Текст книги "Ищу Деда Мороза (СИ)"
Автор книги: Любовь Перуница
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Глава 4 – Личный котёл
Персональный ад существует. И выглядит он как серия детских утренников приправленных подростковой дискотекой.
Согласно моим предварительным расчётам, за последние шесть часов я выпил три стакана сладкого морса, был дважды обсыпан блёстками, проиграл в конкурсе по скоростному надеванию варежек пятилетнему ребёнку по имени Тимур, и один раз – это признать особенно унизительно – меня «уронили» во время хоровода. Не специально. Просто плотность моего тела, умноженная на скорость вращения и общий энтузиазм неопытных участников, дала закономерный результат.
И всё это время рядом была Ксюша. Вернее, Снегурочка.
Раньше я, честно говоря, не особо её замечал. Ну, симпатичная коллега. Вечно улыбается, глаза горят, говорит слишком громко и быстро. Стандартный образ «человека, который любит людей», вызывающий у меня инстинктивное желание проверить на вшивость. После её ухода из школы я, каюсь, даже испытал лёгкое облегчение: одним источником неоправданного оптимизма меньше.
Но сегодня произошёл какой-то сбой в матрице.
Возможно, это был контраст. На фоне моего тотального отчаяния и усталости, она сияла, как новогодняя звезда. Когда после провала с загадкой про сани она повернулась ко мне, её щёки горели румянцем, а глаза метали молнии – в этот момент она была не «симпатичной», а чем-то вроде разгневанной валькирии. В мини-шубке и шлюшьих белых сапогах.
А потом был поцелуй в подсобке. Вернее, не поцелуй. Столкновение. Авария. Как и наша новая встреча на парковке.
Я до сих пор чувствую привкус её помады. Сладковатый, с ягодным оттенком.
Это выбило меня из колеи сильнее, чем все утренники вместе взятые. Я привык контролировать переменные. А здесь появилась новая, неучтённая величина, которая вела себя совершенно иррационально.
Мы едем на последний сегодня заказ – дискотека школьников в элитной гимназии. Я за рулём своего потрёпанного Арнольда, она – на пассажирском, скинув сапоги и поджав под себя ноги. В машине пахнет кофе из термоса, который она принесла после второй ёлки.
Ее машину договорились оставить, так как дверь окончательно заклинило.
На радио играет спокойная музыка вперемешку с новогодними хитами. Иногда в рекламе звенят колокольчики и голос диктора объявляет, что до нового года осталось семь дней…
– Ты что молчишь? – она ковыряла что-то в телефоне, не глядя на меня. – Готовишь лекцию о термодинамике хоровода для старших классов?
– Анализирую погрешности, – буркнул я, глядя на дорогу. – Контрольная группа, представленная сегодняшними детьми, показала явное отторжение к классическому образу волшебника. Возможно, нужна модернизация подачи.
Она фыркнула.
– То есть нужно не быть бревном, Кирилл Владимирович. Это называется «играть», «вживаться в роль». Это не лабораторная работа.
– Любая деятельность, где есть наблюдатель и объект наблюдения, – лабораторная работа, – парировал я. – Протокол сегодняшнего эксперимента был явно составлен неверно.
– Протокол был идеальный! – она повернулась ко мне, и в темноте салона её глаза блестели. – Это ты – реагент, который вступил в непредвиденную реакцию со всеми остальными компонентами и всё испортил!
Я украдкой посмотрел на неё. Уличные фонари мелькали за окном, освещают её профиль то жёлтым, то оранжевым светом. Растрёпанные волосы, смытая наполовину тушь, усталая тень под глазами. И при этом – какая-то невероятная энергия, которая, казалось, исходила от неё тепловыми волнами. Как от работающего двигателя.
«Реагент, вступивший в непредвиденную реакцию». Звучало как диагноз. Но мне нравится, как она отбивает мои подачи. Дух учителя в ней не угас и знания сохранились.
– Ладно, – сказал я, сворачивая в указанный ей переулок. – Допустим. Но если я – реагент, то что ты? Катализатор, ускоряющий процесс моего профессионального и, вероятно, душевного разложения?
Она замолчала на секунду, потом рассмеялась. Звонко, беззлобно.
– Я – главный исследователь этого безумного опыта. И знаешь что? Несмотря на катастрофические результаты, гипотеза начинает подтверждаться.
– Какая гипотеза? – спросил я, уже догадываясь.
