355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луи Жаколио » В трущобах Индии » Текст книги (страница 1)
В трущобах Индии
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 22:42

Текст книги "В трущобах Индии"


Автор книги: Луи Жаколио



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 43 страниц)

Луи Жаколио
В трущобах Индии

Об авторе этой книги

Луи Жаколио (1837-1897), французский писатель, был одним из самых популярных писателей в процветании России конца прошлого и начала нынешнего веков. Он много путешествовал по колониальным странам, Индо-Китаю, Таити, побывал и в Америке. Излюбленные темы его книг – колонизация и морской разбой. Его приключенческо-детективными романами зачитывались все – от мала до велика. Мастер неожиданного поворота и острой ситуации, Луи Жаколио держит читателя в плену от первой до последней страницы.

Для писателя характерны два типа романов: роман приключенческий по существу (например, «Грабители морей»), романы, изобилующие научно-популярными сведениями, иногда совсем почти не связанные с ходом действия (например, трилогия «Берег слоновой кости», «Берег черного дерева», «Песчаный город»).

Творчество Луи Жаколио в нашей стране было запрещено как социально вредное, и с 1928 года его книги вообще не издавались.

Предлагаемая книга – первый том избранного, подготовленного Литературным агентством «Валя Яровая» на основе полного собрания сочинений, изданного в начале века П.Сойкиным.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОЗЕРО ПАНТЕР

I
Пик Адама. – Прибытие парохода. – Озеро Пантер. – Сердар. – Восстание сипаев.

Смутно, еще при первых проблесках наминающегося дня вырисовываются перед нами неясные очертания безбрежной поверхности Индийского океана, тихие и покойные волны которого еле отливают мелкой зыбью под дуновением свежего утреннего ветерка. Древний Тапробан, Цейлон, волшебный остров, «страна наслаждений» – Тео-Тенассерим – как зовут его бирманцы, просыпается постепенно, по мере того, как дневной свет заливает его гигантские пики, покрытые вечной растительностью, тенистые долины, служащие убежищем больших хищников, и берега, изрезанные красивыми бухтами и окаймленные кокосовыми пальмами с огромными, раскрытыми в виде султана листьями.

По всем тропинкам, соединяющим внутреннюю часть острова с городом Пуант де Галль, движется толпа сингалезов обоего пола, которые несут на голове или фрукты, или овощи, или циновки, или глиняную посуду, или шкуры тигров и пантер, или местные достопримечательности, спеша предложить все это многочисленным путешественникам, приезда которых ждут сегодня на прибывающих из Европы судах.

Это было в первых числах мая 1858 г., в самый разгар восстания индусов против английского владычества, а потому три парохода с солдатами и офицерами, с чиновниками гражданского ведомства и иностранными волонтерами, а с ними вместе и «Эриманта», французский корабль почтового ведомства, о прибытии которых возвещено было еще накануне, ждали у входа в фарватер, когда восход солнца позволит им войти в единственный и узкий канал, ведущий к порту.

В нескольких милях оттуда, на одном из высоких плато Соманта-Кунта, покрытом девственными, непроходимыми лесами, на берегу маленького озера с чистой и прозрачной водой, известного у туземцев под названием озера Пантер, стояли два человека, опираясь на карабины, и с трепещущим интересом наблюдали за прибытием пароходов. В нескольких шагах от них стоял здоровенный индус из племени махратов с огромными взъерошенными усами, жесткими и густыми бровями и с помощью малабарского метиса, лет около двадцати, разводил костер, предназначенный для приготовления завтрака.

Махрат был человек в полном расцвете сил, лет около тридцати пяти, высокого роста, красивого сложения, с умным и энергичным лицом; он сохранил все признаки величественной и победоносной расы, которая в течение трех четвертей столетия выдерживала натиск Индийской Компании. Он унаследовал ненависть предков к притеснителям своей страны и не мог слушать разговоров об англичанах без злобной улыбки и бессильного гнева, что придавало лицу его выражение необыкновенной жестокости.

Можно представить, с каким упоением выслушал он известие о восстании, угрожающем падением английскому владычеству, о восстании, которому он и сам способствовал всеми своими силами с того самого дня, когда Нана-Сагиб отдал приказание ввести в Дели войска сипаев и восстановил затем царское достоинство старого Набаба, потомка Авренга-Цеба (Великого Могола).

