Текст книги "Абсолютно ненормально"

Автор книги: Лора Стивен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

«Несмотря на мнение Ким Кардашян, демонстрация сисек и вагины всему миру НЕ ОТНОСИТСЯ к феминизму».

«Нет ничего более отталкивающего, чем шлюха. Прикройся, девочка».

«Эти обнаженные подростки отвратительны. Неужели мы так плохо воспитали молодое поколение? Где мы ПРОКОЛОЛИСЬ?»

«Я понимаю, что мы должны осуждать фотографию в голом виде Иззи О’Нилл, но… ЧЕРТ ВОЗЬМИ. Спасибо, что поделились #милыесиськи».

«Иззи О’Нилл и Закари Вон символизируют, что не так с подростковой культурой».

Но затем эта обалденная журналистка проходится по каждому от моего имени, напоминая им о возложении вины на жертву и нарушение неприкосновенности частной жизни. Что отправление фотографии восемнадцатилетним в стиле ню – это не преступление. Как и порноместь.

Слышите, черт возьми, слышите?

15:51

Не могу поверить в только что произошедшее. Хотя нет, могу – и от этого мне еще хуже.

Урок математики, как обычно, проходит словно психологическая пытка, сродни экспериментам русских по лишению человека сна. Но я держу себя в руках, притворяясь, что хоть немного понимаю в синусах и косинусах, при этом не свожу взгляда с часов на дальней стене, следя за мучительно медленно передвигающейся секундной стрелкой. Затем случается чудо – и раздается звонок. Все начинают собираться и тайком застегивать пеналы под партами, отвлекая от этого внимание покашливаниями. Я в том числе.

Но прежде чем мне удается сбежать, мистер Вонг говорит:

– Мисс О’Нилл, задержитесь на минутку.

Головы одноклассников тут же поворачиваются ко мне. Они смотрят на меня как на актрису дешевого комедийного сериала, желая насладиться моим унижением. Они жаждут этого. Те фотографии возбудили их аппетит, и теперь они хотят большего.

Покусывая губу изнутри, я останавливаюсь перед его столом. Мне кажется, будто я попала в ловушку, и меня охватывает такая безысходность, какой я еще не чувствовала в эти дни.

– Да, сэр.

К огорчению моих одноклассников, он дожидается, пока они все выйдут, и закрывает дверь. Я предвкушаю очередную лекцию о моем отвратительном поведении в духе Кастильо.

Когда мистер Вонг возвращается к столу, то присаживается на него спереди, оказываясь невероятно близко ко мне, и раздвигает ноги. Это напоминает мне кадр из фильма «Назови меня своим именем», который я недавно смотрела. Мистер Вонг изо всех сил старается поддерживать несуществующую репутацию крутого учителя.

– Что я могу для вас сделать, мистер Вонг? – спрашиваю я, когда он ничего не говорит.

Мистер Вонг как-то странно кивает, словно оценил, что я сказала или сделала. Затем расплывается в неприятной ухмылке, значение которой я не могу понять.

– Ты очень хорошо справляешься, мисс О’Нилл.

– Сэр?

– С вниманием СМИ. – Он пристально смотрит на меня. – Мне нравится, что ты не унываешь. – Из его рта пахнет салатом с тунцом.

Я отступаю на несколько шагов, оставляя некоторое расстояние между нами, и прислоняюсь к первой парте.

– Мм, спасибо, сэр.

– Ты не стыдишься того, кто ты есть, не так ли, Иззи? – На его лице появляется жуткая улыбка, от которой волосы на моих руках встают дыбом. – Но тебе и нечего стыдится. Ни… капли.

А затем его взгляд скользит на юг, и в этот момент я понимаю, что он видел ту фотографию. И сейчас вспоминает об этом. Он пялится на мою одежду, но видит перед собой обнаженное тело, которое скрывается под ней.

Старая Иззи, та, что существовала до всех этих событий, возможно, ответила бы ему. Возможно, накричала на него или посоветовала отвалить. Но она ушла. И все, на что у меня хватает сил, – это выбежать из кабинета, чувствуя, как мои глаза жжет от слез, а каждый сантиметр моего тела покрывается мурашками. Я проношусь по коридору мимо обеспокоенного Карсона так, будто от этого зависит моя жизнь, а затем вылетаю из парадных дверей и останавливаюсь, только когда оказываюсь на свежем воздухе.

