Текст книги "Системный тактик 2 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9
На скамье я просидел ещё несколько минут, хотя дышал уже ровно и вполне мог подняться. Ноги гудели, особенно левое бедро, в котором после последнего повтора поселилась тяжёлая пульсация, но эта усталость почти радовала. Сегодня я не только вымотался, но и научился проводить удар от стопы до клинка, сохранил движение без Метки и получил подтверждение прогресса. Разница между двумя видами слабости была примерно такой же, как между пустым кошельком после ограбления и после удачной покупки: денег в обоих случаях не осталось, зато во втором хотя бы понятно, на что они ушли.
Хорошо бы после сегодняшней тренировки получить прирост к характеристике, это вообще какой-то сверхнаградой станет.
Надо поговорить с Мирой. Разговор с матерью и без того откладывался дольше, чем следовало… Но начать надо с Эдвина.
Я поднялся и направился к кабинету отца.
Эдвин за это время снова успел уйти в работу. На столе рядом пустыми чашками из-под кофе уже появилась новая папка, которой там не было перед нашим уходом. Эдвин поднял голову, сразу заметил мою осторожную походку, но комментировать её не стал.
– Как прошло занятие?
– Лучше, чем кто-либо из нас ожидал. Мы нашли способ применять Метку приоритета для обучения движениям: сначала я отмечаю Хорна и вижу, как устроен приём, затем переношу навык на себя и повторяю его с правильной последовательностью. Выходит приемлемо.
– Хорошо. Хорн расскажет подробнее, – в его голосе не появилось удивления, хотя перо он всё-таки поместил в подставку. – Варрен уже успел сообщить, что ты не нарушил договорённость и не довёл себя до обморока. Полагаю, что твои навыки действительно безопасны.
Я кивнул, опустился в кресло и вытянул левую ногу чуть вперёд.
– Я хочу сегодня поговорить с мамой, как мы и договаривались, при тебе. Только предлагаю сделать это не здесь.
Эдвин чуть шевельнул бровью.
– И какое место ты считаешь подходящим для семейного разговора, который не следует слышать посторонним?
– Лучше всего подойдёт кондитерский дом Валье. Возьмём отдельный салон, пообедаем и заодно покажемся обществу. После слухов о моём срыве семейный выезд пойдёт Дому на пользу, а мама получит возможность провести время с нами.
Предложение пришло мне в голову ещё по дороге из тренировочного зала, но окончательно сложилось только сейчас. Кондительский дом был достаточно дорогим и закрытым заведением, чтобы в отдельном салоне нам действительно никто не помешал и не подслушал наш разговор. Мира получит выход в свет, а мы проведем сложный разговор проходил вне дома, где сама обстановка легко возвращает мать к тревоге последних дней. Вдобавок окружающие увидят наследника Даллосов живым, одетым и способным передвигаться без лекаря за плечом. Одна поездка решит сразу несколько задач (внутренний Тактик довольно заурчал).
Отец перевёл взгляд на раскрытую папку и с явным сожалением закрыл её.
– Я намеревался поработать до обеда, а после него заняться письмами из Арочного квартала. Дел за последние дни меньше не стало, знаешь ли… Впрочем, ты прав: я давно никуда не выбирался вместе с Мирой, а публичное появление сейчас куда полезнее ещё одного часа, проведенного над бумагами.
Он помолчал и добавил чуть жёстче:
– Надеюсь, ты понимаешь, что о твоем классе мы не заговорим, пока не останемся втроём и пока помещение не проверят. Даже отдельные салоны иногда обладают удивительно хорошей акустикой, знаешь ли.
Эдвин позвонил в небольшой серебряный колокольчик. Марсден появился сразу.
– Распорядись заказать синий салон у Валье, соседние кабинеты также пусть оставят свободными. Проверьте прислугу и отправьте кого-нибудь вперёд осмотреть помещения. Карету подать через полчаса.
– Будет исполнено, милорд, – ответил управляющий, не задав ни одного вопроса о внезапности решения, наличии свободного салона или стоимости удовольствия снять сразу три помещения.