При первом же известии о восстании поспешил он к своему господину и просил у него разрешения присоединиться к армии Нана, осаждавшей Лукнов, но тот отвечал ему:

– Нет, Нариндра! – так звали махрата, – мне нужны твои услуги; к тому же тебе и без этого представится много случаев удовлетворить свою ненависть к англичанам. Мы сами будем скоро под стенами Лукнова.

Нариндра остался и не раскаялся в своем повиновении.

Молодой малабарец, помогавший ему в кулинарных занятиях, носил название Ковинда-Сами, но по принятому всеми обычаю имя это сократили и все называли его Сами, или просто «Мети». Он исполнял обязанности доверенного слуги своего господина, мы сказали бы лакея, не считайся это звание в джунглях Индостана слишком мало заслуживающим уважения.

Два человека, которые стояли у последних уступов пика Адама, на высоте 2000 метров над уровнем моря, и наблюдали за тем, как французские и английские суда, казавшиеся, благодаря расстоянию, лишь незначительными точками на голубом фоне неба, входили в порт Пуант де Галь, заслуживают еще более подробного описания ввиду того, что на них-то главным образом и сосредоточивается весь интерес этого повествования.

Несмотря на бронзовый загар, наложенный на их лица долгим пребыванием под тропическим солнцем и служивший как бы отпечатком жизни, полной всевозможных приключений и треволнений, в них с первого взгляда можно было признать людей, принадлежащих к белой расе. Старший, на вид лет сорока, был значительно выше среднего роста; хорошо сложенный, сильный и мускулистый он непринужденно и с чисто военной выправкой носил свой классический костюм настоящих охотников и исследователей, путешествующих в беспредельных лесах Азии и Америки и в пустынях Африки: панталоны с штиблетами до колен, охотничью блузу и пояс, за которым торчали револьверы и охотничий нож, заменявший по мере надобности то патронташ, то штык. На голове у него была надета одна из тех касок – «солас», – которые делаются из сердцевины алоэ и окружаются волнами из белой кисеи с целью уменьшить слишком резкое действие солнечных лучей.

Лицо этого авантюриста выделялось тонкими аристократическими чертами, мягкими и шелковистыми усами, закрученными кверху, темно-синими глазами, красивым ртом и слегка насмешливой улыбкой. Все лицо его, одним словом, носившее отпечаток редкой энергии, невольно заставляло вас вспоминать тип французского кавалерийского офицера, хорошо знакомого, благодаря карандашу Детайля.

Человек этот принадлежал действительно к этой нации и, надо полагать, служил когда-то в армии. Изысканные манеры, тщательная заботливость о своей наружности, несмотря на жизнь, полную приключений, изысканные выражения, которыми пестрил его разговор, – все указывало на то, что он не принадлежал к числу тех вульгарных авантюристов, которые бегут к чужеземным берегам вследствие нежелательных недоразумений с правосудием собственной страны… Но каково было его прошлое? Что делал он до своего появления в Индии? Никто из нас не бросает своей семьи, друзей и отечества, не имея на то серьезных причин и надежды вернуться обратно. И когда, собственно, появился он в этой стране лотоса? Все это такие вопросы, на которые никто не мог бы ответить, даже его товарищи, с которыми мы скоро познакомимся.

Вот уже много лет, как он бороздил полуострова Индостана, Цейлон и мыс Камарин, вершины Гималаев и берега Инда, границы Китая и Тибета вместе со своим верным Нариндрой, на помощь он взял молодого Сами еще в то время, когда товарищ его не явился к нему, чтобы разделить с ним таинственную жизнь его среди джунглей. Никогда, даже в часы грусти и уныния, когда человек спешит открыть близкому другу своему все, чем переполнено его сердце, никогда ни единым словом не сделал он намека на то, что относилось к давно прошедшей жизни его и к причинам, побудившим его покинуть свое отечество.

Даже имя его оставалось неизвестным; он не давал себе никакого, ни ложного, ни настоящего. Индусы звали его Белатти-Срахдана, – буквально: чужеземец, бродящий по джунглям. Для своих слуг он был просто Сагиб или Сердар, т.е. господин или командир.

Что касается его товарища, с которым он случайно встретился у крепостного вала в Бомбее, где в это время расстреливали сипаев с их женами и детьми, и с которым сошелся, благодаря одной и той же жажде мщения к англичанам, то он коротко сказал ему, когда они представились друг другу:

– В детстве меня звали Фредериком. Зовите меня Фред в память этого счастливого времени.