– Что под этой коркой цинизма есть человек, – она сказала это нежно, почти шёпотом. – Который, например, сегодня, когда та девочка упала, поднял её и поправил бант. Не глядя. На автомате.
Я почувствовал, как по шее разливается тепло. Этого никто не должен был видеть. Глупый рефлекс.
– Ребёнок создавал помеху движению потока. Его нужно было эвакуировать из зоны активности.
– Конечно, конечно, – она протянула слово, и в её голосе зазвучала едва уловимая нежность, от которой стало ещё жарче. – Эвакуировал. И ещё погладил по голове. По-моему, у тебя неплохо получается «непродуманное проявление эмпатии». Ну признайся, Кирилл. Ты ведь любишь детей?
Мы подъехали к забору за которой возвышалась новенькое здание. Огромная территория, все в гирляндах. Из приоткрытых окон доносилась громкая музыка и смех.
– Так, – Ксюша собралась, её голос снова стал деловым. – Тут дискотека. Богатые, умные детки. Нужно просто их поздравить, потанцевать, немного пошутить и уйти. Никаких малышей. Никаких загадок и стишков. Пятнадцать минут, и мы свободны.
Внутри царит хаос подросткового праздника. Дресс-код «коктейль», запах парфюма.
Когда мы вошли в зал, меня накрыла волна аплодисментов и смеха. Ребята смотрели на нас как на ожившую шутку. И тут случилось странное.
Без давления детских ожиданий, без необходимости быть «волшебным», я… расслабился. Я говорил те же банальные тексты, но вкладывал в них свой, сухой сарказм. Вместо «Желаю исполнения желаний!» я сказал: «Желаю, чтобы ваши оценки совпадали с реальностью». И школьники смеялись. Им нравилось. Ксюша, стоя рядом, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а потом её губы растянулись в самой настоящей улыбке.
В какой-то момент ко мне подходит девчонка в блестящем платье. Явно старается казаться старше.
– Дед Мороз, а у вас есть желание? – спросила она с кокетливой улыбкой.
Я, не задумываясь, кивнул в сторону Ксюши, которая в этот момент пыталась открыть бутылку безалкогольного шампанского для фотосессии.
– Да. Чтобы моя Снегурочка наконец освоила первый закон термодинамики и не тратила энергию впустую.
Все снова засмеялись. А она поймала мой взгляд и… покраснела.
Но не обошлось и без происшествий. Какой-то парень, судя по лицу – выпускник, чувствовавший себя здесь хозяином жизни, решил, что костюм Снегурочки – это открытое приглашение. Я видел, как он с наглой ухмылкой подошёл к Ксюше, что-то сказал ей на ухо, положил руку ей на талию поверх белого меха.
Её улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженностью и отвращением. Она что-то резко ответила и попыталась отойти, но он, смеясь, держал её за рукав.
Рациональность отключилось. Прежде чем я успел обдумать план действий, мои ноги уже несли меня через зал. Продолжая быть в образе, приблизился к паре солидной походкой Деда Мороза, но, кажется, с таким выражением лица, что люди инстинктивно расступались.
Мой рост и ширина костюма создавали эффект стены. Я не смотрел на юнца. Я смотрел на Ксюшу.
– Внучка, – сказал я своим низким, «ролевым» басом, который сейчас звучал неприкрыто угрожающе. – Дел ещё много. Нам пора готовить сани к дальней дороге.
Парнишка фыркнул, всё ещё держа её за талию.
– О, дедуля пришёл! Не переживай, мы быстро… – он не договорил.
Потому что моя рука в толстой красной варежке легла ему на плечо. Не сильно. Но вес у меня был приличный, а нажим рассчитанным.
– Молодой человек, – произнёс я уже своим, обычным, учительским тоном, тихо, но так, чтобы слышал только он. – Вы сейчас нарушаете три пункта правил техники безопасности на массовом мероприятии. И первое из них – «не трогать служебный персонал». Отпустите. Сейчас.
Что-то в моих глазах или в том, как сжались пальцы под варежкой, подействовало. Наглость с его лица сдуло. Он брезгливо, как от чего-то липкого, отдернул руку.
– Да ладно, что вы… Я просто по-дружески…
– Ваше дружелюбие зачтется в новом году, – отрезал я, всё ещё не сводя с него ледяного взгляда. – Можете идти.
Он что-то пробормотал и растворился в толпе. Я развернулся к Ксюше, которая смотрела на меня, прижав ладонь к груди.
– Всё в порядке? – спросил я, и голос снова стал низким, но теперь уже не грозным, а… озабоченным.