Когда дверь закрылась, отец снова посмотрел на меня.
– Пожалуй, если бы ты не предложил мне выбраться из дома, завтра я бы устроил поездку сам. Слухи уже расходятся по Домам. Одни утверждают, что ты прикован к постели, другие ссылаются на Варрена и уверяют, будто тебе запретили любые занятия до конца сезона. Пусть сплетники увидят своими глазами, что ты выходишь в город.
– А если заодно увидят, как я с трудом выбираюсь из кареты?
Отец дернул плечом.
– Тогда увидят слабого наследника, а не умирающего мальчика, которого семья прячет за закрытыми дверьми… Не пытайся изображать полное здоровье, Корбин, достаточно если ты не упадешь на глазах у публики.
Миру я нашёл в малой гостиной возле окна. Перед ней лежали письма, список домашних расходов и чашка давно остывшего чая. Соседнее кресло занимала брошенная вышивка Элины.
Мать сразу отложила бумаги. Её взгляд привычно прошёл по моему лицу, плечам, рукам и ногам, отмечая усталость после тренировки, более осторожный шаг и, вероятно, десяток признаков близкой смерти, недоступных даже целителю.
– Милый, ты уже закончил с тренировками? Как всё прошло? Варрен не обнаружил ухудшений?
– Ухудшений нет… Я пришёл пригласить тебя на обед, мам.
Мира моргнула и на мгновение посмотрела на меня с недоверием, будто приглашение предназначалось кому-то за её спиной.
– Ты приглашаешь именно меня?
– Я приглашаю тебя и отца. Мы поедем к Валье, отдельный салон уже заказывают. Если ты не против, конечно.
Ее лицо озарила такая искренняя и чистая радость, что мне стало немного неуютно. За последние дни мы действительно почти не проводили времени вместе. Рядом со мной постоянно находились Хорн, Варрен, Эдвин, Элина или кто-нибудь из слуг, а в оставшиеся часы дверь комнаты была закрыта. Мира изо всех сил соблюдала новые границы и не проверяла каждые полчаса, продолжаю ли я дышать, не бьюсь ли в корчах, однако я боялся представить цену этой выдержки.
Память Корбина услужливо добавила, что прежде мать сама предлагала подобные выезды, а он если и соглашался, то с видом мученика, которого вынуждают пожертвовать половиной дня ради чашки шоколада и нескольких пирожных. Теперь приглашение исходило от меня, и Мира радовалась, как ребенок. Обычное приглашение на обед оказалось для неё событием (и, пожалуй, это говорило обо мне не слишком хорошо).
– Разумеется, я поеду, милый! – проворковала она и тут же добавила. – Только ты уверен, что после занятия не слишком устал? Мы можем пообедать дома или попросить Валье прислать всё необходимое сюда.
По тому, как Мира набрала воздух для следующего предложения, я понял, что за первым безопасным вариантом уже выстроились ещё три. Домашний обед мог переместиться в мою комнату, а при достаточном старании мать наверняка убедила бы управляющего Валье доставить вместе с пирожными повара, мебель салона и даже кухню.
– Я хочу выехать в город, мам.
Она осеклась и медленно кивнула.
– Тогда я буду готова через полчаса.
Мира встала, подошла ближе и уже подняла руку (собиралась проверить мой лоб?). В последний момент она вспомнила о наших договорённостях и вместо этого поправила немного сбившийся воротник. Движение получилось привычным, пальцы задержались на ткани всего на мгновение, но я всё равно заметил усилие, с которым она удержалась от дальнейшего осмотра.
– Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Корбин, – тихо произнесла мать.
Томас помог выбрать одежду, подходящую для публичного семейного обеда: тёмный сюртук, серый жилет, чистую рубашку и перчатки. Никакой траурной чёрной тяжести, какую предпочитал прежний Корбин, но и ничего яркого. На лацкане появилась небольшая серебряная булавка с гербом Даллосов.
