Текст книги "Системный тактик 2 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
На занятие Хорн выбрал не множество эффектных приёмов, а три связанных элемента. Первым оставался вчерашний нисходящий диагональный удар с проходящим шагом; его предстояло выполнить без Метки, чтобы проверить, сохранился ли рисунок после сна. Если тело помнило движение, расходовать Фокус на повторное обучение не требовалось. Если нет, первая ошибка сразу станет целью нового цикла.
Вторым элементом было возвращение в среднюю защитную позицию. Вчера я научился проводить клинок по правильной диагонали и не падать следом за ним, но после соприкосновения оружие оставалось низко и сбоку, а центральная линия – открытой. Теперь удар должен был заканчиваться не остановкой, а восстановлением готовности. После проходящего шага требовалось распределить вес между обеими ногами, вернуть таз над опорой, позволить рукояти поднять клинок по короткой дуге и вывести остриё к центру противника. Локти оставались опущенными, кисти – перед корпусом, а клинок закрывал путь к груди и одновременно готовил следующую атаку. Не отступление назад и не новый приём, а завершение предыдущего движения в положении, из которого можно продолжать бой.
Третьим Хорн выбрал зеркальный нисходящий удар с другой стороны. Принцип не менялся: толчок стопы, поворот таза, единое движение плеч и шаг с уходом с линии. Менялись сторона замаха и ведущая нога. Если Метка действительно помогала телу усваивать не внешнюю картинку, а структуру передачи усилия, зеркальный вариант потребует меньше Фокуса, чем первый. Если же навык просто записывал одну последовательность мышечных команд, обучение придётся начинать почти заново.
– Если после этого сохранятся силы и хотя бы четыре свободные единицы Фокуса, попробуем прямой укол из средней позиции, – добавил Хорн. – Дополнительная задача, не обязательная. Я всё ещё не согласен с твоим желанием ежедневно добираться до головной боли, но вчера ты доказал, что одна Метка может заменить десятки бесполезных повторений. Запрещать расходовать ресурс после этого было бы глупо. Будем тратить его так, чтобы в конце занятия ты мог честно сказать, что ни одна единица не ушла впустую.
Он подошёл к стойке, выбрал облегчённый ясеневый клинок. Протянул оружие мне.
– Начнём сегодняшнее занятие с проверки. Один вчерашний удар без Метки, без цели и без попытки добавить силу. Покажи, осталось ли что-то после сна.
Я принял клинок, встал на отмеченное место и несколько раз спокойно вдохнул. Оружие оттягивало руки достаточно, чтобы любое неверное движение сразу стало заметным.
Левая нога заняла переднюю позицию, клинок поднялся справа над плечом. Я перенёс вес, начал проходящий шаг и повёл оружие по знакомой диагонали.
Удар получился узнаваемым, но неправильным. Правое плечо поднялось раньше времени, пытаясь заменить собой запоздавший поворот корпуса, а задняя нога коснулась пола на долю мгновения позже клинка. Вчера шаг, таз, плечи и оружие составляли одно движение; сегодня память сохранила порядок, но тело снова разложило его на отдельные команды и выполнило с небольшими промежутками.
Первым желанием было повторить удар немедленно и доказать, что неудача случайна. Однако я тут же погасил раздражение: если цель занятия состояла в поиске ошибок, нечего было сердиться на первую же найденную.
Хорн немедленно поднял ладонь, не позволяя повторить попытку.
– Остановись и опусти клинок. Теперь у нас есть две конкретные ошибки, а значит, программа уже работает.
Я опустил ясеневый меч и выдохнул. Что ж, давай работать над ошибками, Корбин…
Интерлюдия
Письмо прочитано уже дважды. В первый раз за столом, и второй уже здесь, в ванне.
Печать настоящая. Почерк Корбина она тоже узнает: тот же наклон букв, тот же сильный нажим в начале строки. Несколько выражений похожи на те, которые он использовал раньше.
Корбин всегда старался писать умно. Он выбирал сложные слова, тщательно строил предложения и избегал всего, что казалось ему слишком простым. Но раньше он делал это, чтобы произвести впечатление. За красивыми фразами обычно скрывалось желание показать свое образование, напомнить о положении.