Замерев на нижних ступенях крыльца и пытаясь перевести дыхание, я борюсь с желанием соскрести с себя кожу. Всем плевать, кто я на самом деле: на мой характер, душу, чувство юмора, – меня оценивают по зернистому фото и паре сисек. Как какой-то сексуальный объект.

Интересно, перестану ли я когда-нибудь чувствовать себя такой грязной?

16:17

Мне не по себе из-за того, что я пролетела мимо Карсона несколько минут назад, поэтому, как только привожу себя в порядок в туалете и подкрашиваю блеском губы, сразу отправляюсь к своему шкафчику в надежде снова наткнуться на него. Мое желание сбывается, но не так, как хотелось бы. Совершенно не так.

Напротив моего шкафчика собрались несколько баскетболистов, и Карсон среди них. На их плечах висят спортивные сумки, и, судя по всему, они собираются на тренировку. Они не замечают, что я подхожу к своему шкафчику и дрожащими руками пытаюсь ввести код.

Думаю, лучше попробовать встретиться с Карсоном позже, когда он будет один. Я не готова сейчас иметь дело с тычками и неуместными шутками его товарищей по команде.

– …фотографию. Эх, черт. У нее хорошее тело, верно? – говорит коротышка, которого я не знаю.

Он хихикает и вращает мяч на указательном пальце, пока Карсон копается в своем шкафчике.

Я навострила уши. Они говорят обо мне?

Хватит параноить, О’Нилл. Наверное, он просто говорит о девушке, с которой встречается.

– Поддерживаю, – писклявым голосом говорит Бакстер. – Особенно пирсинг на сосках… – Он целует кончики пальцев, словно французский официант, нахваливающий миску лукового супа.

Все смеются.

– Но я бы не притронулся к ней даже под дулом пистолета, – добавляет коротышка. – Не после того, как ее, обнаженную, увидел весь мир. Спрос рождает предложение, верно? И если ты отдаешь что-то бесплатно, никто тебе за это не заплатит. К тому же у нее там, наверное, уже дырка протерлась. А еще легкодоступные девушки все с ЗППП.

Теперь я уверена, что не параноик. Они определенно обо мне.

Чувствуя, как горят щеки, я засовываю голову в шкафчик. Но даже закопавшись в пустые пакетики из-под конфет с арахисовой пастой и учебники, я все равно слышу, о чем они говорят.

Или не говорят, как Карсон.

Он не защищает меня. Ни единым словом. Просто молча слушает, как его друзья разбирают меня по кусочкам.

18:59

Наконец, после бесконечной репетиции «Гэтсби», я выхожу из школы, чувствуя себя совершенно вымотанной. Если я не усну в ближайшие пять секунд, то медленно и с особой жестокостью выпотрошу кого-нибудь шариковой ручкой.

Репортеры не отстают от меня по дороге домой, но все прошло более спокойно, чем утром.

Чем больше я думаю о Карсоне и случившемся в коридоре, тем сильнее колет в груди. До сегодняшнего дня он так старался поддержать меня и не обращался со мной, как с грязью, из-за фотографий. И при этом молча слушал, как его друзья поливают меня дерьмом.

Он действительно заботится обо мне? Или это представление для меня? Он просто хочет переспать со мной? Или его больше заботит, что друзья станут осуждать его за общение со мной? Я не знаю, что хуже. Это такое тяжелое испытание: скачки от плохого к ужасному и обратно.

Это выматывает, и я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Вспомнив, какой ощутила прилив сил и уверенности в себе после съемок скетча про Selfie Pay, я пытаюсь продумать сюжет для трехактного сценария по моей новой идее про лесбийскую пару в неудачном браке. Но, кажется, я потеряла дар речи. Ощущение, будто мне вырывают зубы. Только не так болезненно. Обычно мне не сложно придумать ключевые сцены, но сегодня ничего не выходит.

Может, я слишком сильно устала, чтобы сосредоточиться на таком большом проекте. Может, мои писательские соки текут, только если я пишу пародии.