Самостоятельное одевание после тренировки превратилось бы в отдельную проверку Выносливости, поэтому я не стал отказываться от помощи лакея. Томас застегнул неудобные пуговицы, поправил манжеты и отступил, оценивая результат с профессиональным вниманием.
Из зеркала на меня смотрел худой, бледноватый подросток из старого Дома. Здоровым он пока не выглядел, но и немедленно нести его обратно в постель не требовалось. Серый жилет скрывал излишнюю худобу, сюртук хорошо держал линию плеч, а серебряная булавка напоминала, что у этого болезненного мальчика есть еще и статус.
Родители уже ждали внизу. Эдвин оделся строго и почти буднично (хотя его «будничный» сюртук сидел так, как на Земле сидели вещи, заказанные в дорогущих фирмах и подшитые по фигуре). Мира выбрала синее платье с глубоким декольте, серебряные серьги и небольшую шляпу с тёмными перьями. Рядом с ней отец выглядел ещё сдержаннее, но вместе они выглядели классно и даже гармонично.
Двери особняка открылись. Семейная карета ждала во дворе. Для Корбина она была обычной вещью: он ездил в ней с детства, смотрел в те же окна и, вероятно, обращал на устройство экипажа не больше внимания, чем человек с Земли на салон вызванного такси. Для меня же это была первая настоящая поездка в карете, поэтому приходилось старательно играть равнодушие.
Снаружи экипаж выглядел сдержанно: чёрный лак на всей поверхности кареты, серебряная окантовка и небольшой герб Даллосов на дверце. Ни позолоты, ни статуй предков на крыше, ни кучера в мундире, способном ослепить встречных блеском пуговиц. Роскошь проявлялась иначе – в безупречно подогнанных деталях, в одинаковых тёмно-гнедых лошадях, начищенной упряжи и лакее, который спрыгнул с козел и открыл дверцу прежде, чем мы успели к ней подойти.
Внутри богатство выражалось сильнее. Сиденья были обиты густым тёмно-зелёным бархатом, стены затянуты узорчатым дамастом, под которым чувствовалась мягкая набивка (не удержался, потрогал), а на окнах висели тяжёлые шёлковые занавески. Ручки и крючки сделали из серебрёной бронзы, на полу лежал толстый ковёр, а под ногами уже стояла обитая кожей грелка с горячим кирпичом. Ни одна деталь не кричала о цене, но я уверен, каждая просто стоила больше, чем обычная семья в этом городе могла потратить за год.
Я провёл ладонью по бархату сидения, сделав вид, будто усаживаюсь удобнее, и впервые в полной мере почувствовал масштаб положения, доставшегося вместе с чужим телом.
Дом Даллосов означал не только сорок комнат, архивы, слуг и фамильный герб. Он позволял за полчаса подать экипаж, занять три закрытых салона в одном из лучших заведений города и ни разу не поинтересоваться о ценах. Корбин вырос внутри этой системы и воспринимал её как естественную часть мира, подобно тому, как не замечал воздуха вокруг себя. Я же пока невольно подсчитывал каждое проявление власти и всё отчётливее понимал, что двенадцать тысяч золотых, казавшиеся чудовищной суммой, для Дома были не невозможностью, а задачей. Тяжёлой, опасной для счетов и требующей объяснений, но всё-таки задачей.
Так почему.?
Карета тронулась почти без рывка. Сначала за окном потянулся верхний квартал: высокие серые фасады, чугунные ограды, широкие ступени и деревья за кирпичными стенами. После недавнего дождя камень потемнел, в лужах на брусчатке дрожали отражения домов, а колёса встречных экипажей оставляли длинные мокрые полосы на брусчатке.
Я смотрел во все глаза, стараясь не вертеть головой, хотя рассмотреть желал все и сразу. Лонбрайдж из памяти Корбина достался мне отдельными кусками: дорога до лицея, дома знакомых семей, несколько магазинов и виденный издали Арочный квартал, но только теперь город впервые складывался для меня в единое пространство.