Здесь все иначе.
Автор письма тоже подбирает слова, но не ради красоты. Ему важно точно передать мысль. Он отвечает не только на отдельные фразы Марики, но и на то, что она хотела ими сказать. Он не соглашается с ней из вежливости, но и не спорит ради самого спора.
Особенно странно звучит его вопрос. Раньше Корбин спрашивал о чем-нибудь только затем, чтобы после ответа снова заговорить о себе. Сейчас же кажется, что ему действительно интересно мнение Марики. Не потому, что так положено вести переписку с невестой. Он хочет понять ее ответ и, возможно, изменить свое мнение.
Другой человек мог бы ничего не заметить. Все объясняется просто: Корбин перенес тяжелую болезнь, задумался о будущем и стал серьезнее. Но Марика слишком хорошо помнит его прежние письма. Люди могут изменить взгляды и манеры, но труднее за несколько дней изменить сам способ мышления.
Она закрывает глаза и пытается представить человека, который мог написать письмо.
Образ знакомого Корбина, худого мальчика в дорогой одежде, который изо всех сил старается держаться уверенно… нет, этот образ не подходит к письму.
Вместо него Марика представляет кого-то старше. Лица она не видит. Не может даже понять, сколько ему лет. Однако этот человек привык обдумывать свои поступки и отвечать за решения. Он не говорит первое, что приходит в голову. Он рассматривает каждую мысль со всех сторон, словно уже не раз расплачивался за поспешные слова. Каждую фразу он прикладывает к другой, как кусочек мозаики. Думает текучими фразами, за каждым смыслом видит (и ставит) второй и третий.
И еще этот человек одинок, – вдруг появляется мысль. – Он не просит жалости и не пытается вызвать сочувствие, он не намекает на это ни словом, но в его письме чувствуется, как сильно он обрадовался настоящему разговору. Марика ответила ему не из пустой вежливости, а по существу, и он сразу ухватился за эту возможность. Поэтому так внимательно разбирал ее слова и так осторожно продолжил разговор. Он словно боится потерять единственного человека, с которым может говорить открыто.
Марика пытается представить, что так мог писать Корбин, но не выходит.
Она открывает глаза.
Перед ней лежит письмо Корбина. Оно написано его рукой, запечатано его печатью и содержит вещи, которые мог знать только он или кто-то из его семьи. И все же Марика не может избавиться от мысли, что за этими строками стоит другой человек.
Не писец и не советник. Советник составил бы правильное, красивое и совершенно безличное письмо. Здесь же видны собственные мысли автора. Он слишком серьезно относится к словам Марики, слишком внимательно слушает и слишком хорошо понимает, как редко двое людей могут говорить на равных.
Прежний Корбин так не писал. И, скорее всего, так не думал.
Нет, письмо написал сам Корбин, это не подделка и не работа писца. Но вот мысли принадлежат не ему. Кто-то сидел рядом, объяснял, что именно нужно ответить, помогал выбирать слова и, возможно, заставлял переписывать неудачные места. Поэтому почерк остался прежним, а человек за ним казался другим.
Но зачем было устраивать это?
Марика осторожно кладет письмо на сухую скамью рядом с ванной и откидывается назад. Затылок ложится на прохладный край. Вода скрыта под густой белой пеной. Несколько розовых лепестков прилипли к бортику, еще несколько медленно кружатся рядом с ее плечом. Теплый пар поднимается к потолку и затуманивает большое зеркало напротив.
Белые пальчики сосредоточенно трут сморщенный лобик. Марика смотрит на письмо сквозь пар, словно ответ может проступить между строк, если достаточно долго не отводить глаз. На бумагу падает мягкий свет от свечей. Сургучная печать лежит рядом отколотым красным кружком.
Первое объяснение приходит быстро. Семья Корбина хочет исправить впечатление после его болезни. Помолвка по-прежнему выгодна, но состояние жениха наверняка беспокоит родителей Марики. Возможно, Корбину велели показать, что он изменился, стал серьезнее и теперь способен думать не только о себе. Кто-то из взрослых составил хороший ответ, а Корбин просто переписал его своей рукой. Может быть такое?
