Текст книги "Египетские новеллы"

Автор книги: Махмуд Теймур

Соавторы: Бинт аш-Шати,Юсуф Идрис,Махмуд Бадави,Махмуд Тахир Лашин,Юсуф Джавхар,Абдаррахман аш-Шаркави,Иса Убейд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Нейтралитет

Перевод В. Борисова

Дело было летом. Однажды после полудня мне очень захотелось поехать в Гизу, провести часок-другой в садах аль-Урмана, поблаженствовать в зеленой роще, прислушиваясь к журчанию ручейков, ощущая на лице легкое, благоуханное дуновение ветерка, которого я лишен в моем старом жилище на улице Мухаммеда Али.

Я сел на площади Ибрагима паши в автобус № 6. Он был пуст, кондуктор лениво пересчитывал деньги.

На следующей остановке в автобус важно и медленно вошел толстяк… Я его сразу узнал. Да кто ж его не знает? Всем нам знакома его единственная в своем роде наружность. Узнать его имя никому не приходило в голову, но кто забудет это упитанное, всегда горящее ярким румянцем лицо, этот свешивающийся на шею двойной подбородок, этот великолепный живот, который следует впереди хозяина, словно прокладывая ему дорогу?

Не припомню случая, когда, зайдя в кафе «Гуруби», я не застал бы там этого человека, занимающего целый стол. Перед ним всегда тарелки с аппетитными пирожками. Он с удовольствием ест их, явно наслаждаясь… А направившись в какой-нибудь известный ресторан, я и здесь непременно встречаю его. Он сидит один, и стол перед ним ломится от изысканных блюд. Время от времени он отпивает из бокала отличное вино.

Я долго наблюдаю за ним, потом с горечью смотрю на свой стол: на нем вареная курица и пузырек с противным на вкус лекарством.

Мы часто встречались, и между нами установилось какое-то молчаливое знакомство, не переходящее, однако, границ приветствия, сопровождаемого соответствующей улыбкой…

Войдя в автобус и заметив меня, толстяк поклонился, потом сел на ближайшее к двери место, и живот его уместился перед ним, как дитя на коленях матери.

На нем был роскошный костюм из белого полотна; время от времени он доставал из бокового кармашка своего пиджака дорогие золотые часы на золотой цепочке, внимательно и любовно разглядывал их. Я уверен, что он только недавно приобрел часы.

У квартала Булак в автобус вошел какой-то тщедушный человек. Он огляделся и сел рядом с нами.

Я с первого взгляда определил, к какому сорту людей принадлежит этот человек. Одет он был с дешевой изысканностью, а его глаза казались похожими на глаза голодного кота. Приторная улыбка не сходила с его губ… Он сел, положил ногу на ногу и стал украдкой приглядываться к нам.

А когда мой дородный друг достал часы и самодовольно, с гордостью стал рассматривать их, я заметил, как в глазах незнакомца вспыхнула молния.

С этого момента неизвестный не спускал взора с живота моего друга. Автобус подходил к аз-Замалику, и свежий приятный ветерок овевал наши лица. Мой тучный друг прислонил голову к оконной раме и смежил веки, а немного погодя уже послышался его легкий храп.

Я раскрыл газету и сделал вид, что углубился в чтение, но на самом деле зорко следил за незнакомцем… Его зрачки нервно бегали. Я приблизил газету к лицу и улыбнулся – меня охватило неожиданно злорадное чувство.

Заметив, что новый пассажир проявляет беспокойство, я стал смотреть в окно и закрыл глаза, притворившись спящим и изобразив на своем лице блаженную улыбку… Мгновение спустя неизвестный осторожно приблизился к моему богатому другу.