– All right! Очень хорошо, мистер Фред! – отвечал ему его собеседник.

Боб Барнет – так звали его – родился в Балтиморе от родителей старинного американского рода и, как истый янки, прошел через целый ряд занятий, не стесняясь при этом никакими предрассудками. В своей молодости он был пастухом индюков, коров, затем дантистом, школьным учителем, журналистом, адвокатом и политиком и наконец поступил волонтером в армию генерала Скотта во время войны с Мексикой в 1846 г. и вернулся оттуда с эполетами полковника федеральной армии.

Выйдя в отставку после заключения мира, он отправился в Индию и предложил свои услуги радже Аудскому, армия которого была дисциплинирована французскими генералами Алляром, Мартеном и Вентюра. Раджа, с отменной любезностью принимавший всех иностранных офицеров, назначил его главным начальником артиллерии, наградил его чином генерала, дворцом, имением и рабами. Перед ним открылась уже перспектива богатства и почестей, когда лорд Галузи, вице-король Индии, презрел все трактаты и высшие законы справедливости и права, конфисковал все земли раджи Аудского под тем лживым предлогом, – «что бедный государь не умеет управлять своим королевством и неурядицы, царящие в его государстве, служат худым примером пограничным с ним владениям Ост-Индской Английской Компании.»

Вот подлинные слова наглого и безнравственного декрета, освятившего это возмутительное насилие.

Раджа, не желая напрасно проливать крови подданных, отказался от своих прав на престол и, выразив с благородным негодованием протест против грабежа, отправился в Калькутту, где был заключен вместе со своей семьей во дворце на берегу Ганга, причем ему пригрозили, что навсегда лишат его пенсии, если он позволит себе малейшую попытку к возвращению своих прав.

Генералу Бобу Барнету приказано было удалиться в двадцать четыре часа не только из дворца и столицы, но даже из Аудского государства под угрозой быть расстрелянным за измену, как ему сказал офицер, доставивший приказ.

С этого дня янки жил одною только надеждою на мщение, а потому восстание сипаев, в котором он играл, как мы увидим после, весьма значительную роль, явилось как нельзя более кстати, доставив ему средства к удовлетворению своей злобы.

Боб был как в физическом, так и в нравственном отношении разительной противоположностью своего товарища. Толстый, короткий, дюжий, с громадным туловищем, короткими ногами, головой, непропорциональной его росту, он был истым представителем того англо-саксонского типа, который послужил поводом к названию всей расы общим именем Джона Буля, т.е. Джона Быка. Вульгарный и низкий тип этот часто встречается среди мясников города Лондона; после полуторастолетнего скрещивания он мало-помалу сгладился у англо-американских потомков первых пенсильванских колонистов. Но по странному влиянию наследственности он снова и во всем своем совершенстве восстановился у Боба.

Насколько товарищ его, даже во время самой страшной опасности, был спокоен, хладнокровен и рассудителен, настолько бывший генерал короля Аудского был вспыльчив, жесток и безрассуден. Сколько раз в течение девяти месяцев, когда они, как уполномоченные бывшего императора Дели, участвовали в партизанской войне против англичан, Боб подвергал их всех опасности быть изрубленными! Только благодаря хладнокровию и мужеству Сердара, спасался маленький отряд от опасности.

Боб был человек движения по преимуществу и во время опасности не отступал ни на один шаг назад; храбрый до безрассудства, он всегда был сторонником самых отчаянных планов и, надо сказать, что он иногда добивался полного успеха, несмотря на очевидное безумие своих соображений, так как враг не считал возможным, чтобы кто-либо отважился на такой поступок.

Так, в одну прекрасную ночь Фред, Нариндра и он, переодетые «мали» и «дорованами», т.е. слугами, исполняющими самые отталкивающие обязанности, похитили из английской казармы в Чинчура целое сокровище, состоявшее приблизительно из полутора миллиона золотых монет в двадцать шиллингов с изображением ее величества.

Распределив между собой обязанности, они должны были раз десять пройти взад и вперед и всякий раз мимо часовых, которые приняли их за настоящих слуг в лагере.