С другой стороны, обычно мой мозг переполнен сотнями идей для скетчей, и мне остается лишь протянуть руку, ухватиться за одну из них и выплеснуть ее на бумагу. Но сейчас ничего смешного, остроумного или поэтичного в голову не приходит.

Я листаю новостную ленту, надеясь почерпнуть сатирическое вдохновение. Читаю интервью со спортсменами, биографии политиков и репортажи с Ближнего Востока, но в голове не возникает ни одной шутки. К тому же мне все время приходится отводить взгляд от боковой панели, где на четвертой строчке новостей дня виднеется заголовок статьи: «Сын сенатора замешан в сексуальном скандале».

Нет. Нет, нет, нет. Не лезь туда, О’Нилл. Игнорируй это.

Что насчет пародии? Может взять что-то из прочитанных книг или просмотренных фильмов и поднять на смех?

Ничего.

Мой творческий оазис ресурсов, кажется, стал напоминать Сахару.

20:03

Я пишу Аджите. Я собираюсь рассказать ей о мистере Вонге, а также о том, что Карсон не заступился за меня. И в этот раз искренне хочу поделиться с ней своими чувствами. Рассказать, как паника и бессилие сжимают мои кости.

«Чувствую себя немного подавленной. Зайдешь вечером?»

Она отвечает минут через пятнадцать: «Извини, подруга, я тусуюсь с Карли после тренировки по теннису. Давай завтра? ХО»

Я засовываю телефон под подушку и сворачиваюсь под покрывалом, вероятно, выглядя так же жалко, как себя чувствую.

22:14

Я смываю макияж, когда слышу, как звонит домофон. Угадай, кто через несколько минут подходит к моей двери?

Дэнни.

6 октября, четверг

13:02

Вчера вечером я так разозлилась, что даже не смогла заставить себя записать наш диалог с мистером Уэллсом. На самом деле я все еще злюсь, поэтому просто лежу в кровати, стараясь проглотить подступающую тошноту, какая, наверное, бывает у Меланьи, когда она смотрит на Дональда, снимающего рубашку.

Так вот, он появляется с таким невинным видом [Дэнни, а не Трамп], просит разрешения войти, и Бэтти любезно предлагает ему горячего какао с виски, несмотря на то, что он за рулем. Дэнни отказывается и просит разрешения поговорить с ее внучкой наедине – это довольно смешно, потому что наша квартира не больше квадратного метра – и здесь не существует такого явления, как конфиденциальность [об этом я узнала в то же время, что и о предназначении вагины]. Как бы там ни было, Бэтти идет в гостиную и быстро прижимается ухом к тонкой стене. Я в этом уверена потому, что прекрасно слышу, как она пытается высосать маковое зернышко из своих вставных зубов.

– Что случилось, Дэнни? – спрашиваю я в своей манере.

Я не знаю, какой оборот примет разговор, поэтому решаю использовать проверенные методы. [Оглядываясь назад, могу сказать, что мне стоило начать со слов: «Привет, ужасный маленький кретин». Но век живи, век учись.]

Дамблдор с интересом наблюдает за нами. Дэнни проводит руками по своим спутанным волосам, которые сейчас напоминают дреды. Я подумываю о том, чтобы прочитать ему лекцию о культурной апроприации[43]43
  Культурная апроприация – использование элементов одной культуры (ритуалов, стандартов, норм поведения и прочего) членами другой, считающееся оскорбительным.


[Закрыть], но не решаюсь.

– Я просто… хотел тебя увидеть, – наконец говорит он. – Убедиться, что у тебя все в хорошо, несмотря на происходящее.

Лучше поздно, чем никогда.

Мы почти не говорили с тех пор, как он предложил мне помощь. Даже когда в BuzzFeed впервые написали статью о фотографии, он держался на расстоянии. И теперь мне кажется, что уже слишком поздно и этого будет недостаточно, но, думаю, Дэнни заслуживает шанса исправить ошибку. Мы же так долго дружим. Он словно член моей семьи, и ему тоже сейчас тяжело.

– О, знаешь, у меня все в порядке. Ситуация отстойная. Но, ты знаешь, все хорошо.

Это преуменьшение, и оно звучит так же глупо, как утверждение, что ситуация на Ближнем Востоке «слегка напряженная», но я не в настроении вдаваться в подробности.