Ветерок приносил с собой пахучий аромат цветов, и я погрузился в безмятежные мечты. Передо мной вставали картины прошлого, изредка возникала и туша моего жирного друга, поглощенного едой… и фигура незнакомца, в руках которого блестят дорогие часы на золотой цепочке…

Затем я перестал думать о толстяке и воре и, овеваемый живительным ветерком, думал только о себе. Но вот я почувствовал, что кто-то трясет меня за плечи… Меня будил кондуктор. Мы были в Гизе. Я удивился тому, что время прошло так быстро, и приготовился сходить… Передо мной развалистой походкой шел к двери мой богатый друг… А незнакомца и след простыл…

У меня появилось желание опередить толстяка и выйти первым. Мимоходом я бросил взгляд на верхний кармашек его пиджака…

Цепочка и часы исчезли! Широкая улыбка появилась на моем лице, но тут же ее сменил игривый смешок. Я вышел из автобуса и сунул руку в карман, чтобы достать носовой платок: я хотел сдержать или хотя бы приглушить смех. Но тут же я стал лихорадочно шарить в карманах… Где моя новая ручка «Паркер», которую я купил в рассрочку и только что уплатил первый взнос?

Я остановился и вытер пот с лица. Я сочувствовал моему толстому другу, который, покачиваясь, исчезал в толпе…

* * *

Прошли дни. Между мною и новым знакомым укрепились узы дружбы. Я с радостью разделял его трапезу и мне уже не приходилось вздыхать при виде вареной курицы и бутылки противного на вкус лекарства…

Шeйx Сейид

Перевод В. Красновского

Вот что рассказал мой друг.

Мне было девять лет, когда я впервые увидел шейха. Это был плотный человек с толстой шеей и грубыми, неправильными чертами лица, глазами на выкате и большим приплюснутым носом. Я увидел его у сакийи[12]12
  Сакийя – колеса, с помощью которого на орошаемые поля подается вода.


[Закрыть], наблюдая за волом, медленно и лениво ходившим по кругу, и прислушиваясь к журчанию воды, стекавшей из глиняных ковшей, которые то поднимались, то опускались. К этим звукам примешивался скрип колеса и пение парня, время от времени понукавшего вола. Именно тогда я увидел величественную фигуру шейха, которого едва прикрывала тень раскинувшихся ветвей акации и тутовника.

Он шел неторопливо; белая рубаха – это все, что на нем было – то вздувалась от ветра, и тогда его фигура казалась еще более массивной, то поднималась, обнажая его ноги, которые по цвету и форме напоминали ноги слона. Он медленно подходил ко мне, тяжело дыша под палящим зноем и размахивая одной рукой, как гребец веслом; другой он поддерживал привязанную через плечо сумку, в которую собирал подаяние. Не обращая ни на кого внимания, он направился прямо к каналу, откуда качали воду, и, опустившись на землю, где обычно поили скот, начал пить с жадностью животного, проработавшего целый день.

Я продолжал спокойно очищать перочинным ножом кору с веток, которые принес мне садовник дядюшка Хадр. Затем, подрезав ненужные ветки, я стал делать из них тросточки, чтобы лучшую из них взять с собой, когда поеду кататься на муле. Увидев шейха, я испугался, и мой страх усилился, когда парень, сидевший у сакийи, вдруг перестал петь и его лицо исказилось от ужаса. Я громко вскрикнул, призывая на помощь садовника, он подбежал и стал успокаивать меня. Затем улыбка озарила его старое морщинистое лицо, обрамленное седой окладистой бородой.

– Не бойся, о господин! Это шейх Сейид. Он благочестивый чудотворец.

Садовник оставил меня и направился к шейху, который располагался у канала, собираясь поспать. Садовник поцеловал его руку и сказал:

– Помолись за меня, о Шейх, помолись аллаху, чтобы он исцелил мою несчастную жену.

Шейх ответил ему грубо и невнятно:

– Да проклянет аллах твоего отца и всех вас!

Садовник улыбнулся, еще раз поцеловал руку шейха и, удаляясь, сказал:

– Аллах услышит тебя.

Шейх устроился у канала и, положив под голову руку вместо подушки, мгновенно погрузился в глубокий сон.

Дядюшка Хадр присел около меня на корточки, взял одну из палочек, осмотрел ее своими добрыми глазами и сказал:

– Красивые палочки… Молодец!

Но я в этот момент совсем не думал о тросточках, я прервал его:

– Он выругал тебя, а ты целуешь ему руку.

Садовник отдал мне палочку и, ласково улыбаясь, сказал:

– Знай, мой господин, что аллах окажет милость тому, кого ругает шейх.

– Он очень страшный, этот шейх… Я не так боюсь быка, который вращает колесо, как этого человека.