Марика опускает ладонь в воду и рассеянно проводит пальцами по пене. Белые хлопья расходятся, на мгновение открывая розовую воду, а затем снова сходятся. Простое объяснение выглядит правдоподобно, но не отвечает на главный вопрос. Если семье Корбина нужно было только успокоить невесту, ему продиктовали бы несколько вежливых фраз. Он написал бы, что поправляется, поблагодарил бы ее за внимание и выразил надежду на скорую встречу. Так было бы проще и безопаснее.
Но письмо не похоже на обычную любезность. Тот, кто его составил, внимательно прочитал слова Марики. Он понял ее мысль, ответил на нее и задал новый вопрос. Не тот вопрос, который задают из вежливости, а тот, на который хотят получить настоящий ответ. Зачем тратить столько усилий? Для чего?
Марика берет с края ванны один лепесток и медленно крутит его между влажными пальцами.
Может быть, проверяют не Корбина, а ее? Кто-то из его семьи заметил, что она рассуждает серьезнее, чем от нее ожидали, и теперь хочет понять, какая жена получится из нее для наследника? Будет ли она говорить с ним откровенно? Станет ли поддерживать мужа? Попытается ли управлять им и можно ли доверять ее мнению? В письме такие вещи узнать легче, чем во время встречи. Да, мать Корбина могла бы провернуть такое…
Марика хмурится сильнее. Лепесток между пальцами сминается, и она бросает его обратно в воду.
Есть и другое объяснение. Возможно, Корбин сам попросил кого-то помочь ему. Болезнь могла напугать его или заставить задуматься о будущем. Он мог понять, что прежние письма не нравились Марике, но не знать, как начать нормальный разговор. Тогда отец, наставник или кто-то еще не диктовал ему каждое слово, а лишь помогал выразить собственные мысли.
Это объяснило бы, почему письмо кажется одновременно чужим и личным.
Она снова тянется к скамье, вытирает пальчики о полотенце и берет лист за самый угол, стараясь не намочить бумагу. Несколько капель падают с ее запястья на пол.
Марика еще раз читает последний вопрос, шевеля губами, но не произнося ни звука.
Нет-нет-нет, не складывается… Но все, что можно понять, она уже поняла, смысла себя насиловать нет, по одному письму правду не узнать.
Пар постепенно редеет. В зеркале уже можно различить светлое лицо Марики, собранные наверх волосы и настороженный взгляд.
Ответить ли? О, разумеется. Но как? Что показать, где открыться? Стоит ли намекнуть, что она знает, что у письма два автора, или потерпеть до встречи и сказать ему это лично? Вопросы, вопросы… Мысли блуждают, не находят ответа и вызывают мигрень.
Глава 14
Хорн подошёл, двумя пальцами опустил мой правый локоть и носком сапога провёл по камню короткую черту, куда должна была прийти задняя стопа. Плечо я поднял слишком рано, а нога опоздала примерно на ладонь – вроде бы мелочи, но именно из них складывалась разница между единым ударом и тремя движениями, случайно выполненными в нужном порядке. Я уже собирался снова прокрутить в голове вчерашний образец, когда вспомнил о единице Ловкости, полученной за ночь.
– Есть ещё одно обстоятельство, – сказал я. – Сегодня утром Ловкость поднялась с пяти до шести. Руки и ноги двигаются заметно легче.
Наставник не стал спрашивать, почему я не сообщил об этом сразу, и не попытался превратить промах в мой недосмотр. Он ещё раз посмотрел на след клинка в воздухе, затем кивнул, словно получил недостающую часть расчёта.
– Тогда возможно ты не забыл удар, просто характеристики изменились. Руки начали движение быстрее, а ноги попытались пройти по вчерашнему расписанию. Даже мастера не сразу привыкают к изменившимся характеристикам, поэтому будем исправлять. Три медленных повтора под Меткой, потом снова проверим без неё.
Я отметил себя как приоритетную цель. Мир не замедлился, свет не изменился, а клинок не стал легче, зато тело мгновенно перестало быть непонятным, будто превратилось в изученный чертеж. Я успел проанализировать вчераший опыт и поместить его на обновленное тело. И, едва начав движение, почувствовал, как повысившаяся Ловкость встраивается в знакомый рисунок.