Поступок этот, как и сотни других, еще более удивительных, обеспечил за ними во всей Индии легендарную популярность не только среди англичан, но и среди туземцев. Вот почему губернатор Калькуттты, Бомбея и Мадраса, единственных городов, которые признавали еще британское владычество, благодаря своему положению морских портов, оценили их головы в двести пятьдесят тысяч франков, что составляло чуть ли не целое озеро рупий на местные деньги; четыре пятых этой суммы предназначалось на поимку одного только Белатти-Срахдана, чужеземца, бродящего по джунглям, тогда как Боб и Нариндра оценивались оба в пятьдесят тысяч франков.

Способ этот, заимствованный еще во времена варварства и сделавшийся обычным у английских властей, которые отказывались затем от низких агентов, сослуживших им службу, привлек к поимке авантюристов целую толпу негодяев, которым однако не удавалось еще обмануть их бдительности. Индусские воры и грабители, одни только способные согласиться на такую гнусную обязанность, не отличаются вообще мужеством, а потому ни один из них не решался встретиться с карабином Сердара, который одним выстрелом убивал ласточку во время полета и никогда не делал промаха, несмотря на любое отдаление предмета, в который он метил.

Но Фреду и его другу предстояло в скором времени иметь дело с врагами более опасными, если не по храбрости, то по количеству и ловкости; туземные шпионы донесли им, что полковник Лауренс, начальник полиции Бомбейского президенства, выпустил из тюрьмы целую сотню колодников, осужденных за принадлежность их к касте тугов или душителей, поклонников богини Кали; он обещал им не только полную свободу, но также и сумму, назначенную в награду тем, кто доставит живыми или мертвыми Сердара и его обычных спутников.

Угроза эта, представляющая опасность несравненно более ужасную, чем все, что угрожало им до сих пор, не особенно испугала, по-видимому, наших храбрых авантюристов, которые даже оставили в лагере, расположенном в известном только им одним месте в Гатских горах Малабара, небольшой отряд в двадцать пять человек, избранных Нариндрой среди старых сослуживцев своих. Сердар расставался с отрядом только в редких случаях, когда отправлялся для совершения одного из тех безумных подвигов, которые приводили в восторг туземцев и наводили таинственный ужас на англичан. Удары наносились внезапно и в тот момент, когда враг находился на расстоянии пятидесяти или шестидесяти миль от провинции. Фреду и товарищу его необходимо было иметь редкую смелость, чтобы решиться пройти одним всю восточную часть Индостана и проникнуть на Цейлон, не принимавший еще участия в восстании сипаев, и где рано или поздно известие о прибытии их должно было дойти до сведения властей Канди.

Проявление такой отваги было относительно легко в столь большой стране, как Индостан, где Срахдана всегда мог рассчитывать на содействие жителей даже в тех редких округах, которые оставались верными правительству, так как революция эта была борьбой не только «за религию», но и «за национальность», а потому каждый индус выражал более или менее открыто свое сочувствие Нана-Сагибу и бывшему императору Дели. Но здесь на Цейлоне, жители которого, все буддисты, враждовали со своими братьями индусами «из-за религиозных предрассудков», Сердар мог быть уверен, что он не только не получит поддержки, но, что, напротив, его будут преследовать, как дикого зверя, стоит только губернатору острова указать на него сингалезам, как на легкую и выгодную добычу.

Все, одним словом, заставляло предполагать, что маленький отряд сделается неминуемым предметом поисков, и одного этого факта достаточно уже будет для того, чтобы понять важность миссии, которую взял на себя Сердар, не колеблясь минуты пожертвовать для него своею жизнью и жизнью своих товарищей.

Они были под стенами осажденного Наной Лукнова, этого последнего оплота англичан в Бенгалии, когда однажды вечером вошел сиркар в палатку Срахданы и передал ему листок высохшего лотоса, на котором были начертаны какие-то знаки, понятые, вероятно, Сердаром, так как он немедленно встал и, не говоря ни слова, вышел вслед за посланным.

Два часа спустя он вернулся обратно, видимо озабоченный и задумчивый, и заперся вместе с Нариндрой, чтобы приготовиться к отъезду. На рассвете он отправился к Бобу, командовавшему отрядом артиллерии и хотел проститься с ним, когда тот крикнул: не клялись ли мы друг другу никогда не расставаться и делить вместе горе, труды, опасности, радости и удовольствия? И вот Фред нарушает данное слово, сам один хочет заняться своим делом, но Боб не понимает этого, он последует за ним против его желания, раз это нужно. К тому же присутствие его у Лукнова, который Нана решил погубить голодом, не нужно… В туземном лагере и без него есть достаточное количество европейских офицеров, которые всегда с полной радостью готовы заменить его.