– Но ведь шейх Сейид никогда никого не обижает. Ты должен любить его, как любит его аллах. Он святой.

Мне представлялось, что для святых, уходящих в другой мир, должны строить гробницы, у которых люди возносят молитвы и дают обеты. На их могилах должны гореть свечи. Я вспомнил, что так было на могилах святой Зейнаб, святой Нафисы и святого Хусейна. Когда мы жили близ Танты, я ходил с бабушкой к гробнице Сейида аль-Бадави, сам поставил двенадцать свечей шейху аль-Арбаину, гробница которого была недалеко от нашего дома в Каире.

Разве шейх Сейид такой же святой, как они? Разве те святые были так же грубы, как он, разве у них была такая же грязная одежда и такие же безобразные лица? Святые мужчины представлялись мне одетыми в ничем не запятнанные белоснежные одежды, стройными, с прекрасными лицами, окруженными ангельским сиянием, в больших зеленых тюрбанах. Святые женщины в моем воображении отличались от мужчин лишь белоснежным покрывалом на лицах. Такими я представлял себе нашего святого Хусейна, шейха аль-Арбаина, Сейида аль-Бадави, святую Зейнаб и многих других. Когда же я увидел шейха Сейида и узнал от дядюшки Хадра, что он тоже святой, я усомнился. Мне показалось, что старость помутила рассудок дядюшки Хадра и он перестал многое понимать.

Этот грязный человек, которого дядюшка Хадр хочет поставить в один ряд со святыми аль-Бадави и шейхом аль-Арбаином, скорее напоминает шайтана из ада. Я поделился этой мыслью с садовником и посоветовал ему больше не подходить к шейху, иначе тот превратит его в обезьяну и бросит в ад. Садовник рассмеялся и сказал:

– Шейх Сейид не превращает людей в обезьян и не бросает их в ад. Он берет их за руку и провожает в рай.

– У него ведь лицо зверя. Разве ты не видишь, какой у него живот? Ты видел святых с такими животами? – воскликнул я.

Дядюшка Хадр сел, поджав под себя ноги, прислонился к пню тутового дерева и начал рассказывать историю шейха Сейида. Он говорил тихо, степенно, с искренней, глубокой верой. Его душа была преисполнена любви к аллаху, он уповал на его милость, справедливость и сострадание. Говоря, он закрывал глаза, но, когда хотел привести доказательство в подтверждение своих слов о святости шейха, открывал их и пристально всматривался в пространство, где раскинулись широкие, как море, зеленые поля, на которых под ветром колыхались листья кукурузы. Мне казалось, что он всматривается в стебли кукурузы, считая, сколько на них листьев и початков. Не помню, долго ли говорил дядюшка Хадр, но я узнал все, что заслуживает внимания в жизни шейха Сейида.

Я понял, что он не был ни святым, ни шайтаном, а лишь простым человеком, который в результате несчастного случая лишился рассудка. Он потерял всякую связь с людьми, среди которых жил, и, руководствуясь одним лишь инстинктом, уподобился животному. Люди же назвали его святым, как они называют всякого слабоумного или подлеца, притворяющегося безумцем.

Я и хочу рассказать, кое-что из его жизни со слов дядюшки Хадра и других феллахов, которых я расспрашивал о шейхе Сейиде. А некоторые выводы из всего слышанного я сделал сам уже впоследствии, когда вырос.

В молодости шейх Сейид был простым феллахом, обрабатывал свой участок земли и жил, как всякий крестьянин среднего достатка. Вместе со своими братьями он владел пятью федданами и несколькими каратами[13]13
  Карат – ¹/₂₄ феддана.


[Закрыть]земли. Они засевали эту землю, а затем поровну делили урожай. Все они были женаты, имели детей и жили вместе с женами, детьми, скотом и птицей в доме, унаследованном от отца. Братья держали буйвола, несколько коз, молоком которых кормились, быка и вола, на которых пахали землю, и осла, на котором перевозили навоз и урожай. Дом представлял собой жилище для трех семей, соединенное полуразрушенным навесом, под которым держали скот. Двор был словно создан для того, чтобы дети погрязли там в нечистотах вместе с животными; часто можно было видеть ребенка трех-четырех лет, катающегося на спине быка. Бык делал несколько медленных кругов по двору, и ребенок потом вел его поить к водоему, который наполнялся из артезианского колодца; постройка этого водоема была гордостью покойного хозяина.

Шейх Сейид, которого звали в то время Сейидом Абу Аллямом, как старший, являлся главой этой большой семьи. Он был человеком степенным, умным, трудолюбивым и честным. К его словам всегда прислушивались в семье. Справедливый в отношениях с братьями, он никогда не требовал больше своей доли. Он был чем-то вроде судьи и правителя этого маленького царства: разрешал споры, правил всей семьей и руководил делами так, как считал полезным для всех. С его мнением считались, все в деревне относились к нему с почтением.

Так жил шейх до сорока пяти лет, пока не произошло событие, которое оказалось причиной его несчастья. Однажды вечером он возвращался на осле домой; на полном ходу осел споткнулся и сбросил седока. Шейх упал и ударился головой о большой камень. Из раны полилась кровь. Его отнесли домой, где он пролежал с высокой температурой в бреду три недели. Затем рана зажила, жар спал, но Сейид Абу Аллям стал другим человеком: он потерял рассудок, утратил всякую связь со своей прежней жизнью. Он не узнавал ни жены, ни детей, ни братьев, ни своей матери, которую очень любил. Так он прожил больше года, не переступая порога своего дома. Он превратился в ребенка и начал забавляться вместе с детьми во дворе; вместе с ними играл, ел и пил.

Но так длилось недолго: братья восстали, природная жадность взяла в них верх, и они заявили, что этот идиот – слишком тяжелая обуза. Посоветовавшись, они решили выгнать его вместе с женой и детьми из дому и лишить земли и урожая. А у него было десять детей, не считая тех пяти, что умерли один за другим в первые годы его брачной жизни.

Из десяти оставшихся в живых было шесть дочерей и четыре сына, но сыновья были слишком молоды, чтобы кто-нибудь из них мог выступить против воли братьев отца и отстоять права, отнятые у них силой.

Семья ушла из дому вместе с шейхом Сейидом. Его можно было вести куда угодно и как угодно. Они поселились неподалеку от деревни в полуразрушенной хижине, которую им пожертвовали добрые люди. Жили они в нищете и горе, едва сводя концы с концами. Дочери и сыновья шейха собирали хлопок, чистили каналы, строили мосты, получая за все это ничтожную плату. Они брались за любую работу, понуждаемые голодом и нищетой.

А Сейид был все еще болен. Он страдал тихим помешательством, но когда его охватывали приступы буйства, он начинал ругать всякого, кто попадался ему на глаза, пытался избивать детей. Ел он много, почти не двигался и поэтому быстро растолстел. У Сейида всегда были густые волосы, а когда его перестали стричь, брить бороду и вообще заботиться о его чистоте, волосы отросли и слиплись от грязи. Все это сделало его еще более безобразным. Черты его лица, ранее свидетельствовавшие о силе, крепости духа и смелости, теперь скрылись под отвратительной маской идиота с бегающими глазами, подернутыми пеленой, которая скрывала их блеск, подобно тому как пыль на стекле лампы делает ее свет тусклым. Исчезло все, чем обладал Сейид Абу Аллям, – энергия, ум и смелость. Не стало работоспособного человека, главы многочисленной семьи. Осталась лишь изуродованная копия, по которой с трудом можно было узнать оригинал. Но время постепенно стирало и это сходство.

Злой рок продолжал преследовать шейха: умерла его жена, вверив десятерых детей милости судьбы. Одна лишь слепая старуха мать не забыла сына в его несчастной доле. Она украдкой, без ведома младших сыновей, навещала его, приносила пищу и одежду, дарила ласку и сочувствие, которые он принимал с большой радостью, хотя и не узнавал мать. Сейид всегда спрашивал, принесла ли она ему сладостей, словно он сбросил сорок лет и стал ребенком. Мать же во время встречи помнила только об одном: что рядом ее мальчик, ее сын – а весь великий смысл этого слова ведом только матери. Ослепла она давно, а старость настолько подточила ее силы и сломила дух, что она потеряла представление о времени, забыла, сколько лет прошло после изгнания из дома Сейида, не помнила даже свой возраст. Когда старуха оказывалась рядом с сыном, который своими словами и поступками действительно походил на ребенка, ей хотелось посадить этого громадного грузного человека на свои слабые колени, она прижимала его к своей груди, гладила по голове, спрашивая, чего ему хочется, и кормила его принесенными с собой лакомствами. Сейид целовал мать, и эти поцелуи свидетельствовали об инстинктивной благодарности бессловесного животного к человеку, который ухаживает за ним и кормит его.