Фокус: 14 → 13
Три удара я выполнил без спешки. В первом тело подстраивало старые привычки под новую скорость, во втором пропала незаметная пауза между толчком и поворотом, а третий прошёл слитно, как одно целое. Метка не делала меня сильнее и не двигала клинок вместо меня, однако убирала потери на лишнее напряжение, запоздалые поправки и борьбу с собственными конечностями. Каждый из трёх ударов вышел безупречным.
После отключения навыка пропало избыточно ясное ощущение каждого сустава, но понимание самого движения осталось. Я повторил удар, и на этот раз стопа пришла вовремя, плечо осталось опущенным, а клинок прошёл по нужной линии и остановился без рывка. Более высокая Ловкость не подарила чужого мастерства, зато позволила быстрее провести уже изученный приём. Разница измерялась не красотой взмаха, а тем, что тело успевало за моей мыслью и мне не приходилось дожидаться собственных рук.
Хорн коротко кивнул, открыл блокнот и что-то записал в него карандашом.
– Хорошо: старый приём сохранился, но потребовал одной единицы на перестройку под новую Ловкость. Давай теперь добавим то, чего не хватало вчера: возвращение в защиту.
Новый элемент оказался правильным способом закончить удар и не остаться открытым. Наставник показал его медленно, почти по счету: после диагонального удара не стал тянуть клинок назад по той же линии и не пытался поднять его силой одних рук. Он вернулся назад, принимая устойчивое положение и одновременно коротким рывком по дуге вывел оружие перед собой. Клинок закрыл середину тела, а остриё остановилось на уровне лица условного противника. В полной скорости всё движение напоминало закрывающуюся дверь, за которой одновременно можно спрятаться и из-за которой удобно начать следующее движение.
Я наложил Метку на Хорна.
Фокус: 13 → 12
Детали, которые при обычном наблюдении выглядели единым возвратом оружия, разошлись по своим местам. Левая кисть коротко подталкивала нижнюю часть рукояти, правая не тащила меч, а лишь задавала направление. Большой палец не замыкался на рукояти жёстко, а таз возвращался назад раньше, чем клинок терял инерцию. В результате оружие не тянуло мастера за собой, а само возвращалось в защиту по заранее подготовленному пути.
Перенос Метки на себя обошёлся ещё в одну единицу.
Фокус: 12 → 11
Я один раз прошёл весь путь под Меткой, нарочно растянув движение: сначала вернул вес, затем позволил бёдрам начать разворот, переменил работу кистей и вывел остриё к центру. Затем отключил навык и повторил то же движение самостоятельно.
С одним-единственным повтором под меткой тело не успело запомнить последовательность движений. Остриё ушло вправо; во второй попытке я чуть ослабил нижнюю кисть, и клинок встал ровно. Ещё несколько повторов позволили убрать ненужную паузу между возвратом веса и движением оружия. Приём ещё не стал привычным, однако я уже мог выполнить его без подсказки.
Хорн дважды останавливал меня в конечном положении и легонько бил своим клинком по моему, проверяя не красоту позы, а прочность защиты. При первой проверке рукоять дрогнула, но остриё не ушло с линии; при второй я успел напрячь ноги и корпус, и оружие не сдвинулось вовсе. Наставник удовлетворённо хмыкнул и добавил в блокнот ещё одну строку.
Для третьего элемента Хорн вернулся к вчерашнему диагональному удару, но начал его с другой стороны. Он поменял ноги местами и перехватил рукоять так, что теперь левая кисть оказалась ведущей. Теперь шаг начинался с противоположной стопы, поворот раскрывал другую сторону корпуса, а клинок проходил по зеркальной диагонали. Принцип не изменился, но телу предстояло доказать, что оно запомнило не только один удар, но и общий порядок передачи усилия.
Первую демонстрацию я наблюдал под Меткой.
Фокус: 11 → 10
Левая сторона тела Хорна двигалась с той же естественностью, с какой правая обычно поднимает ложку. Толчок опять начался от стопы, бёдра подхватили движение, а кисти лишь провели усилие к клинку. Важным оказалось не скопировать каждую мышцу, а сохранить причинную цепочку действий, перевернув её на другую сторону.
Интересно, получится ли? Или будет как у тех мужиков с видео, где правой рукой они камень в воду кидают как тренированные атлеты, а левой – как трехгодовалые дети?
После переноса Метки на себя я семь раз выполнил зеркальный удар, закрепляя навык.
Фокус: 10 → 8
Когда я отключил Метку и повторил удар самостоятельно, движение вышло осторожным, зато чистым: клинок не сорвался в сторону, стопа встала достаточно точно, а возросшая Ловкость помогла собрать знакомую последовательность с непривычной стороны.
– Быстрее, чем вчера, – отметил Хорн, добавляя запись в блокнот. – Значит, ты усваиваешь не один удар, а общий принцип передачи усилия, что уже занятно… Теперь проверим, сможешь ли связать эти движения.
Он задал последовательность: правый диагональный удар, возвращение в среднюю защиту и зеркальный удар слева. Четыре раза я выполнил связку под Меткой, потратив ещё две единицы на перенос и удержание.
Фокус: 8 → 6
Первые два раза Метка проводила меня через переходы, показывая, где заканчивается один приём и начинается следующий. К третьей попытке отдельные части перестали требовать мысленной команды, а в четвёртой связке клинок уже не останавливался между защитой и левым ударом. Я дышал уже хрипло, предплечья налились тяжестью, а правое плечо ныло, но удовольствие от точного движения пока перевешивало усталость. Под навыком я больше не напоминал беспомощного ребёнка, которому нужно объяснять каждый шаг; я учился быстро, точно и впервые чувствовал себя не препятствием для наставника, а обычным юношей с необычно хорошим способом учиться.
Когда я снял Метку и попытался выполнить связку самостоятельно, тело не справилось с последовательностью целиком. Первый удар прошёл правильно, но при сборе в защиту я слишком долго удерживал вес на передней ноге. Левый удар пришлось начинать из неудобного положения; ведущая кисть попыталась вытянуть клинок на нужную линию, запястье напряглось, и деревянное лезвие остановилось раньше нужной точки. Другой наставник, возможно, списал бы ошибку на недавно изученную связку, но Хорн по одному движению плеча понял, что причина не в памяти, а в усталости.
Он перехватил мой клинок за середину и опустил оружие к полу.
– Достаточно.
– Фокус ещё есть, – выговорил я, стараясь не разрывать фразу хриплым вдохом.
– Вижу, но Фокус сегодня не главное ограничение.
Только когда я разжал пальцы, стало видно, что они мелко дрожат. Дыхание оставалось ровным только потому, что я сознательно его удерживал; предплечья налились тяжестью, а боль в правом плече из тупой превращалась в настойчивую. Ещё несколько повторов я мог выполнить усилием воли, однако каждое следующее движение скорее закрепляло бы ошибку, чем исправляло её.
Хорн забрал клинок и уложил его на стойку.
– План сработал: мы знали, что твои силы могут закончиться раньше Фокуса. Если продолжим, ты начнёшь делать ошибку за ошибкой, а завтра нам придётся сначала отучивать тебя от сегодняшних повторов.
Итак, я мысленно подбил для себя итог тренировки. Я потратил восемь единиц фокуса и освоил два новых элемента. Достижение ли? Наверное, результат хорош, если смотреть только на цифры, однако ощущение незаконченности было сильнее: в запасе оставалось шесть единиц, которые на физическую тренировку уже нельзя потратить из-за усталости.
– Оставшийся Фокус можешь потратить сегодня на что-нибудь, для чего не потребуется оружие, – сказал Хорн. – Физическую тренировку мы с тобой закончили. Завтра начнём со связки и проверим, что от неё сохранилось после сна.
– Меня это бесит, – признался я.
Хорн, уже собиравшийся закрыть блокнот, остановился.
– Что именно?
– Всё это, – сказал я, показав на клинок, блокнот и собственные руки. – Я понимаю всё, что вы объясняете, и под Меткой могу повторить движение правильно. Фокус ещё есть, и я хочу заниматься дальше, но после десятка повторов руки начинают дрожать, плечо болит, а ноги перестают слушаться. На этом занятие заканчивается, потому что я не способен выдержать даже то, с чего любой нормальный ученик моего возраста только начал бы разминаться.