К верхнему кварталу примыкали деловые улицы. Вывески становились крупнее, дома – уже, движение – плотнее, а к запаху мокрого камня добавлялся запах каменного угля, кофе, конского навоза и речной сырости. По тротуарам шагали приказчики с папками, посыльные, женщины с корзинами и рабочие в грубых куртках. Газовые фонари ещё не зажгли, поэтому их чёрные столбы стояли вдоль обочины, похожие на черные спички.
Мира несколько раз называла знакомые здания и однажды спросила, не дует ли мне от окна. Ответил, что всё в порядке.
На перекрёстке экипаж замедлился. Возле стены сидел пьяный мужчина в разорванном пальто, один его башмак был перевязан бечёвкой, а подбородок опустился на грудь так низко, что со стороны нельзя было понять, спит он или потерял сознание. Чуть дальше шли трое матросов – не живописные морские волки из приключенческих книг, а усталые люди с испитыми лицами, красными руками и одеждой, пропитанной солью, дымом и дешёвым пивом. Один кашлял глубоко, с надрывом, и прохожие заранее освобождали ему дорогу.
Увидел мальчишку в слишком большой куртке – он разгружал ящики с повозки. Парень был младше Элины и двигался скупо, экономя силы – взрослый навык, который дети изучают не от хорошей жизни.
Карета Даллосов проехала мимо – тёплая, мягкая, защищённая от дождя, шума и большей части неприятных запахов. Я мог увидеть этих несчастных людей через стекло, посочувствовать им, а затем откинуться на бархатное сиденье и поставить ноги на грелку.
Прежний Корбин родился внутри подобной роскоши и видел главным образом клетку: обязанности члена Дома, оговоренную помолвку, чужие ожидания и расписанную заранее жизнь. Всё это никуда не исчезло, однако малец не видел крепости вокруг своей клетки.
Мне действительно повезло оказаться Корбином Даллосом. И дело было не столько в бархате или горячем кирпиче под ногами, сколько в самой природе моих несчастий. Даже будучи слабым, я все еще мог рассчитывать на семейные деньги и врачебное внимание. Мальчику у повозки такая же дрожь в ногах, как у меня, вероятно, стоила бы заработка, а может, и еды. Осознание своего счастья не делало приятнее семейные ограничения и не отменяло желания спорить за доступ к архиву, тренировкам и отстаивать собственное будущее, зато напоминало, из какой позиции я веду этот торг, и чего я избежал.
Кондитерский дом Валье находился на тихой улице возле театральной площади. На фасаде не было яркой вывески, меню или нарисованных пирожных; только имя «Валье», выведенное золотыми буквами на тёмном стекле. Случайного посетителя сюда, вероятно, не прогонят отсюда палками, но случайные посетители вряд ли вообще осмелятся заглянуть за такую дверь.
У входа дежурили швейцар и двое лакеев. Они узнали герб на карете и бросились к ней ещё до остановки: стоило ей замереть, как один распахнул дверцу, второй установил дополнительную ступеньку.
На противоположной стороне улицы замедлились трое прохожих. Кто-то узнал Эдвина, кто-то заметил Миру, а затем взгляды переместились на меня и задержались чуть дольше. Я выпрямился настолько, насколько позволяли мышцы, спокойно принял руку лакея и перенёс вес на левую ногу.
Черт…
Колено немедленно дрогнуло, мостовая качнулась ближе, а ладонь Эдвина оказалась под моим локтем раньше, чем Мира успела шагнуть вперёд. Отец не схватил меня и не потянул вверх, а лишь незаметно для остальных дал опору, которой хватило, чтобы самому восстановить равновесие и закончить движение. Со стороны это вполне могло выглядеть как обычная помощь при выходе из экипажа; по спокойному выражению лица матери я понял, что именно так случившееся и будет выглядеть во всех пересказах.
Пусть смотрят сколько угодно. Наследник Даллосов не лежал без сознания, не скрываетсяся в семейном доме и не нуждается в лекаре, чтобы пересечь тротуар. Он приехал обедать с родителями, а осторожный шаг после болезни только делал картину правдоподобнее. Слишком бодрая походка могла породить слухи о притворстве, чудесном исцелении или подмене… Хотя они и сейчас могут выдумать что-нибудь интересное.