Когда слепая старуха мать узнала о смерти невестки, она погоревала, что сын и его дети остались без хозяйки, бросила своих здоровых, сильных сыновей и осталась у слабоумного Сейида, деля с ним тяготы жизни и нищету.

Тем временем подросли сыновья шейха Сейида. Средства к жизни у них были весьма ограниченны, а в их деревне имелся большой избыток рабочей силы. Они поняли, что не могут больше оставаться с отцом, бабушкой и сестрами, и отправились искать спасения от угрозы безысходной нужды. Их было четверо, молодых людей, которые жадно тянулись к работе и хотели завоевать себе место в жизни. Они оставили деревню и рассеялись по свету в поисках своей доли. Этот шаг не был неблагодарностью или жестокосердием по отношению к семье, которая растила и пестовала их, когда они были детьми и юношами, – такова жизнь с ее жестокими законами существования, жизнь, в которой побеждает эгоизм, жизнь с ее борьбой. Она отрывает сына от отца, отца от сына и заставляет их идти врозь, борясь за свое существование.

С отъездом сыновей семья уменьшилась, осталось шестеро, не считая слабоумного и старухи, однако нищета все увеличивалась и схватила их цепкими пальцами, лишив даже самых малых радостей, даже самой жалкой еды. Никто не хотел жениться на дочерях шейха Сейида из-за их ужасающей бедности, никто не хотел разделить с ними жизнь, полную унижений. Четыре девушки из шестерых уже достигли брачного возраста и, следовательно, стали лишними ртами в семье.

Слепая старуха поняла, что нужда достигла предела. Желая улучшить положение семьи, она решила просить подаяния, предполагая, что дряхлая, слепая старуха со слабоумным сыном возбудит сострадание и найдется добрая рука, которая подаст милостыню.

На другой день она вывела сына, который упирался и не хотел идти: он уже привык к животной жизни, ел лишь то, что ему давали, все время спал, валяясь во дворе на голой земле. Она отправилась с ним на базар, но подавали им мало. Домой они вернулись с тремя маисовыми лепешками, которые были единственной пищей для всей семьи в тот день. Они начали просить милостыню ежедневно; постепенно шейх Сейид привык бродить один по ближайшим кварталам и переулкам этого поселка, где были продовольственные лавки, магазины одежды и кафейня, которую содержал грек. В свободное время в кафейню заходили мелкие чиновники, учителя, торговцы хлопком и хлебом. Кроме магазинов и кафейни, здесь было разбросано несколько лачуг. Шейх обыкновенно оставлял мать на углу и входил в кафейню или в один из магазинов. Он шел медленно, неровным шагом, не протягивая руки для подаяния, и смотрел на людей блуждающим взглядом, то улыбаясь, то хмурясь. Иногда он нарушал свое обычное молчание: упрекал незнакомых ему людей или вступал в споры об уходе за землей и сборе урожая. По временам он останавливался, бессмысленно протягивал в пространство дрожащую руку и шел дальше, бормоча какие-то непонятные слова. Добрые люди подкармливали его или подавали несколько милимов. Деньги он бросал на землю, а хлеб или другую пищу раздавал прохожим. В сумке, которую сшила ему мать, оставались лишь незамеченные им куски.