Грубый по своей натуре, но способный на преданность, доходящую до самозабвения, янки привязался к Фреду всеми силами неразрывной дружбы и страдал, видя, что ему не отвечают тем же.

Когда он с разгоревшимся лицом, заикаясь почти на каждом слове из-за сильного волнения, кончил бесконечный ряд своих доводов, Фред ласково протянул ему руку и сказал:

– Мой милый Боб, я подвергаю жизнь мою риску из-за двух весьма важных вещей; на мне лежат две обязанности – долги и мести, для исполнения которых я ждал благоприятной минуты в течение целых двадцати лет. Я не имею права рисковать в этом случае твоею жизнью.

– Я отдаю тебе ее, – с жаром прервал его янки. – Я привык сражаться рядом с тобою и жить твоею жизнью. Скажи, что я буду делать без тебя?

– Будь по-твоему… едем вместе и будем по-прежнему делить с тобою худое и хорошее. Поклянись мне только, что ты ни в коем случае не спросишь меня ни о чем до той минуты, когда мне позволено будет открыть тебе тайну, которая принадлежит не одному мне, и объяснить тебе причины, руководящие моими поступками.

Боб сопровождал своего друга и ничего не желал знать. Какое дело до причин, побуждавших его действовать таким образом? Весело дал он Фреду требуемое от него слово и тотчас же побежал готовиться к отъезду.

Это было в то время, когда они расстались с маленьким отрядом махратов, который форсированным маршем отправился к Гатским горам на Малабарском берегу, чтобы сбить с толку полковника Лауренса и обмануть англичан относительно своих настоящих намерений.

Махраты, находившиеся под начальством Будры-Велладжа, назначенного великим моголом Дели субедаром Декана, скрылись в пещере Карли, близ знаменитых подземелий Эллора, и ждали того часа, когда наступит время играть предназначенную им роль. Маленький же отряд, который мы встретили вблизи озера Пантер, на вершине Соманта-Кунта, направился к Цейлону под предводительством Сердара, который повел его через непроходимые леса Травенкора и Малайялама. Он так искусно управлял своей экспедицией, что они добрались до самого сердца Цейлона, а между тем англичане, сделавшие этот остров местом склада съестных припасов и центром сопротивления против восставших индусов, совсем и не подозревали о приближении своих самых смертельных врагов.

План Сердара – наши привилегии повествователя позволяют нам, несмотря на молчание последнего, открыть его до некоторой степени – был в той же мере грандиозен, как и полон патриотизма. Гениальный авантюрист этот мечтал отомстить от лица Дюплекса и Франции англичанам за все их измены и, восстановив наше владычество в Индии, прогнать оттуда ее притеснителей. Восстала пока одна только Бенгалия, но стоило всем южным провинциям, входившим в состав прежнего Декана, последовать примеру их северных братьев

– и британскому владычеству наступил бы конец. Ничего не было легче, как добиться этого результата ввиду того, что воспоминания, оставленные французами в сердцах всех индусов восточной части полуострова, были таковы, что стоило дать малейший знак из Пондишери, и все они восстали бы, как один человек и изменили бы красным мундирам. Все раджи и потомки царственных семейств, опрошенные в тайне, дали слово стать во главе восстания, как только им пришлют трехцветное знамя и несколько французских офицеров для управления войсками.

В виду однако утвердившихся дружеских отношений между Францией и Англией трудно было ожидать, чтобы губернатор Пондишери исполнил желание, выраженное раджами юга и принял участие в общей свалке. Но вопрос этот мало смущал Сердара.

Этот действительно удивительный человек не миф какой-нибудь, выдуманный нами для общего удовольствия, но лично известный нам во время пребывания своего в Индии, которому недоставало лишь малого, чтобы вернуть нам эту чудесную страну; он составил смелый план, предававший в его руки на сорок восемь часов все правительство Пондишери; этого короткого срока было совершенно достаточно для того, чтобы раздуть восстание и взорвать на воздух корабль, спешивший в Индию с сокровищами Альбиона.

