не столько к самой девушке – для этого я знал её слишком мало, – сколько к предложенному способу вести разговор. С таким человеком, как Марика, по крайней мере, можно было переписываться.

Я обмакнул перо в чернила, проверил кончик на краю чернового листа и после недолгого размышления начал.

Марика,

благодарю Вас за письмо. Я согласен, что вопросы, касающиеся нашего будущего, разумнее хотя бы иногда задавать друг другу напрямую.

Сведения, которые Вы получили, в основном верны. Я иду на поправку и вчера действительно впервые после болезни выезжал в город. Через два дня мой лекарь проведёт контрольный осмотр. Если он не обнаружит осложнений, я намерен вернуться в лицей в начале следующей недели.

Я также рассчитываю принять участие в предварительном отборе. Гарантировать место на осенних показах сейчас было бы самонадеянно: моё состояние улучшилось, но мне ещё предстоит восстановить форму и убедить наставников, что я способен работать в составе группы. Тем не менее, отказываться от этой возможности я не собираюсь.

Ваш визит не будет для меня ни утомительным, ни нежелательным. Я буду рад увидеть Вас и поговорить без посредников, насколько это позволят наши родители и правила приличия.

Вы справедливо заметили, что Ваше обучение и будущие решения также касаются меня. Я обнаружил, что знаю о Ваших нынешних занятиях и намерениях гораздо меньше, чем следовало бы. К какому пути Вы готовитесь и чего хотели бы достичь в ближайшие годы? Я предпочёл бы услышать это от Вас, а не в пересказе наших общих знакомых.

Корбин Даллос

Написанное я перечитал дважды, выискивая не столько ошибки, сколько неприемлимые фразы, случайные намеки или то, что можно принять за обещания. Нет, вроде все чисто и корректно.

Когда чернила подсохли, я приложил промокательную бумагу к последним строкам, сложил лист по памяти Корбина и нашёл в глубине ящика стопку чистых конвертов. Рядом лежали принадлежности для переписки: тёмно-красная палочка сургуча, короткая свеча в простом подсвечнике и небольшая личная печать. Не официальная матрица главы Дома, которой Эдвин заверял договоры и распоряжения, а собственный знак наследника – уменьшенный герб Даллосов с тонкой чертой под щитом.

На конверте я вывел имя адресата и пометку о личном вручении: «Госпоже Марике Вейр – лично».

Само написание адреса вызвало неожиданное удовольствие. Это было первое настоящее личное письмо в обеих моих жизнях: не заявление, не рабочая записка, не заполненный бланк и не поздравительная открытка с заранее напечатанным текстом. Послание, написанное пером человеку, который прочитает его в другом доме и сядет за собственный стол, чтобы ответить. Будет так же подбирать фразы, мысленно произносить их и прикидывать, подходят ли они друг к другу.

Древний аналог виртуальной переписки имел неприятные ограничения. Здесь нельзя удалить неудачную фразу, заменить её подходящим значком или через минуту отправить уточнение: «Я имел в виду совсем другое». Каждое предложение приходилось обдумывать заранее, ошибки оставались на бумаге, а ответ запаздывал минимум на несколько часов. Однако именно задержка придавала словам вес. Человек получал не поток случайных сообщений, половина которых забывалась сразу по прочтению, а один лист, ради которого отправитель выбрал бумагу, потратил время и выводил пером каждую буковку. В этом обнаруживалась своеобразная прелесть.

Я зажёг короткую свечу. Палочку сургуча нельзя было просто сунуть в середину пламени: материал закоптился бы, загорелся и накапал на конверт бесформенными чёрными сгустками. Память Корбина подсказала правильное движение я подержал конец палочки чуть выше огня и медленно поворачивал, равномерно размягчая сургуч; когда поверхность заблестела и начала поддаваться, нанёс материал на стык клапана конверта небольшим кругом.

Холодную сухую матрицу я поставил точно посередине, прижал без раскачивания и несколько секунд удерживал на месте. Поскольку сургуч твердел быстро, печать пришлось снять строго вверх, чтобы не потянуть за собой края рисунка. Оттиск вышел не музейно идеальным – круг слегка вытянулся с одной стороны, – но герб читался, черта под щитом не расплылась, а открыть конверт, не сломав печати, теперь было невозможно.

Я положил письмо на стол и обнаружил, что уже жду ответа от собственной невесты.

Хм… невесты…

Последнее слово по-прежнему звучало странно. Марику я ни разу не видел собственными глазами, только через обрывки памяти Корбина: светлые перчатки, спокойное лицо, ровный голос и несколько осторожных разговоров, в которых рядом неизменно сидели взрослые. Теперь за этими разрозненными образами появился разумный собеседник.

Что именно меня зацепило, определить было нетрудно. В прошлой жизни я почти каждый день с кем-нибудь переписывался, пусть большая часть сообщений состояла из рабочих вопросов, коротких шуток и ничего не значащих ссылок. Отдельного пространства для подобных разговоров здесь не существовало. В новой жизни меня окружали родители, сестра, лекарь, наставник и слуги; они заботились обо мне, оценивали состояние, обучали или пытались определить будущее. Марика первой из ровесников обратилась не к больному мальчику и не к наследнику Дома, а к человеку, чьё мнение хотела услышать.

Тоска по общению с противоположным полом тоже могла сыграть свою роль, но записывать первое любопытство в романтическое чувство было бы примерно так же разумно, как после одного чистого удара объявить себя фехтовальщиком. Мне понравился ум собеседницы, ясность и предложение разговаривать без посредников. Понравилось, что переписка создаёт отдельное пространство, в которое родители могут заглянуть лишь сломав печать и признавшись в этом. Этого хватало для простого интереса и совершенно не хватало для любви.

Я позвонил в колокольчик. Через минуту в комнату заглянула молодая горничная в сером платье и белом переднике. Имя должно было храниться где-то в памяти Корбина, но исчезло вместе с тем куском прежней жизни, который отвечал за лица младших слуг. Спрашивать сейчас означало подчёркивать забывчивость и плодить нехорошие слухи о наследнике, поэтому я обошёлся без обращения.

– Передайте письмо Марсдену и попросите сегодня же отправить его в дом Вейров.

Горничная приняла конверт обеими руками, поклонилась и вышла. Теперь оставалось ждать, а до тех пор стоило заняться собой.

В учебное крыло я спустился заранее и вошёл в тренировочный зал за четверть часа до назначенного времени. Здесь было прохладнее, чем в жилой части дома; каменные плиты сохраняли ночной холод, а высокие окна пропускали ровный серый свет. Оружие со стойки я не брал. После обещания матери не стоило самостоятельно применять Метку, а нагружать плечи до появления наставника было бы ещё глупее. Я ограничился медленной разминкой без клинка. Проверил колени, стопы и поворот корпуса, затем сел на скамью и прислушался к боли в мышцах после вчерашней работы.

Хорн появился ровно в одиннадцать. Сегодня он не направился к стойке с деревянными клинками: под мышкой была зажата кожаная папка, в руке – небольшой планшет с закреплённым листом.

Наставник остановился, заметив меня на скамье, и мельком осмотрел зал, словно проверяя, не успел ли ученик потренироваться без него

– Пришёл заранее.

– Как-то так вот вышло.

– Ну-ну…

Хорн положил папку на скамью и взглянул на планшет.

– Я тут до ночи разбирал то, что увидел вчера и понял, что твоя Метка даёт две возможности. Первая очевидна: выполнить движение правильно, пока навык показывает положение тела. Вторая важнее – сравнить правильное движение с тем, что осталось после прекращения поддержки. Если истратить весь Фокус на безупречные повторы под Меткой, ты получишь много безупречных повторений, но не узнаешь, какие их части тело способно воспроизвести самостоятельно. Поэтому работать будем циклами.

Дальше Хорн объяснил, что один цикл начнется с обычной демонстрации в его исполнении, чтобы я знал движение целиком и мог задать вопросы до расхода ресурса. Затем следовало наблюдение за приемом под Меткой, перенос навыка на себя и пять медленных выполнений с поддержкой. После этого Метка отключалась, а я дважды повторял приём самостоятельно. Хорн сравнивал результат с эталоном, записывал отличия и назначал короткий отдых. Минимальная цена полного цикла составит две единицы Фокуса: одна на наблюдение за наставником, вторая на собственный повтор.

– Если самостоятельный повтор получится правильным, больше Фокуса на это движение не тратим, – завершил инструкцию наставник. – Хотя я по-прежнему не верю, что твоё тело запомнит сложный прием после одного цикла. Люди так не учатся, особенно люди с твоей прежней координацией. Но вчера ты уже сделал одну невозможную вещь… В общем, посмотрим. Если появится ошибка, следующий цикл направим именно на неё. В идеале каждая дополнительная единица Фокуса должна исправлять что-то конкретное.

Главное отличие от обычного обучения заключалось в том, что никакая иная поддержка не позволяла на несколько минут почувствовать собственные суставы и мышцы точнее, чем за годы жизни. Хорн не пытался превратить Метку в волшебную кнопку, а строил вокруг неё обратную связь, которой прежнему Корбину не хватало.

– Сегодняшний предел – одиннадцать единиц, – сказал наставник. – Оставшиеся три единицы трогать не будем. Варрен пока не знает, насколько опасно полное истощение, а вчерашний осмотр доказывает лишь то, что, остановившись на двух, ты себя не угробил. Не будем проверять, на скольких единицах ты упадешь в обморок.

– Я согласен.

– Фокус восстановится за ночь, мышцы – нет, – продолжил Хорн. – Сегодня возьмёшь облегчённый клинок. Он достаточно тяжёлый, чтобы движение не превращалось в размахивание прутиком, но не забьёт плечи раньше, чем мы получим нужный результат.