В его неопрятном, странном облике и слабоумии люди начали находить «святость», начали считать его праведным и прозвали шейхом Сейидом. Постепенно он привык к людям и люди привыкли к нему. Они уверовали в него, как в святого, особенно когда видели, что он бросает деньги на землю и раздает хлеб прохожим; полагали, что в отказе от материальных благ жизни и заключается его святость. Однако Сейид успевал набивать свой огромный живот подачками тех, кто во имя аллаха угощал его наиболее лакомыми кусками. Таким образом, шейх Сейид с течением времени заслужил всеобщую любовь, и все поверили в то, что он святой. И хоть он выбрасывал деньги и раздавал хлеб, но в его сумке оставалось достаточно, чтобы одеть и прокормить семью. Исполнилась мечта старухи о том, чтобы вырвать из нищеты своих внуков и найти способ прокормиться.

Однажды шейх Сейид зашел в лавку мясника и обратился к нему с такой бессмысленной фразой:

– Я говорил тебе, осел, что добра много… Вот оно вокруг тебя… один, два… три. Много ардобов[14]14
  Ардоб – мера сыпучих тел, равняется 197,7 литра.


[Закрыть] пшеницы в твоем доме… да проклянет аллах отца твоих предков… два… три… Аллах уберет их с твоих глаз.

Мясник, улыбаясь и размышляя про себя, ответил:

– Уберет с моих глаз? Что же я сделал?

– Что ты сделал? Земля застоялась… Собирай воду, а то она затопит весь мир… Разве это не чудо, о люди?

Абу Шуша – так звали мясника – улыбнулся и протянул ему кусок мяса, который шейх сунул в сумку и вышел, бессмысленно повторяя сказанное. А Абу Шуша после ухода шейха сел на скамейку перед лавкой и, подперев голову руками, задумался. После долгих размышлений он воскликнул:

– Этот человек святой!.. Его слова касаются моей земли.

Затем он начал восстанавливать в памяти и толковать по своему усмотрению сказанное шейхом. Внезапно лицо его засветилось радостью, и он сказал:

– Ведь он говорил о земле!.. А послезавтра заседание суда. Иначе зачем же он считал: один, два, три? А что если его слова сбудутся, и я получу обратно свою землю? Вот будет хорошо!

И он снова погрузился в размышления.

Прошло три дня, и Абу Шуша выиграл в суде дело, тянувшееся больше пяти лет. Он получил два феддана земли, из-за которой и возникла тяжба еще у его отца. По этому поводу он устроил пиршество и осыпал шейха Сейида подарками: дал ему и мяса, и хлеба, и одежду. Весть эта распространилась по всей округе. Каждый старался подойти к шейху и из его бессмысленных слов узнать о своем будущем. Каждый толковал слова шейха, как ему хотелось и в соответствии с тем, что он ждал от жизни. Случайно некоторые из его предсказаний сбывались; поэтому в глазах окрестных жителей его сила и авторитет возросли еще больше.

Все это усугубилось двумя происшествиями, которые явились простой случайностью, но люди приписали их чудесам святого, и слава о нем распространилась еще больше.

Первый случай был такой: в близлежащем селении жил мелкий чиновник Рафаат эфенди, родом черкес, шестидесяти двух лет, небольшого роста, худощавый, с выдающимися скулами и длинными, спускающимися к углам рта, как у старых китайцев, усами. Он наблюдал за скотом и заведовал зернохранилищем. Был он болтлив, глуп и слыл упрямым и жестоким человеком. Говорил всегда только о себе и своих делах. У окружающих и подчиненных он вызывал лишь глубокую неприязнь за свою жестокость и произвол. У него было две жены и несколько детей. Первая жена, пожилая женщина сорока восьми лет, жила в его деревенском доме, а вторая, совсем молоденькая, едва достигшая восемнадцати, оставалась в близлежащем селении. Естественно, он больше любил вторую, отдавая ей предпочтение за молодость и свежесть. Этим он вселял ревность в сердце первой жены, которая в душе затаила злобу, постепенно разраставшуюся.

Однажды Рафаат эфенди, как обычно насупясь, обедал один у канала в тени развесистой смоковницы, сгибавшейся под тяжестью плодов. Ему прислуживал мальчик лет двенадцати, на которого Рафаат ворчал за малейшую оплошность, заодно ругая кухарку и ее стряпню.

Переваливаясь, с трудом неся свое толстое, тяжелое тело, еле ворочая руками, к нему подошел шейх Сейид. Ветер надувал его рубаху и она, как парус корабля, помогала ему двигаться. Шейх тяжело дышал от жары и усталости, одной рукой он придерживал пустую сумку.