Наставник не перебил и не попытался сразу превратить моё раздражение в поучительную беседу, поэтому я не остановился на этом признании. Я сказал, что мне стыдно за зависимость от чужой помощи и чужой осторожности. Каждый рядом со мной помнил и напоминал о моём состоянии: Варрен проверял пульс и каналы, родители решали, можно ли выйти из дома, Хорн определял число повторов… Даже помощь становилась напоминанием о том, что без неё я не справлюсь, а появившаяся Метка только ухудшала разницу между возможностями головы и пределами тела.
– Я устал постоянно быть самым слабым человеком в комнате, – закончил я. – Раньше можно было считать, что я просто ни на что не способен. Теперь я вижу, как быстро могу учиться, и от этого только хуже. Между мной и результатом стоит не отсутствие способностей, а тело доходяги и слабака, и именно оно решает, сколько мне позволено сделать.
Хорн дождался, пока я окончательно замолчу, закрыл блокнот и сел на край скамьи. Не вплотную ко мне, но достаточно близко, чтобы разговор перестал напоминать отчёт наставнику.
– Закончил?
– Пока да.
– Хорошо, тогда послушай. Ты действительно слабее остальных учеников своей группы, причём намного. Рейн выдержал бы сегодняшнюю нагрузку и спросил, когда начнётся само занятие. Однако Рейн потратил несколько лет, чтобы научиться тому, что ты начал осваивать вчера. Он сделал сотни правильных, неправильных и посредственных повторов одного и того же упражнения, а ты за два занятия разобрал удар, исправил его после сна, освоил возврат в защиту и освоил зеркальный прием. Физически ты отстаёшь, но по скорости обучения ты великолепен. Я такой скорости не видел ни у одного ученика.
– Немного толку от невиданной скорости, если я не могу закончить связку, – пробурчал я по инерции, хотя по тону Хорна было понятно, что он не утешает меня из жалости, а действительно говорит то, во что верит.
– Сегодня не можешь, – кивнул наставник, уточняя факт без всякой драмы. – Твоя ошибка в том, что ты считаешь тренировку хорошей, только если после неё больше не способен продолжать. Однако развитие не заканчивается в момент, когда ты опускаешь клинок: тело крепнет и запоминает движения и во время отдыха. Моя задача не каждый день доводить тебя до предела, а сделать так, чтобы через неделю ты был сильнее, чем сейчас, а через месяц – сильнее, чем через неделю. И мы справимся, малец. В этот раз справимся.
Я нехотя дёрнул плечом и кивнул, потому что спорить с правдой при дрожащих руках было особенно глупо.
– Думаешь, мне приятно забирать клинок у ученика, который впервые за несколько лет по-настоящему рвётся заниматься? – продолжил он. – Я долго ждал от тебя этого желания. Теперь оно появилось, и мне приходится следить, чтобы ты не покалечил себя от усердия. Поверь, меня это тоже раздражает, просто я старше и не показываю окружающим каждую эмоцию. Ты не выбирал свои каналы, мышцы и то, как тебя тренировали в детстве, зато сегодня ты решил прийти заранее. Вот за это решение я тебя хвалю, а не за способность, которую ты получил без своей заслуги.
Хорн повернулся ко мне.
– Ты сердишься только потому, что слаб, или потому, что успел представить, насколько быстро мог бы развиваться, если бы тело тебе не мешало?
– Второе, разумеется. Когда я не видел разницы, было проще считать, что я просто ни на что не способен. Теперь я знаю, что могу учиться очень быстро, но не могу использовать эту возможность столько, сколько хочу.
После собственного ответа я уже не мог раздражаться на себя, как прежде. Хорн не пытался убедить меня, что всё уже хорошо, но он впервые показал мне сравнение, в котором я не проигрывал по всем статьям. В раздражающем положении обнаружился вполне неприличный выигрыш: физически я оставался слабым, зато обучался с такой скоростью, что слово «читер» показалось довольно точным описанием.
Пожалуй, мне стоило перестать завышать ожидания к собственному жульничеству.
– Вы правы. Прошу прощения, – сказал я.