Внутри кондитерского дома Валье роскошь становилась почти неприличной. Пол выложен белым и серым камнем, стены украшены зеркалами и тонкими наравийскими гравюрами, а под потолком горят артефактные светильники в хрустальных плафонах. В воздухе смешивались запахи шоколада, ванили, кофе и свежей выпечки.
Управляющий встретил нас лично, поклонился Эдвину и сообщил, что синий салон подготовлен, а соседние помещения согласно пожеланию остаются свободными.
Марсден ждал у лестницы. Лакей едва заметно кивнул отцу, подтверждая, что комнаты проверены.
Нас провели через общую гостиную, где за столиками сидели люди высшего света. Некоторых память Корбина узнавала и подбрасывала мне смутные вспышки узнавания: вдова из старого Дома, член торговой комиссии, двое офицеров Арочного квартала… Некоторые люди приветствовали Эдвина, Мира отвечала безупречной светской улыбкой, а я ловил направленные взгляды и вежливо кивал тем, чьи имена успевала подсказать память. Публичная часть выезда работала именно так, как мы рассчитывали. Уже к вечеру по верхнему кварталу разойдётся новость: Корбин Даллос бледен, осторожен в движениях, но ходит! Самостоятельно ходит! И не под себя, а по кондитерским домам!
Синий салон оказался больше малой гостиной в некоторых обычных домах. Стены обтянули синей (вот не ожидал) тканью, в камине горел ровный огонь, у окна стоял диван, а круглый стол покрывала белоснежная скатерть. Серебряные приборы несли герб Валье, фарфор казался невесомым на вид, даже сахар полагалось брать щипцами из резного серебра. Цен в меню не было – в настолько дорогих заведениях на цены не обращали внимания.
Нам подали лёгкий мясной пирог, печёные овощи, свежий хлеб, чай и поднос миниатюрных пирожных, каждое из которых выглядело результатом долгой работы мастера, посвятившего жизнь изготовлению десертов.
Слуга разлил чай и бесшумно удалился. Отец лично проверил дверь, затем прислушался к стене со стороны соседнего кабинета, хотя Марсден уже осмотрел всё до нас. Сам управляющий остался в небольшом «предбаннике» снаружи. Только после этого Эдвин вернулся к столу, и обычный семейный обед окончательно приобрёл вид переговоров, замаскированных выпечкой.
Физическая усталость после тренировки никуда не исчезла, зато дорога дала ногам отдохнуть. Левое бедро продолжало ныть, но уже не дрожало, а Фокус оставался на пяти единицах из четырнадцати. Для разговора с матерью этого должно хватить с избытком (если мне вообще понадобится применять навык).
Мира посмотрела сначала на мужа, затем на меня. Семейный выезд действительно радовал её, однако пустой соседний салон, Марсден за дверью и непривычная серьёзность Эдвина не оставляли сомнений: приехали мы не только ради пирожных.
Мира медленно поставила чашку на блюдце, сохраняя спокойствие, но пальцы, отпустив тонкую ручку, нервно царапнули воздух.
– Собраться здесь предложил Корбин, – сказал отец. – Поэтому и объяснять будет он.
Мать перевела взгляд на меня. В нём уже появилась тревога, но она не закидала меня тысячей вопросов и не потребовала позвать лекаря. За последние дни Мира научилась держать минимальную дистанцию, и теперь настала моя очередь не злоупотреблять ее усилиями.
– Я слушаю тебя, милый.
Я положил ладони на край стола, на мгновение посмотрел на серебряную булавку с гербом Даллосов и начал подбирать слова.
Глава 10
За предыдущие четверть часа Мира успела расслабиться: попробовала мясной пирог, похвалила чай и рассказала, что утром Элина поссорилась с наставницей по вышивке. Вместо положенных по узору белых лилий сестра украсила край салфетки маленьким зубастым драконом, а когда госпожа Лейвен потребовала распороть работу, заявила, что цветы здесь неуместны.
Время и место для признания было выбрано идеально. Однако, когда наступил тот самый момент, признаваться вдруг расхотелось.
Я не стал начинать со слова «Арка», рассказывать о возможном боевом применении навыков или выдавать новость одним предложением. С матерью требовалась другая последовательность: сначала здоровье, затем само событие и лишь потом последствия. По крайней мере, именно такой порядок выглядел разумным, пока я заговорил.
– Мам, сначала самое важное: мне с каждым днём становится лучше. Сегодня Варрен осмотрел меня и не обнаружил новых повреждений каналов, а после занятия провёл ещё одну проверку. Я уверенно восстанавливаюсь, однако… однако после срыва случилось кое-что ещё.
Улыбка Миры выцвела. Она выпрямилась и осторожно спросила:
– И что же именно случилось?
– Это не болезнь и не новое повреждение, – сразу убрал я самое негативное. – Наоборот, новость хорошая.
Я выдержал паузу, позволяя ей подготовиться, и понял, что никакая подготовка не сделает следующую фразу обычной.
– После срыва у меня появилась Система, и я получил класс.
Для любого другого наследника старого Дома известие о классе стало бы поводом открыть лучшее вино и начать подсчитывать новые возможности. Отец того мальчугана с улицы заказал бы шлюх, если бы у него имелись на них деньги. Проблема заключалась разве что в сроках: обычно класс получали более взрослые люди, уже за аркой. Там, по ту сторону перехода, у них перед глазами появлялись окна с выбором классов. Я ещё не прошёл отбор и ни разу не пересекал Арку, но Система почему-то решила не ждать положенного порядка.
Мира несколько мгновений не шевелилась. Только пальцы на ручке чашки сжались сильнее, а с лица медленно ушла краска. Я рассчитывал на потрясение, затем на облегчение и, возможно, на осторожную радость, но последовательность сразу нарушилась: пришло только потрясение. Мать не бросилась обнимать меня, не спросила, насколько редким оказался класс, и даже не посмотрела на Эдвина. Несколько ударов сердца она просто сидела, словно любое движение могло подтвердить, что услышанное действительно произошло.
– Какой класс ты получил.? – спросила она почти шёпотом.
– «Тактик».
Я продолжил прежде, чем название успело породить слишком яркие картины с полями сражений, кровью и знаменами. Объяснил, что Тактик не относится к классам переднего строя и не требует от меня лично размахивать мечом среди противников. Основные способности связаны с анализом сведений, вниманием, планированием, выделением главного и максимально эффективным управлением доступными силами. Навыки не проталкивают через слабые каналы мощные потоки энергии, Варрен уже проверил их воздействие и не обнаружил свежих повреждений. Хорн согласился выстроить постепенную программу занятий, Эдвин открыл мне доступ к учебным материалам, а сегодняшний опыт с Меткой показал, что класс способен помогать даже в восстановлении движений. Я рассказываю всё сам именно потому, что не хочу больше плодить тайны внутри семьи и заставлять её узнавать важные вещи случайно.
Пока что слова выстраивались в правильном порядке. Я заранее выбрал последовательность, убрал всё, что могло напугать мать без необходимости и оставил достаточно подробностей, чтобы признание не выглядело пустой попыткой успокоить. Проблема заключалась в том, что Мира слушала не ученика, получившего полезный класс, не человека с улицы: она слышала сына, который едва не умер, после чего несколько дней скрывал ещё одно последствие срыва испытания.
Страх глушил мои объяснения. Губы Миры выцвели. Чашку мать подняла зачем-то, а потом снова осторожно поставила на блюдце, звякнувшее фарфором. Её взгляд метнулся к Эдвину, задержался на спокойном лице мужа, и в эту секунду мать поняла то, о чём я ещё не успел сказать.
– После срыва, – медленно произнесла она. – Ты получил класс после того, как едва не умер?
– Мира, позволь ему закончить, – начал отец.
– Я разговариваю с сыном, Эдвин.
Голос оставался тихим, но я не представлял, сколько сил ей требовалось, чтобы сохранить это спокойствие. На последнем слове дыхание всё-таки перехватило, и Мира минуту прятала лицо в ладонях и успокаивалась, прежде чем продолжить:
– Ты сказал, что Варрен не обнаружил ничего критического. Он прямо подтвердил, что навыки безопасны и не причиняют тебе боли? И как давно ТЫ знаешь об этом? – Она повернулась к отцу, не дожидаясь моего ответа. – Как давно знаешь ТЫ?
Ответ уже содержался в моём объяснении, однако Мира всё равно задала вопрос. Возможно, она надеялась услышать, что речь идёт о нескольких часах, а не о днях, и семейный порядок был нарушен совсем ненадолго.
– Корбин рассказал мне вчера, – ответил Эдвин. – Хорн и Варрен узнали сегодня утром. Мы не собирались скрывать это от тебя, поэтому мы и беседуем здесь.
– Но от меня он скрывал с самого начала…
На этот раз голос матери дрогнул, зазвенел и истончился. Мира смотрела на меня без злости; в её глазах были страх, боль и растерянность человека, который внезапно обнаружил опасность уже внутри дома, рядом с сыном, пока считал, что защищает его от всего внешнего мира. На ресницах выступили слёзы, однако мать даже не попыталась их вытереть. Она не позвала слуг, не потребовала немедленно возвращаться и не приказала запереть учебный зал. Отдельный салон, присутствие Эдвина и мой осторожный тон удержали разговор от катастрофы, но показать, что класс – это достижение, не смогли.
Мира протянула руку через стол и остановила ладонь на середине, будто не решила, имеет ли право касаться меня после того, как я сам отгородился от неё тайной.
– Корбин, детка, как же так.? Ты же обещал делиться важным, когда я пообещала не контролировать тебя!
Я дотянулся до её руки и сжал холодную ладонь, которая тысячи раз успокаивающе держала мою.
– Скажи мне правду, Корбин! Сколько раз ты уже применял навыки и почему вдруг Варрен решил проверить, не разрушают ли они твои энергоканалы? Тебе было больно?
После прямого вопроса снова заворачивать правду в успокаивающие слова было бы бесполезно и столь же оскорбительно, как сюсюкаться с тяжелобольным.
– Навыки я применял много раз. Анализировал карту, записи, торговые документы и учебный кристалл во время испытания, с которого всё началось. Анализ расходует Фокус: у меня четырнадцать единиц полного запаса, и каждая серьёзная работа забирает часть. При чрезмерной нагрузке начинает болеть голова, становится трудно удерживать мысли, буквы могут расплываться, а руки дрожат.
Мира слушала неподвижно, и её пальцы в моей ладони оставались холодными. Я рассказал о вчерашнем дне без попытки заменить числа общими словами: начал с полным запасом, несколько раз возвращался к документам и остановился только на двух единицах из четырнадцати. К тому времени виски сдавливало болью, мысли расползались, руки дрожали, а строки на странице переставали держать форму. После сна плохое состояние прошло и Варрен не нашёл никакого негативного влияния.
– Значит, ты не остановился даже когда появилась боль… – прошептала мать.
Пожалуй, стоит показать часть своего нового характера.
– Я не считаю, что нужно прекращать любое действие из-за боли или неудобства, – спокойно сказал я. – Если останавливаться после каждой разбитой коленки и ждать полного заживления, далеко не уйдёшь. Иногда приходится терпеть, чтобы получить результат.
– Человек с разбитой коленкой видит кровь и понимает, что произошло, – тихо ответила она. – Ты же продолжал работу, пока переставал видеть буквы. Пожалуйста, не называй это одним и тем же только потому, что в обоих случаях может быть больно.
Сходу подобрать безупречные аргументы не получилось, поэтому я перешёл к сегодняшнему занятию. О Метке говорить было легче: она расходовала значительно меньше Фокуса и пока ни разу не вызывала головной боли. Я рассказал, что сегодня смог точно увидеть движение Хорна, повторить его, а затем частично сохранить без поддержки навыка.
– Я действительно развиваюсь, мама. Не в каком-то отдалённом будущем, когда тело однажды каким-то чудом станет здоровым, а сейчас. Я не стану обещать, что навыки мне никогда не повредят, я не могу посмотреть в будущее, но именно поэтому теперь всё проверяется вместе с Варреном и Хорном. Лекарь при всей своей исключительной… внимательности не сумел обнаружить, что навыки вредят каналам. Если бы нашёл хотя бы один признак, занятие сегодня не состоялось бы.
Слово «мнительность» я предусмотрительно не стал говорить при матери. Называть Варрена чрезмерно подозрительным в разговоре с параноидальной матерью? Ну, такое.
Правда всё равно не успокоила Миру, зато не позволила страху заполнить неизвестность собственными картинами. Теперь она хотя бы боялась того, что действительно происходило, а не десятка способов мгновенной смерти, которые могла придумать за время молчания.
Мать накрыла мою ладонь второй ладонью. Её пальцы всё ещё оставались холодными.
– Ты довёл себя до состояния, когда не мог нормально видеть, а потом проспал почти до одиннадцати. А сегодня ты снова начал пользоваться этим же навыком.
– Сегодня он применял Метку, – уточнил Эдвин. – Она действует иначе, и Варрен контролировал всё занятие.
– Я понимаю разницу, Эдвин.
Мира перевела взгляд на меня и медленно провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, словно проверяя, что рука ее сына остаётся тёплой и настоящей.
– Я верю, что сейчас ты рассказал правду. Однако я не верю, что ты вовремя остановишься, если рядом никого не будет. Обратное ты доказал вчера.
Возражений у меня нашлось достаточно, но ни одно не меняло главного: вчера я действительно продолжал работу после того, как разумные пределы остались позади. Можно было объяснить это отсутствием данных, первым настоящим ощущением роста или желанием исследовать новый класс, однако красивое название причины не превращало плохое решение в хорошее.
– Я не потребую, чтобы ты отказался от класса, даже если бы подобное вообще было возможно, – продолжила Мира после долгой паузы. Эти слова дались ей тяжелее, чем любой запрет. – Но я хочу сама поговорить с Варреном и видеть журнал нагрузок, который ты пообещал вести. Ещё я прошу тебя пообещать одну вещь: пока лекарь не определит безопасные пределы, не применяй навыки в одиночестве. Пусть рядом находится Хорн, Варрен, отец или хотя бы взрослый человек, который знает, что происходит, и сможет позвать помощь.
Эдвин пока не вмешивался в разговор. Мира не требовала запереть архив, отобрать учебные материалы или каким-то невозможным способом лишить меня класса, поэтому по меркам последних дней предложение выглядело разумным. Слабое место скрывалось в единственном слове: под «навыками» можно было понимать подробный Анализ, секундную Метку и первое испытание какой-нибудь новой способности. Если согласиться без уточнений, любое расхождение позже превратится не в спор о значении слов, а в обвинение в нарушенном обещании.
Мира сильнее сжала мою руку.
– Ты можешь пообещать мне это, Корбин?
Я не ответил сразу, и в её взгляде немедленно появилась знакомая тревога. Для матери пауза сейчас звучала как подготовка к отказу.
– Я не возражаю против временного наблюдения, но сначала нам нужно точно определить, что именно я обещаю.
Мира медленно освободила мою руку и откинулась на спинку кресла.
– Я не пытаюсь найти лазейку, мам. Если сейчас дать обещание, которое каждый из нас понимает по-своему, мы неизбежно поссоримся позже. Для тебя слова «не использовать навыки одному» могут означать любое обращение к классу. Для меня – только опасную нагрузку. Потом я применю Метку, чтобы пройти по лестнице, ты узнаешь об этом и решишь, что я солгал, хотя я буду уверен, что не нарушил договорённость.