Она кивнула, выдыхая.
– Спасибо. Он был чрезвычайно настойчив.
– Статистика показывает, что 90 % подобных «настойчивостей» лечатся демонстрацией более высокого ранга в социальной иерархии, – сказал я, поправляя шапку.
Она вдруг рассмеялась, коротко и с облегчением.
– Значит, я теперь «служебный персонал»?
– Ты теперь под моей служебной защитой, – я и, поймав её взгляд, добавил: – По крайней мере, до окончания контракта. Это входит в условия возмещения ущерба.
В её глазах что-то тёплое, благодарное, что заставило меня отвернуться и сделать вид, что я срочно проверяю, на месте ли мешок с подарками.
Через пятнадцать минут мы вышли на морозный воздух. Тишина после шума танцпола оглушала.
– Ну вот, – сказала она, снимая шапочку и встряхивая волосами. – Выжили. Первый день позади.
Мы сели в машину. Мотор завёлся с первого раза. Я сидел, уставившись на руль, чувствуя, как адреналин и усталость смешиваются во мне в странный, незнакомый коктейль.
– Спасибо, – тихо сказала она.
Я повернулся. Она смотрела прямо на меня. В свете панели приборов её лицо казалось уставшим, но спокойным.
– За что? За провальные утренники?
– За то, что не сбежал после первого. И за ту шутку про оценки. Это было отлично.
Я не знал, что ответить. Вместо этого я завёл машину и тронулся.
– Куда? – спросил я через пару кварталов.
– Ко мне, – она сказала это без подтекста. – У меня на кухне есть нормальный чай. И есть что показать.
– Что? – моё сердце сделало глупый прыжок.
– Десятистраничный план по твоему превращению из катастрофы в приемлемого Деда Мороза. Со схемами, графиками и ключевыми точками роста.
Я почувствовал облегчение. И тут же – странное разочарование.
– Звучит угрожающе.
– Так и есть. Надеюсь у тебя нет планов?
– Свободен, как Дед Мороз в июне
Мы едем молча. В голове крутится одна мысль: я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Этот безумный, унизительный, изматывающий день. Потому что в нём было всё: её смех, её ярость, её уставшая улыбка в свете приборной панели. Её необъяснимое сияние посреди этого предновогоднего ада.
Возможно, я и правда умер. Или сошёл с ума. Потому что начинаю думать, что этот личный котёл – не наказание. А что-то совсем другое.
Глава 5 – Точно не одна
Слова «ко мне» вылетели сами, не успев сформироваться в мозге от лютой усталости и странной, наэлектризованной магии, что повисла в салоне. После того, как он заступился между мной и этим наглым мажором.
Моей Снегуркой. Я такой нежности и защиты от Максима не получала никогда. Это особенно задевает. Это вообще законно? Резко проявить симпатию к постороннему мужчине, целоваться с ним в подсобке, хотя ещё сегодня утром была совсем не свободна?
Он так не сказал. Но прозвучало именно так. Его рука в варежке, его спина, заслонившая меня, его голос, ставший низким и стальным. Это было неожиданно. Неуместно. И чертовски притягательно.
– У меня на кухне есть нормальный чай, – добавила я быстро, чтобы скрыть дрожь в голосе, показывая на невидимый документ. – И есть что показать. – Десятистраничный план по его превращению в Деда Мороза. Бред, конечно. Черновик в голове был на полторы страницы максимум. Главный пункт: «Перестать быть говорящим булыжником».
Кирилл молча кивнул, глядя на дорогу. Он не отказался.
Пока мы ехали, я пыталась вернуть себе контроль. Я пригласила его как партнёра по бизнесу. Коллегу. Виновника ДТП, отрабатывающего долг. Никакого подтекста. Тот поцелуй в подсобке был аварией. Выбросом адреналина и ярости. Способом растормошить. Да. Именно так. Но мне мои же убеждения не кажутся правдоподобными.
А потом мы подъехали к моему дому, и мой желудок ушёл в пятки.
Я совсем не подумала про Макса. Для моего мозга он уже был выкинут словно мусор, выброшен в ту же кучу, что и духовный дед мороз-аскет. Я не церемонюсь с предателями. Но его вещи… Его зубная щётка. Его любимая кружка «Лучший Дед Мороз на районе». Помятость матраса на другой стороне кровати.