– Извиняться не нужно, я понимаю тебя. Кстати, вчера поднял старые записи о способах ускоренного обучения. Не общие книги для учеников, а то, что осталось у меня от работы с исследователями. Так вот, такой скорости, какую даёт тебе Метка, люди иногда достигают лишь с помощью ритуалов закрепления. Хороший ритуал позволяет запомнить движение так, словно человек отрабатывал его несколько месяцев. Ради этого покупают редкие материалы, нанимают ритуалистов и платят суммы, на которые можно несколько месяцев содержать небольшой отряд. Некоторые способы обходятся ещё дороже, потому что требуют не только золота.
Он заговорил о крови, чужой памяти и отпечатках навыков: без лишних подробностей, но их хватало. В одних ритуалах жертвовали животными, в других использовали разум людей, а наихудшие способы переносили приём от одного человека к другому так, что первый утрачивал способность его выполнять, если вообще сохранял здравый рассудок. Даже при удачном исходе можно было получить чужое движение, которое не подходило новому телу, закрепить чужую ошибку, повредить память или каналы.
– А я могу выбирать приём и сразу проверять, подходит ли он моему телу, – произнёс я, наконец поняв, куда ведёт наставник.
– И повторять это каждый день, платя Фокусом, который восстанавливается после сна, а не золотом, кровью или чужим разумом, – подтвердил Хорн. – Вчера тебе понадобилось несколько повторов, чтобы освоить удар. Сегодня ты «отзеркалил» его. Большинству учеников понадобились бы недели, чтобы научиться выполнять упражнение правильно.
Но я вспомнил газетные статьи и биографии, которые прежний Корбин читал с раздражающей смесью зависти и восхищения. В них рассказывали о боевых одарённых, способных повторить новый приём после трёх-четырёх показов, и мастерах, которые создавали собственные школы до тридцати лет. Значит, сама скорость не была невозможной.
– Но ведь такие гении есть, – сказал я. – О них пишут в газетах и книгах. Некоторым хватает трёх или четырёх повторов…
Хорн хмыкнул, словно ждал этого возражения.
– И сколько таких во всём королевстве? Сорок? Пятьдесят? Они рождаются с подходящими классами, телом и восприятием, а потом всю жизнь занимаются одним оружием. Ты получил сравнимую возможность как побочное применение первого навыка Тактика, и тебе не нужно отдавать этому всю жизнь. За такую возможность люди готовы убивать, иногда буквально, поэтому цени то, что имеешь.
Он ненадолго замолчал, затем закрыл блокнот и убрал его в папку.
– И желательно об этом не распространяйся. О том, что ты получил класс Тактика, уже знают несколько человек, и число со временем вырастет. Но одно дело знать название класса и другое – понимать, что первый же навык позволяет заменять месяцы обучения. Пока никому не нужно знать, как именно ты учишься.
Только теперь я понял, насколько прав был отец, говоря о людях, которые захотят купить, похитить или уничтожить носителя редкой способности.
Знали о нём пока немногие: Хорн, Варрен, родители. Возможно, со временем придётся довериться ещё нескольким наставникам и людям Дома, но пока список стоило удерживать таким. Недавняя болезнь и более серьёзное отношение к учёбе действительно могли объяснить часть изменений, а то, что объяснение было скучным, делало его особенно убедительным.
Хорн закрыл папку и взял её под мышку.
– В лицее можешь показать, что стал быстрее учиться, все равно полностью скрыть результат не получится. О классе не говори. Пусть считают, что болезнь заставила тебя взяться за ум и ты наконец начал внимательно слушать наставников.
Навык «Метка приоритета» повышен.
Уровень навыка: 3
Скорость освоения действий отмеченных объектов увеличена.
Точность воспроизведения движений увеличена.
Расход Фокуса при копировании движений снижен.
Я перечитал уведомление дважды. Система развила именно то применение Метки, которое мы нашли с Хорном: наблюдать за чужим движением, переносить его на себя и быстрее закреплять без помощи навыка. Отлично!
Хм… А можно ли развить метку до одновременного наблюдения за двумя целями?
Думаю, можно. Вопрос только в том, сколько понадобится дней и усилий для такого масштабного скачка.