Честно говоря, Дэнни выглядит ужасно. Его кожа шелушится, как засохшее печенье, а глаза красные. Я думала, я запатентовала подобный вид в прошлом году, когда Аджита уехала изучать швейное дело в летний лагерь, а я так сильно скучала, что практически не спала. Поэтому видеть Дэнни в таком состоянии удивительно.

После нескольких секунд неловкого ерзанья и рассеянного перебирания крошек от тоста, оставшихся на столе [у Дамблдора чуть не случается припадок, и он их буквально всасывает], Дэнни говорит:

– Хорошо. Я рад. Просто… просто хотел, чтобы ты знала… что я прощаю тебя, Из.

Такого я не ожидала. Насколько мне помнится, я никак его не обижала, только если своим поцелуем, который больше не должен повториться. По-моему, мне никто не запрещал целоваться, парни вообще делают это все время. Может, не стоило делать это с лучшим другом, но так уж получилось.

– Меня… что? – В этот раз я и в самом деле теряю дар речи.

– Я прощаю тебя. Правда. Все хорошо.

– Но… почему?

– Потому что не хочу, чтобы мы враждовали. Только чтобы мы были вместе… – Он замолкает, увидев ярость на моем лице.

– Нет, я имею в виду – за что ты меня прощаешь? – с раздражением уточняю я.

Он вопросительно смотрит на меня сквозь свои очки, которые необходимо протереть.

– За все.

Может, из-за усталости или гормонов, или это стало последней каплей в моей чаше терпимости ко всякому дерьму, но я еле сдерживаюсь, чтобы не врезать ему.

– Что ты подразумеваешь под «все», Дэнни? Ну же.

– Ну, ты знаешь, – заламывая руки, говорит он. – За устроенный скандал. За то, что спала с кем попало. За обман. За встречи с Аджитой без меня. За отправку откровенного фото. За поцелуй с Карсоном у меня на виду. За растоптанные цветы. За обращение со мной как с дерьмом из-за предложения помочь деньгами. Ты хочешь, чтобы я составил список?

– Звучит так, словно он у тебя уже есть, – огрызаюсь я.

– Что с тобой? Я пытаюсь быть хорошим.

– В точку! Ты «прощаешь» меня за то, как ведет себя любой парень в старшей школе. И все потому, что ты такой «хороший парень».

– Что это значит?

– Ты хоть раз задумывался, что мне не нужно твое прощение за все это? – спрашиваю я. – Мы не вместе, Дэнни. Я могу встречаться с кем захочу. И мне не обязательно получать твое одобрение, чтобы принять решение, что делать со своим телом. Так что засунь свое прощение себе в задницу.

Я не оставляю надежды, что сейчас он отступится – спрячет голову в руках, на глаза набегут слезы, полный джентельменский набор, – но он, очевидно, в таком же боевом настроении, поэтому рычит, как Римус Люпин в полнолуние, и говорит:

– Знаешь, после всего, что я для тебя сделал, ты должна быть благодарна, что в твоей жизни есть такие люди, как я. Не каждый парень будет мириться с подобным дерьмом, не говоря уже о том, чтобы быть с тобой. А остальные? Где они сейчас? Может, рассказывают на CNN, что ты пустышка?

ТЫ ИЗЗЗЗЗДЕВАЕШШШШЬСЯ НАДО МНОЙ???

– Должна быть благодарна? – кричу я. – За то, что ты унижаешь меня с уважением? Проваливай из моего дома, Дэнни. Прямо сейчас.

Клянусь, я слышу сквозь стену, как Бэтти шепчет: «Проклятье!» Хотя, учитывая мои невероятные усталость и разочарование, мне могло и показаться.

К его чести, он уходит.

И сейчас я сижу в кафетерии, пересказывая все в подробностях Аджите. Она так же злится на него, как и я из-за ее наклонностей питбуля, и мечтает провести ему ректальный экзамен бутылкой кетчупа, когда ее телефон гудит. Она опускает взгляд – и тут же на ее лице появляется ужас.

– Что? Что случилось? – спрашиваю я.

– Без паники… – медленно говорит она. – С этого лучше начинать всегда.

Она кусает нижнюю губу, водя глазами по экрану. Затем, даже не глядя на меня, в неверии качает головой и говорит:

– Карсон Мэннинг продал свою историю.

Сердце ухает к пяткам, как камень с горы.

– Продал свою историю? Какую историю?

А затем наступает худший момент в моей жизни. Она морщится.

– Ты сказала ему, что я лесбиянка?

16:44

Карсон дал интервью одной из региональных газет. Они попросили его рассказать свою историю, так как он миллион раз упоминался в блоге «Шлюха мирового класса», а он на это решился, скорее всего, потому, что ему нужны были деньги или у него нет души. И все им рассказал.

Все-все. Не только свое мнение по поводу дерьма, которое уже всем было известно, например о той роковой вечеринке [как ни странно, он не упоминает, что наш секс длился менее сорока пяти секунд] и моих интимных фотографиях, но и то, что произошло между нами с того времени. Как я написала ему сообщение с извинениями, тем самым, если верить статье, признавая свою вину. Как встречалась с ним на баскетбольной площадке. Про мои дурные шутки о Фритцлях.

Есть и цитата, в которой он называет меня шлюхой.

А еще в статье – скриншоты нашей переписки.

«Эй, твоя подруга Аджита же ни с кем не встречается? Один из моих товарищей по команде хочет пригласить ее на свидание».

«Она и правда ни с кем не встречается! Но я не уверена, что твердые пенисы – это ее тема. И мягкие тоже. Думаю, пенисы вообще не ее любимый вид гениталий».

Не думаю, что журналист заботился о чувствах Аджиты или парня, который хотел пригласить ее на свидание. Часть статьи посвящена моим отвратительным манерам и тому, что теперь все девочки-подростки в мире потеряли самоуважение и чувство собственного достоинства. Но в основном автор поддерживал все, что говорило семейство Вон с тех пор, как атомная бомба лошадиного дерьма взорвалась в моей жизни. На самом деле, я бы не удивилась, узнав, что Вон заплатил журналисту, чтобы тот написал эту достойную желтой прессы статью.

Но Аджита тоже пострадала. И я никогда себя за это не прощу.

Карсон написал мне, как только вышла статья. Он утверждает, что никому ничего не говорил, что мы оба облажались, что не стал бы такого делать. Утверждает, что его телефон взломали, а статью придумали, основываясь на нашей переписке. Возможно, это правда. Может, его телефон взломали. А может, и нет.

Уже не знаю, во что верить. И даже не о Карсоне сейчас мои мысли. Я дерьмово себя чувствую и думаю лишь о том, как ужасно поступила со своей лучшей подругой.

Почему мне пришло в голову, что могу шутить о том, о чем сама Аджита никогда не говорила? Почему это внезапное и жестокое необдуманное решение пришло мне в голову, и я бросила лучшую подругу под автобус ради глупой шутки?

Все это время в СМИ обсуждали череду моих отвратительных ошибок; то, что мне стоит обдумывать свои поступки; то, что я настолько недальновидна и безответственна, что даже не понимаю, какими катастрофическими могут быть последствия.

До этого момента мне не хотелось признавать это. До этого момента я осознавала свои поступки и всячески отгоняла мысли о том, что в чем-то ошиблась. Да, я переспала с парнями. Да, выпила пива. Да, отправила свою откровенную фотку. Но эти поступки ежедневно и ежечасно совершают миллионы людей, не только подростки, но и взрослые. Где-то в глубине души я знала, что я не плохой человек, и мне оставалось лишь цепляться за эти мысли, как за спасительный плот.

Но эта ситуация? Аджита? Это была моя ошибка. Необдуманное решение.

И это делает меня ужасным человеком.

Я в тысячный раз пытаюсь дозвониться до нее – моей прекрасной лучшей подруги, которую готова защищать до последней капли крови, моей прекрасной лучшей подруги, которую так сильно обидела, моей прекрасной лучшей подруги, которая никогда меня не простит, – потому что она убежала из столовой в слезах.

Но она не берет трубку.

20:59

Я только что получила письмо из Лос-Анджелеса. Мой сценарий попал в шорт-лист. И меня это совершенно не радует. Ни капли.

7 октября, пятница

07:14

Весь мир сошел с ума. И это нехорошее, причудливое безумие, как Аджита после двух стаканов пива или «Шоу ужасов Рокки Хоррора».

Ох, Аджита. Сердце сжимается всякий раз, когда я думаю о ней. Я отправила ей больше тысячи сообщений, но она на них не ответила.

И я не виню ее.

Интересно, видели ли статью ее родители? Интересно, устроила ли ее большая семья ей допрос с пристрастием? Интересно, не разрушила ли я ее жизнь? Интересно, была ли я настолько далека от истины, что это ей ни капли не навредило? Я просто хочу знать, причиной насколько большого ущерба я стала для нее.

Хотя наказания мне не избежать. Фотографию на скамейке показали вчера в вечерних новостях. Вечерние новости! Это не смешно, я же обычная девочка-подросток, которая любит начос, конфеты с арахисовой пастой и секс. Так зачем приглашать на телевизионное шоу в прайм-тайм какого-то политического аналитика, чтобы обсудить с ним кампанию Тэда Вона, его ошибки в воспитании и последствия участия его сына в этом глупом скандале в маленьком городе?

Зачем всему семейству Вона каждый раз вспоминать меня, когда они хотят высказать свое дурацкое мнение о воздержании?

Зачем профессиональные журналисты называют восемнадцатилетнюю девочку шлюхой?

Мне сегодня придется идти в школу, потому что я отстаю практически по всем предметам. Я предпочла бы усесться голышом на дорожный конус, чем ходить по школьным коридорам. Но мое упрямство вопит, как банши: «Да пошли вы, парни! Да пошли вы все! Я не позволю вам трахать мне мозги!» Вот только они с легкостью это делают, а я не очень хорошо с этим справляюсь.

Например, вчера я так сильно ревела, уткнувшись в Дамблдора, что на его шерсти не осталась чистого места от соплей и слюней. Поэтому Бэтти пришлось купать его в кухонной раковине, пока я продолжала истерически рыдать из-за различных вещей: а) неприятных статей в прессе; б) обожаемой бабушки и домашнего животного, которым приходится преодолевать огненные ямы ада и/или кочки на трассе для беговых лыж из-за меня; в) Вона, оказавшегося невероятным козлом, хотя на вечеринке он показался мне совершенно безобидным; г) брови, которая до сих пор не отросла после яростного выщипывания и только подчеркивает мое косоглазие; д) людей, пишущих «поедим» вместо «поедем»; е) лучшей в мире подруги, которая, вероятно, никогда больше со мной не заговорит, что я несомненно заслужила; ж) моего ангела-хранителя, миссис Крэннон, которую я разочаровала; з) влюбленности в Карсона, оказавшегося очередным засранцем… и так до бесконечности.

Короче говоря, мне нужно пойти в школу и притвориться, что я в Англии эпохи Тюдоров. И если мне на глаза попадутся Вон, Дэнни или Карсон, то представить себя Генрихом VIII по отношению к ним[44]44
  Генрих VIII – второй английский монарх в династии Тюдоров, отличавшийся жестоким и крайне непредсказуемым характером. За время своего правления отправил на казнь нескольких своих жен.


[Закрыть]. Я понимаю, что мы не женаты, поэтому метафора не совсем точна, но будь уверена, я не почувствую и капли раскаяния, когда увижу публичную казнь этих предателей козлов.

У меня, правда, есть опасения, что я не смогу как следует замахнуться топором, но ведь Эддард Старк делает это с легкостью. Буду держать тебя в курсе.

08:05

Как обычно по утрам, Бэтти предлагает мне тарелку с хлопьями и столь необходимый разговор по душам, прежде чем я отправлюсь в Эджвуд для того, чтобы провести там очередной убийственный день.

Я с хрустом поглощаю колечки «Лаки Чармс», а она прихлебывает молоко со дна с крошками.

– Послушай, малышка, – причмокнув губами, говорит она, как только у нее в тарелке ничего не остается, – я знаю, что сейчас тебе тяжело, но обещаю – это скоро закончится. Ты хоть представляешь, как быстро люди переключают свое внимание? Уже через месяц они о тебе забудут. Знаю, что до тех пор ветер погнет немало деревьев, но у тебя есть чем заняться. Например, сценарием! Ты же прошла на следующий этап. Миссис Крэннон, должно быть, в восторге.

– Я ей еще не говорила, – отвечаю я.

– Так чего ты ждешь? Тащи свою задницу в школу, натяни улыбку на свою милую мордашку и скажи своей наставнице, что у нее есть основания тобой гордиться. Договорились?

– Хорошо, – вру я, зная, что все еще не готова показаться в кабинете миссис Крэннон.

Я вообще не уверена, что когда-нибудь смогу посмотреть ей в глаза. Да и вообще кому-либо. Я даже уклоняюсь от обеспокоенного взгляда Бэтти, хотя знаю, что она беззаветно меня любит.

Стыд проник даже в мои кости. И они кажутся мне невероятно тяжелыми, когда я покидаю свое крошечное убежище-дом и выхожу в мир, полный людей, которые меня презирают.

08:27

На пути в школу еще больше журналистов, они преследуют меня, и без Аджиты, которая меня защищала, все кажется намного хуже. Они не отстают от меня до самых школьных ворот со своими пушистыми микрофонами и телевизионными камерами, блокнотами и мигающими диктофонами, хотя я не говорю ни слова. Я даже стараюсь сохранять крайне безразличное выражение на лице на случай, если вдруг они захотят запечатлеть меня: а) сердитой, б) опустошенной или б) какой угодно, кроме как в образе бездушной ледяной королевы, в котором я предпочитаю казаться.

За школьными воротами не лучше. Ко мне никто не подходит, но все на меня пялятся. Такая сцена уже стала штампом, но так и есть. Все. Пялятся. Ни один человек не отводит взгляда, пока я пересекаю двор. Я слышу обрывки разговора – с уже привычными словечками «шлюха», «шалава» и «самоуважение», – но не позволяю себе роскоши задержаться, чтобы послушать остальное.

Как бы я ни презирала мальчика японца, который гонялся за мной с телефоном, или неряшливого парня, подошедшего ко мне, чтобы сказать комплимент по поводу пирсинга на соске, но благодаря им я не чувствовала себя в изоляции.

Нет ничего хуже ощущения, когда на тебя смотрят, но даже не пытаются с тобой заговорить. От него жжет и колет, словно ты муравей, жарящийся под увеличительным стеклом.

10:23

Тэд Вон использует мою откровенную фотографию как повод для выражения своих патриархальных женоненавистнических взглядов. Он публикует категоричное заявление о том, как скучает по старым временам, когда женщины и элегантно одевались, и вели себя почтительно, и прислуживали своим хозяевам мужчинам как тихие маленькие бесхребетные мышки. И все в этом роде.

Меня ужасно раздражает, что я стала иконой всех проблем американских подростков. Некоторые так стараются привлечь к себе внимание, что даже отправляются на реалити-шоу и притворяются безмозглыми идиотами, а я всего лишь жила своей жизнью: занялась сексом на скамейке в саду и отправила фотографию в стиле ню одному засранцу, но каким-то образом обо мне узнала вся страна.

А ведь среди подростков есть реально достойные стать иконами поколения. Те, что борются за равенство, с несправедливостью, за права человека. Так обратите на них внимание. Я его совершенно не заслуживаю. Мой новый статус знаменитости делает для меня пребывание в школе совершенно невыносимым. Кто-то написал безумную и озадачивающую фразу на двери туалетной кабинки: «Иззи О’Нилл – в президенты!». А ниже добавлено розовым маркером: «Общества шлюх». Согласна, это немного забавно и гораздо интереснее, чем большинство оскорблений, которые я слышала в свой адрес, но все равно неприятно.

Пока я писаю и восхищаюсь некоторой оригинальностью клеветы в мой адрес, две каких-то девушки начинают болтать. Судя по голосам, девятиклассницы. И их разговор примерно такой:

– Мы просто перебрасывались сообщениями, понимаешь? Слегка подшучивали друг над другом. Он и правда забавный, в смысле живой, веселый, я прямо подзаряжалась от него, понимаешь? С ним легко говорить, в отличие от наших ровесников, понимаешь?

– Да, понимаю.

В этот момент я прямо чувствую облегчение, что мы установили понимание Второй Девочкой сказанного Первой.

– А затем ни с того ни с сего он начинает посылать мне странные сообщения! Спрашивает, что бы я надевала или делала, если бы мы встречались. Мне было так неловко, но пришлось ему подыграть, чтобы он не подумал, что я фригидна, понимаешь?

Господи.

– Боже, Луиза! Не могу в это поверить!

– Знаю! Но самое невероятное то, что он попросил прислать ему фотографию. Я подумала: «Фу, нет!» Мне бы не хотелось закончить, как Иззи О’Нилл, понимаешь?

– Тьфу, конечно, понимаю. Меня удивляет, что она еще не выпрыгнула из окна.

И в этот момент я выхожу из кабинки. Выражения их лиц представляют собой кладезь для шуток, но мне почему-то совсем не хочется смеяться.

10:59

Ни Аджита, ни Карсон, похоже, не появлялись в школе. Что касается Карсона, то я даже рада. Хоть мне и не хочется в этом признаваться, он начал нравиться мне по-настоящему. Сейчас я чувствую себя опустошенной: он оказался даже хуже, чем остальные. А больше всего на свете мне ненавистно то, что Дэнни оказался прав: «Не каждый парень будет мириться с подобным дерьмом, не говоря уже о том, чтобы быть с тобой. А остальные? Где они сейчас? Может, рассказывают на CNN, что ты пустышка?»

Так что да, меня радует, что Карсона здесь нет. Как бы мне ни хотелось поотрывать ему конечности за то, что он сделал, я сейчас просто не готова к серьезному столкновению.

На самом деле, я вообще ни к чему не готова. Хотя обычно я гиперактивнее, чем среднестатистический кокер-спаниель [это наглая и вопиющая ложь: я ленива до мозга костей], последние несколько недель выжали из меня все соки. Силы меня покинули.

Это прозвучит меланхолично, но в последнее время все, чего мне хочется, – уснуть и очень долго не просыпаться. Не потому, что я хотела бы умереть. Совсем нет. Это желание девочек из туалета никогда не исполнится. Но радоваться жизни мне в последнее время намного сложнее, чем раньше, и я бы с огромным удовольствием поспала подольше, чтобы проснуться, когда эта история покроется пылью.

Ох, как страшно получить дурную славу на международном уровне из-за того, кто ты есть.

Но знаешь? Я бы с радостью терпела это всю жизнь, если Аджита простила бы меня. Мне жаль, что она не появилась в школе. Будь она здесь, это означало бы, что у нее все хорошо, что ее родители на сожгли ее на костре и не отправили в одно из этих ужасных исправительных учреждений для не гетеросексуальных людей.

Зачем я это сделала? Серьезно, о чем я думала, когда отправляла то сообщение Карсону? В том-то и дело. Я совершенно не подумала. Ни секунды. И из-за этой небрежности создала так много проблем. Меня безумно пугает, что я могу так эпично и безвозвратно все испоганить и не понять этого, пока не станет слишком поздно.

Почему я такая? Я знаю, что моя обычно флегматичная и комичная натура может нравиться. [Полагаю, именно поэтому ты до сих пор торчишь тут со мной. Ты прочла уже пятьдесят тысяч слов про мою жизнь и до сих пор не сбежала! Ты заслуживаешь медаль, это точно.] Но этот поступок не нормальный. И это не нормально, что я такая.

Я отправляю Аджите еще одно сообщение: «Мне очень жаль. Очень-очень жаль. Я люблю тебя. Прости меня. Пожалуйста, поговори со мной. Или нет. Потому что я определенно этого не заслуживаю. Просто знай, что мне безумно жаль. Я такая потерянная без тебя XXXX».

А вот Вон сегодня в школе, но старательно избегает меня. Наверное, он слышал о том, что я планирую обезглавить его с особой жестокостью в духе жителей Вестероса.

И вдруг – после того как все, что я знала о себе и окружающих меня людях, лопнуло как мыльный пузырь – мне приходит в голову интересный вопрос: «Действительно ли тот, кого мне следует здесь ненавидесь, – это Вон?» Да, он произнес ту дурацкую речь в столовой, которая потом попала в прессу, и он несколько раз вел себя со мной как мудак (например, растоптал мои цветы), но я могу понять, почему так произошло: он боится своего отца. И хоть совершает глупые поступки – как и я, по-видимому, – но не думаю, что в них был злой умысел. Скорее страх и отчаянное желание заслужить одобрение.