Господи. Что, если он тут? Я застыла на парковке, сжимая ключи так, что они впились в ладонь. – Что-то не так? – Кирилл выключил двигатель. В темноте его профиль казался резким, как у горного орла.
– Нет. Всё так. Просто… – я сделала глоток воздуха. – Просто вспомнила, что дома, возможно, не очень убрано.
Ложь прозвучала глупо и неуверенно. Он ничего не сказал, даже бровью не повел, просто вышел из машины.
Подъезд, лифт, моя дверь. Каждая секунда – пытка. Я вставила ключ, молясь всем богам, чтобы за дверью была тишина и темнота.
Щёлк. Дверь открылась. В прихожей горел свет. Я замерла на пороге.
– Макс? – позвала я, и голос прозвучал чужим. А спиной чувствую приближение Кирилла и его напряжение.
Тишина.
Я шагнула внутрь, Кирилл – следом. Первое, что я увидела – пустая вешалка. Там всегда висела его куртка. Её не было. На полке для обуви – пустота. Его ботинок тоже не было.
Я прошла в гостиную, почти бегом. Стол, кухонная стойка, диван… Ни намёка на него. Ни записочки, ни забытого зарядника. Ничего. Как будто его и не было.
И только одно напоминание висело на видном месте – наш с ним коллаж в рамке. «Жизнь праздник», сделанный в прошлом году. Мы с ним на крыше в костюмах Деда и Снегурочки, под фейерверки с шампанским в руках. Мы в кафе, оба уставшие после первого удачного заказа в вечерних нарядах. Мы снеговик и Эльза на детском дне рождении.
Он был в моей жизни сегодня утром. Буквально. А сейчас его нет. Совсем. Исчез, как дым.
Я смотрела на эти фотографии, и чувствовала как слезы щиплют глаза, а к горлу подкатывает ком. Онемение. Нашла из-за кого реветь. Макс не достоин. Он стёр себя так же чисто и холодно, как стирают ненужные файлы с диска.
– Лазарева?
Вздрагиваю. Забыла про Кирилла. Он стоит в дверном проёме, сняв куртку и повесив её на вешалку Макса, очень символично! Кирилл всё ещё в своем унылом дурацком сером свитере, который был под костюмом деда. Он смотрит не на меня, а на коллаж. Его лицо ничего не выражает, но мне кажется, он всё понял. Про пустую вешалку. Про коллаж. Про сегодняшнее утро. И про того, кого сейчас нет.
– Прости, – выдохнула я, отворачиваясь. – Я… Я совсем забыла. Что тут может быть… не только моё.
– Ничего, – коротко сказал он. – Я могу уйти.
– Нет! – это вырвалось резче, чем я хотела. Я обернулась. – Останься. Чай. План. Всё как договаривались.
Мне вдруг отчаянно не хотелось оставаться одной в этой квартире. Присутствие Кирилла, даже такое неловкое и угловатое, было лучше тишины.
Он молча кивает, проходит на кухню и садится на табурет, приняв вид человека, ждущего инструктаж. Я на автомате ставлю чайник, достаю чашки, печенье. Руки дрожат. может коньяку в чай плеснуть? Физик не сочтет меня алкоголичкой?
– Значит, – начал он, разбивая тягостное молчание. – План. Пункт первый. Вероятно, нужно изменить коммуникативные паттерны. Дети реагируют не на содержание, а на интонацию и мимику. Это очевидно, но в силу отсутствия опыта я не придал этому значения.
Я оперлась о столешницу, глядя на его серьёзное лицо. – Кирилл, – тихо говорю я. – Можно на секунду выключить анализ? Просто помолчать.
Он молчит. И в этой тишине, под шипение чайника, всё нахлынуло. Усталость. Унижение от сегодняшних провалов. Горечь от того, как легко меня вычеркнули из жизни. И эта дурацкая, пороховая вспышка в подсобке, которая сейчас казалась не смелой, а нелепой. Но есть и положительные стороны во всей этой истории. Я теперь точно не одна. По крайне мере сейчас.
– Зачем ты это сделал? – спросила я, не глядя на него.
– Сама предложила план обсудить, – ответил он буквально.
– Не про работу. В подсобке. Почему ты меня поцеловал?
Наступила неловкая пауза. Такой длинной паузы я от него не слышала.
– Гипотеза требовала проверки, – наконец произнёс он, и его голос звучал приглушённо.
– Какая гипотеза? Что я тебя поцелую, если ты доведёшь меня до белого каления?
– Что это сработает, – поправил он. – Ты перестала кричать.