Истощенная войной с Крымом, не имея лишних войск в Европе и всего четыре тысячи солдат в Калькутте для подавления восстания в Бельгии, Англия в течение семимесячной смуты не нашла возможности послать подкрепления горсти солдат, преимущественно ирландцев, без всякой надежды победить двести тысяч сипаев старой армии Индии, которая восстала по одному слову Нана-Сагиба. Союз юга с севером должен был нанести непоправимый удар и было очевидно всем и каждому, что англичане, изгнанные из трех портов Калькутты, Бомбея и Мадраса, которые только одни еще держались на их стороне, должны были навсегда отказаться от мысли завоевать обратно Индию, на этот раз безусловно потерянную для них.

Три парохода, которые собирались войти сегодня утром в порт Пуант де Галль всего на каких-нибудь двадцать четыре часа, чтобы возобновить запасы угля и провизии, привезли с собой не более тысячи восьмисот солдат; но англичане в то же время прислали с ними лучшего своего офицера генерала Гавелока, своего крымского героя, который предполагал с помощью этого небольшого отряда снять осаду с Лукнова и удерживать натиск бунтовщиков в ожидании более сильных подкреплений.

Нана-Сагиб и Сердар, осведомленные в совершенстве об этом обстоятельстве, имели между собой очень длинное и секретное совещание; они не скрывали от себя того обстоятельства, что английский генерал, прославившийся своей смелостью и искусством, мог с помощью гарнизонов Мадраса и Кулькутты выставить около шести тысяч солдат старой линейной армии, и что сипаи, несмотря на превосходство своих сил, не устоят в открытом поле против мужества и дисциплины европейских солдат.

Тут только понял Нана, какую ошибку он сделал, не осадив на другой же день после начавшейся революции Мадрас и Кулькутту, как это советовал ему Сердар; но теперь было уже поздно, так как города эти были в настоящее время хорошо укреплены и могли несколько месяцев противостоять осаде. В это самое время Сердар и составил свой смелый план похитить генерала Гавелока, который один только был в силах вести предполагаемую компанию.

При мысли о возможности захватить в свою власть английского генерала по лицу Сердара пробегала странная улыбка, в которой опытный наблюдатель увидал бы сразу глубоко скрытое чувство личной ненависти; но улыбка эта пробегала, как мимолетная молния, и было бы невозможно основывать какое-либо предположение на этом факте, не появляйся всякий раз, когда произносилось имя Гавелока, то же самое характерное выражение, которое на несколько секунд меняло облик этого обыкновенно спокойного и серьезного лица.

Надо полагать, что в прошлом этих двух людей было какое-то приключение, которое поставило их лицом к лицу и теперь должно было снова натравить их друг на друга. Нет ничего удивительного, если невольно вырвавшиеся у Сердара слова о мести, которой он ждал в течение долгих лет, были намеком на это таинственное соперничество.

Абсолютное молчание относительно придуманного им плана являлось во всяком случае обязательным, а потому понятно, что Фред, несмотря на всю свою дружбу к Бобу, которого он в хорошем настроении духа называл всегда генералом, не мог доверить ему столь важной тайны, тем более, что Боб представлял собою живое олицетворение болтливости.

У него в жизни была также своя ненависть, о которой он рассказывал всякому встречному и при всяком удобном случае, и если враг его до сих пор еще ничего не знал об этом, то янки был здесь не виноват. Всякий раз, когда с ним случалось что-нибудь неприятное, он потрясал по воздуху кулаком и кричал таким голосом, который казался скорее смешным, чем страшным:

– Проклятый Максуэлл, ты поплатишься мне за это!

Максуэллом звали офицера, который по распоряжению высших властей проник во дворец генерала Боба Барнета и сообщил ему о приказании немедленно, не унося с собой ни одной рупии, покинуть дворец под угрозой быть расстрелянным.

И Боб, который, так сказать, нашел там клад и вел жизнь праздную среди цветов и благоуханий серали, только изредка, как начальник артиллерии осматривая крепостные пушки времен Людовика XIV, поклялся Максуэллу вечной местью, которую он дал себе слово удовлетворить рано или поздно.

По привычке к одной из своих бесчисленных профессий, так как в течение своей жизни, полной приключений, он до некоторой степени примыкал и к коммерции, – он не был бы янки без этого – он составлял в своей памяти нечто в роде бухгалтерской книги двойной системы, к которой все свои злоключения он вписывал в расход Максуэлла, обещая подвести баланс в первый же раз, как только случай снова столкнет его с этим офицером.