Он подошел к Рафаату эфенди, поздоровался с ним и сел, с жадностью глядя на пищу, взглядом прося либо уделить ему что-нибудь, либо пригласить к обеду, как он привык. Однако Рафаат эфенди даже не обернулся к нему и не ответил на приветствие, а только еще больше насупился. Шейх не понял безмолвного отказа и начал вести свой обычный бессмысленный разговор. Рафаату это надоело – он не любил таких людей, – и он резко оборвал шейха, но тот не переставал говорить, будто ничего и не слышал, больше того, он заговорил еще громче. Наконец терпение Рафаата иссякло, он позвал старшего пастуха и велел ему прогнать назойливого шейха. Пастух помедлил и отказался. Тогда Рафаат эфенди встал и, угрожающе размахивая кулаками, закричал на шейха, затем в бешенстве отшвырнул от себя поднос, на котором стояли тарелки с едой. На крик Рафаата собралось много феллахов, а также мулла, сторож, рабочие с паровой мельницы и орава ребятишек, которые начали издеваться и глумиться над черкесом. В исступлении Рафаат подскочил к шейху, который не обращал никакого внимания на происходящее, и с силой толкнул его, не причинив ему, однако, никакого вреда. Шейх расхохотался, полагая, что с ним шутят, и в свою очередь толкнул Рафаата; тот упал навзничь. Под издевательский смех и улюлюканье толпы Рафаат с трудом поднялся, окинул взглядом окружающих его многочисленных врагов во главе с шейхом Сейидом и побрел домой. Кровь прилила к его лицу, вены вздулись, он размахивал руками, посылая угрозы и проклятия по адресу шейха. За ним следовали ребята, которые продолжали издеваться над Рафаатом. Едва они отошли, как шейх уселся за стол и, подобрав с помощью феллахов куски хлеба и остатки обеда, начал с жадностью поглощать их, бессмысленно глядя на воду канала. Некоторые решили, что он наблюдает за рыбешками, которые лакомились остатками обеда Рафаата, ставшими их добычей. Наевшись досыта, Сейид собрал остатки в сумку, подложил ее под голову и, растянувшись на берегу канала, погрузился в глубокий сон.

В половине четвертого возле дома Рафаата эфенди послышались крики о помощи. Перед дверью собралась толпа феллахов. Все спрашивали друг друга, что случилось. Из толпы вышел мулла, пользовавшийся всеобщей любовью и уважением, и вошел в дом. Он пробыл там немногим больше десяти минут, затем молча вышел, взял в руку посох и, будто готовясь произнести проповедь в мечети, как он делал каждую пятницу, погладил левой рукой свою седую бороду и начал говорить громким внушительным голосом:

– О рабы аллаха! Наш тиран погиб! Поистине мы принадлежим аллаху и к нему возвращаемся.

Далеко не все поняли, что мулла имел в виду. Старики, которые неясно расслышали его слова, воскликнули:

– Воистину, нет бога, кроме аллаха, и Мухаммед пророк его!

Тогда мулла громко, словно на проповеди, объявил:

– О люди, умер Рафаат эфенди. Вечен лишь аллах.

В толпе изумленно зашептали:

– Умер? Умер?

– Да, о люди! Умер Рафаат эфенди, потому что хотел прогнать шейха Сейида, святого из святых аллаха.

Затем он начал пространно, как на проповеди, рассказывать, как и от чего умер Рафаат эфенди, подробно описал вид покойного, сказав, что лицо его черно, как уголь, а это свидетельствует о том, что Рафаат эфенди отправился в преисподнюю. Вид его был ужасен, глаза вышли из орбит, руки судорожно сжаты. Все это свидетельствовало об отчаянной предсмертной борьбе с одним из джинов, посланных Азраилом, чтобы взять его душу и предать мучениям. Затем мулла начал приводить доказательства святости шейха, говорил о том, какой ужасной и мучительной смерти предал он Рафаата, которого теперь ждет огненный ад только потому, что он обидел шейха и поднял на него руку. И люди поверили мулле.

Весть эта быстро распространилась по близлежащим деревням. Седобородый мулла всем рассказывал о святости шейха Сейида. Ужас проник в сердца людей, они начали бояться шейха и страшиться его могущественной силы, способной любого погубить и бросить в огненный ад. Феллахи начали еще больше почитать и уважать шейха Сейида, кормить его, добиваться его дружбы, льстить ему, надеясь, что он одарит их своей милостью.

А вот что в действительности произошло с Рафаатом эфенди. Он вернулся домой разъяренный до крайности и, увидев перед собой старшую жену и кричащих детей, обрушился на них со страшной бранью и жестокими побоями. Жена пыталась защитить детей от гнева мужа. Но он схватил ее за горло и беспощадно избил ногами, обутыми в кованые сапоги с железными гвоздями. Не в силах этого вынести, жена сама бросилась на него, а для своих сорока восьми лет она была еще достаточно сильна. Деспотизм, наглость и жестокость мужа породили в ее сердце ненависть к нему и жажду мести. Она схватила Рафаата своими сильными руками и повалила на пол, затем придушила его подушкой, навалившись на нее всем телом. Этого было достаточно, чтобы ее муж испустил дух. Так он и умер из-за своей жестокости. Следы преступления сразу не были замечены, и Рафаат эфенди отошел в другой мир, оставив о себе плохую память и не вызвав ни в ком жалости.

Когда мулла рассказывал людям о смерти Рафаата, шейх Сейид проснулся и зевнул, вдыхая свежий предвечерний воздух. Затем, взяв свою сумку, лениво встал и побрел, как обычно, ни на кого не обращая внимания и не зная, куда идет.

Второй случай, хоть и отличался от первого, тем не менее произвел на людей не меньшее впечатление.

Как мы уже говорили, у шейха Сейида было шесть дочерей. Крестьяне считали, что старшим дочерям уже давно пора было замуж. Однажды кто-то из жителей селения увидел старшую дочь шейха, когда она набирала в кувшин воду из канала близ своего дома. Девушка понравилась ему, и он женился на ней.

У этого человека, кроме нее, уже были две жены, но они не принесли ему потомства. Не прошло и пяти месяцев после его женитьбы на старшей дочери Сейида, как он выставил свою кандидатуру на должность омды и неожиданно для самого себя был избран. Феллахи считали, что только чудо помогло этому человеку занять такой пост. Обрадованный новый омда думал, что шейх в благодарность за этот брак так возвысил его. Через четыре месяца после того, как зять Сейида стал омдой, аллах наградил его двумя близнецами сыновьями, что привело счастливого отца в неописуемый восторг: ведь уже много лет он с нетерпением ждал сыновей.

Подобно истории с Рафаатом, слух об этом событии быстро распространился, авторитет шейха возрос еще больше, и многие стали добиваться руки его дочерей. Вскоре дочери шейха вышли замуж за почтенных людей.

Дом опустел, в нем осталась лишь старуха со своим слабоумным сыном. Они могли бы бросить лачугу, поселиться у одной из дочерей и жить в достатке. Однако мать предпочла остаться в лачуге, чуть подновив ее. Летом лачуга защищала от палящего зноя, а зимой от холодного ветра. Старуха согласилась взять лишь немного вещей, пожертвованных зятьями. Шейх Сейид привык спать на земле, подстилкой ему служил плащ, а подушкой – сумка с кусками хлеба и остатками пищи.

Так жили мать с сыном, не трудясь, но и не зная голода. Мать постоянно находилась дома и выходила только, чтобы набрать воды в кувшин или посидеть на пороге дома. Сын привык уходить утром и возвращаться – с полной сумкой только к вечеру. Все старались накормить его и чем-нибудь услужить ему. Он ежедневно ходил в соседние селения, а по пятницам посещал базар. Его встречали с почетом, но боялись. Он ел где хотел, вернее, куда попадал, когда желудок начинал требовать пищи, ложился спать там, куда его приносили ноги: около канала, в хлеву, где укладывался на солому, или на пороге мечети, закрывая вход туда своим тучным телом, и тогда никто не осмеливался ни войти в мечеть, ни выйти из нее. Он мог спать и в поле, и на дороге, и на рынке – всюду, где он начинал чувствовать усталость.