Я обернулась. Он смотрел прямо на меня. Его серые глаза в свете кухонной лампы были не ледяными, а… сосредоточенными. Как будто я была самой сложной задачей в его практике.
– И что? Сработало?
– Данные противоречивы. Требуется больше исследований.
Чайник выключился с щелчком. Я разлила чай по чашкам, и мои руки наливали его ровно, будто в них не было этой мелкой дрожи.
– Значит, это был чисто научный интерес? – спросила я, подвигая к нему чашку.
– Нет, – ответил он просто, взяв чашку. – Это была месть. За то, что заставила меня надеть это… инопланетное облачение.
И в этот момент, глядя на его невозмутимое лицо, на его пальцы, аккуратно обхватывающие кружку с котятами (мою, не Максову), что-то во мне дрогнуло и рассыпалось. Я рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, пока слёзы не потекли по щекам. Слёзы смеха, истерики, и всего накопившегося абсурда.
– Месть! – выдохнула я, вытирая глаза. – Идеально. Лучшее оправдание из возможных. Ты не так уж плохо целуешься, Кирилл Владимирович, чтобы поцелуями девушкам мстить!
Он смотрел на меня, не улыбаясь, но в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок. Он не понимал, что смешного, но позволил мне прохохотаться.
Когда я успокоилась, в квартире стало споконо, ощутимое напряжение спало. Призрак Макса отступил в тень. Его место за кухонным столом занял другой человек. Колючий, саркастичный, но реальный. Свой.
– Ладно, физик, – сказала я, отпивая чай. – Завтра новый день. И если ты снова доведёшь до слёз принцессу в платье, план будет включать не гипотезы, а реальную физическую расправу. Понятно?
Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, что можно было принять за вызов.
– Понятно. Но предупреждаю, я хорошо усвоил тему «Сила действия равна силе противодействия», так что хорошо подумай, какую именно физическую расправу ты будешь совершать. – Многозначительно водит бровями. – А теперь, если ты не против и тебя не затруднит, нальешь мне что-нибудь покрепче?
Глава 6 – Не могу и не хочу
Пять утренников подряд даются тяжело. Я измотан. Да ещё и после бессонной ночи и двух уроков у девятиклассников – благо, там были контрольные, и я мог спокойно дремать, делая вид, что неустанно наблюдаю за сорванцами.
Праздники прошли… приемлемо. По крайней мере, Ксюша ни разу на меня не наорала в перерывах. И даже не закатывала тайком глаза. Да и вообще вела себя подозрительно тихо в перерывах, но при детях выкладывалась на полную.
– Фух. Вроде всё. Я уже упарился, тебя ждать, Лазарева. – Говорю ей, когда она тяжело садится на пассажирское сиденье. – По домам?
– В офис. – И тихо называет адрес. Никакого комментария и ответа на претензию? Тревожно от этого.
Мы приехали в её офис. Хотя… Какой это офис? Каморка, присоединённая к помещению магазина, на восемь квадратных метров. В углу длинная стойка с парой нарядов и обычной одеждой, почти пустая. Рядом возвышается башня из разных коробок с подписями праздников. Также мешки, в которые свалено всякое барахло. На одиноком столе лежит удлинитель, ноутбук и маленький старый принтер.
Убого. Но именно в этой убогой каморке сейчас уютно и спокойствие заполняет душу после суматохи и криков детского праздника. Ксюша молча, почти механически, стала сбрасывать с себя реквизит: шапку, сапоги, пояс, накладную косу. Движения были замедленными, неловкими. На моменте расстёгивания пуговиц шубки я поспешно отвернулся.
– Лазарева, ты в порядке? – спросил я, снимая свой кафтан и чувствуя, как спина, мокрая от пота, прилипла к футболке.
– Отлично, – буркнула она, не глядя. – Просто нужно урегулировать один вопрос, а именно убраться. Очистить пространство для новой энергии. Надоел этот хлам, мешает. – Пинает носком по мешку.
Она произнесла это сбивчиво и тяжело, голос звучал отдалённо. Потом схватила телефон и, присев на краешек стола, начала звонить.
– Да, здравствуйте. Мне нужен вывоз крупногабаритного мусора. Завтра с утра. Адрес… – она продиктовала адрес офиса. Ладонью держится за лоб. – Да, рядом с салоном «Серебро». Меня не будет, вам откроет администратор салона. Да. Весь мусор, всё подписано. Спасибо.
Положив трубку, она пересела за стол и уставилась в пустоту перед собой. Потом медленно наклонилась и опустила голову на сложенные на столе руки. Я наблюдал, как её плечи бессильно обвисли.
– Ксюша, – позвал я тише.
Никакой реакции.Я подошёл ближе. Её дыхание было поверхностным, неровным. Я осторожно дотронулся до её лба, отведя растрёпанные волосы. Кожа горела сухим, нездоровым жаром.
– Чёрт.
Она даже не вздрогнула от прикосновения. Просто прошептала что-то невнятное.
«Вот и всё, – пронеслось в голове. – Система дала сбой. Главный исследователь вышел из строя».
Рациональная часть моего мозга тут же выдала варианты: вызвать скорую, отвезти её домой, дать жаропонижающее. Но дом её был пустым и холодным, позаботиться некому. Скорая… с ней будут возиться, задавать вопросы, она будет одна в больничной палате под Новый год.
Следующий вариант возник сам собой: к себе. Ну бред же?
Я не стал её будить и спрашивать разрешения. Просто наклонился, аккуратно подхватил её на руки. Она весила немного, как раз по мне. Провела весь день в бешеном движении, а оказалась такой лёгкой и хрупкой. Она бессознательно обвила мою шею, прижалась горячим лбом к щеке и тихо застонала.
Уложил её на заднее сиденье Арнольда, подстелив под голову свой свёрнутый свитер. Пристегнул. Потом бросил в багажник наши вещи, захлопнул дверь офиса и сел за руль.
Дома я на руках внёс её в квартиру. Моё жилище – минималистичное, с белыми стенами, книгами до потолка и кучей разных кактусов – вдруг показалось неподходящим, слишком аскетичным для такой яркой и взрывной девушки.
Уложил её на свою кровать, снял сапоги, накрыл одеялом. Она что-то пробормотала, повернулась на бок и снова погрузилась в тяжёлый сон. Усевшись на стул рядом, включил настольную лампу, чтобы свет не бил в глаза, и пытался придумать хоть один вразумительный ответ на вопрос: какого черта я делаю?
Её лицо без грима и блёсток было молодым и уязвимым. Ресницы отбрасывали тень на лихорадочно-розовые щёки. Она крепко сжимала край одеяла, как ребёнок.
Я встал, пошёл на кухню. Нашёл в аптечке термометр (никогда не думал, что он мне пригодится для кого-то, кроме себя), таблетки, заварил ромашку в термосе. Действовал на автопилоте, как запрограммированный ассистент. Но внутри бушевало что-то новое. Не раздражение. Не цинизм. Беспокойство. Чистое, нефильтрованное и совершенно бесполезное чувство, потому что я не мог заставить вирусы подчиняться законам физики.
Вернувшись в комнату, я аккуратно приложил термометр к её виску. 38.7. Не критично, но достаточно, чтобы выбить из колеи здорового человека, а уж истощённого авралом – тем более.
– Лазарева, – тихо позвал я, слегка потряхивая её за плечо. – Нужно выпить таблетку.
Она открыла глаза. Стеклянные, мутные, невидящие.
– Макс? – прошептала она.
У меня в груди что-то едко кольнуло. Глупо. Совершенно иррационально.
– Нет, – сказал я твёрже, чем нужно. – Это Кирилл. Ты заболела. Пей.
Я поднёс стакан с водой и таблеткой к её губам. Она покорно проглотила, сделала несколько глотков, потом снова уткнулась лицом в подушку.
– Холодно… – простонала она.
Я поправил одеяло. Накинул сверху плед. Потом, после секундного колебания, лёг поверх него, с другой стороны кровати, не раздеваясь. Просто чтобы быть рядом. На случай, если станет хуже. Чисто практическая мера.
Она снова заснула. Я лежал в темноте и слушал её дыхание. В комнате пахло ромашкой и её духами. Этот аромат обволакивал меня, погружая в мысли, совсем далёкие от основной работы, корпоративов, утренников и кактусов. Где-то на задворках сознания я, уплывая в сон, мечтал о бое курантов в её обществе. Пить шампанское, глядя в её глаза, целоваться под фейерверк и заниматься жарким сексом прямо в этих дурацких костюмах.
Мой личный адский котёл приобрёл новые уровни наказания. Это уже не просто история про выплату долга. Не то, что навязали извне. А то, что возникло изнутри. Я был здесь не потому, что разбил её машину. Я был здесь потому, что не могу быть нигде больше, кроме как с ней. Не могу и не хочу.