Солнце тем временем поднималось все выше и выше на горизонте, заливая золотисто-огненными лучами своими беспредельную равнину индийского океана и роскошную растительность острова, казавшегося огромным букетом зелени, томно омывающим подножие свое в огненно-металлической лазури волн. Вид, открывающийся с вершин пика Адама на целый ряд плато, капризные волнообразные изменения почв и долины, покрытые тамариндами, огневиками с красными, огненными цветами, тюльпановыми деревьями с желтыми цветами, банианами, индийскими фикусами, манговыми деревьями и цитронными деревьями, представлял собою такое живописное и восхитительное зрелище, какое трудно встретить в мире. Но нашим авантюристам некогда было освежать свои души соприкосновением с великим зрелищем природы: суда, величественно приходившие в это время по фарватеру, поглощали все их внимание. Они наблюдали за тем, как суда, обойдя осторожно песчаные мели, загромождавшие канал, направились к Королевскому порту и бросили наконец якорь близ самого порта в двухстах или трехстах саженях от берега. После нескольких минут молчаливого наблюдения Сердар положил бинокль обратно в футляр и, обращаясь к своему другу, сказал:

– Пароходы у пристани, наконец, через четыре или пять часов должен прибыть наш курьер. Как приятно получать время от времени известия из Европы!

– Говори сам за себя, – отвечал Боб, – ты поддерживаешь поистине министерскую корреспонденцию; я же, черт возьми, с тех пор, как нахожусь в этой стране, не получил еще ни одного лоскутка бумаги от своих прежних друзей. Когда я сделался генералом раджи Аудского, я написал батюшке Барнету и сообщил ему о своем повышении, но старик, всегда предсказывавший мне, что из меня ничего хорошего не выйдет, прислал мне сухой ответ в две строчки, что он не любит мистификаций… Вот единственное известие, полученное от моей почтенной семьи.

– Только бы Ауджали встретил Раму-Модели, – продолжал Сердар с задумчивым видом, не обращая внимания на болтовню своего друга.

– Ты напрасно послал его одного, – отвечал Боб, – я предупреждал тебя.

– Я не мог отправить ни Нариндры, ни Сами; они не знаю Пуанте де Галль, а так как тамульский и индостанский единственные языки, на которых говорят на Цейлоне, им неизвестны, они не могли бы разузнать о жилище Рами.

– А Ауджали? – со смехом прервал его Боб.

– Ауджали два года до начала войны прожил у меня вместе с Рамой-Модели и сумеет его найти. Можешь быть уверен в его сообразительности. Я ему, впрочем, вручил письмо, достаточно объясняющее все, на тот случай, если бы Рама не понял по виду курьера, что оно адресовано ему. В том же пакете находится целая серия корреспонденций, адресованных европейским офицерам в армии Нана, которые не могут иначе получить никаких известий во время войны с Англией, ибо у революционеров не имеется ни одного порта, посредством которого они могли бы сообщаться с заграницей.

– Достаточно малейшего подозрения, чтобы друг твой Рама был повешен на крепостном валу.

– Рама не боится ни англичан, ни смерти.

– Полно, – отвечал Боб несколько ворчливым тоном, – не станешь же ты уверять меня, что ты исключительно из любви к ремеслу сельского почтальона заставил нас пройти форсированным маршем всю Индию, чтобы стоять для каких-то наблюдений на верхушке пика Адама!

– Вот ты снова нарушил свою клятву, – с грустью сказал ему Сердар, – зачем предлагаешь такие вопросы всякий раз, когда представляется к этому случай, тогда как знаешь, что я не могу и не хочу тебе отвечать?

– Ну, не сердись, – сказал Боб, протягивая ему руку, – я ничего больше не буду спрашивать и с закрытыми глазами буду всюду следовать за тобой… только не забывай меня, когда понадобится наносить удары или получать их.

– Я знаю, что могу рассчитывать на твою преданность, – с искренним волнением отвечал ему Сердар. – Не бойся, ты понадобишься мне, вероятно, раньше, чем я желал бы этого.

Он взял бинокль и по-прежнему занялся наблюдением.

Так всегда кончались эти споры.

Тем временем Нариндра и Сами приготовили кофе и рисовые лепешки, простая и умеренная пища, составляющая обыкновенно первый завтрак.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю