Текст книги "Развод. Чао, пупсик! (СИ)"

Автор книги: Лолита Моро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 13. Тринадцатая

Я очнулась и сначала ничего не могла понять. Полицейский в форме дорожной службы стучал мне в боковое стекло. Другой такой же стучал с другой стороны. Най рычал и изредка кидался.

Я опустила стекло.

– Слава тебе, Господи! очнулась, – сказал полицейский.

Оказывается, я лишилась чувств, когда машина стояла на светофоре. Соседи по движению вызвали полицию. Никто не смог открыть дверь и оказать мне помощь. Потому что Най охранял меня. как бешеный. Ры чал и бросался на любого.

– Как хорошо, что ты в себя пришла. жаль было бы твоего пса пристрелить, – радостно сообщил мне старшина ППС.

– Да он мирнейшая в мире собака, – сказала я, обнимая преданное животное. Не ожидала от него такой охранной прыти. – Он в жизни никого не укусил.

Никто стать первым, само собой, не желал.

Я пересела с собакой назад, офицер сел за руль. Понятно, что доверить мне руль никто не рисковал. Я и сама боялась. Никогда в своей жизни я не отключалась, да еще почти на час.

– Мы тебя сейчас в Склиф отправим. Позвони кому-нибудь, кто может домой тебя отвезти, – велел полицейский.

Я кивнула. Я вспомнила. Утром я собрала вещи и ушла от Сергея.

Я проснулась рано.

Он спал рядом почему-то в халате и поверх одеяла. Но я все равно залезла ему под руку и грела нос о теплое плечо.

Надо уходить. Мысль пришла с такой очевидной ясностью, что я даже ей не удивилась. Я укрыла мужа своей половиной одеяла и отправилась умываться.

Я делала все, как всегда. Душ, зубы, свежее белье. Я как раз позавчера получила несколько новых комплектов нежно жемчужного цвета, практичных и чисто хлопковых. Постирала и развесила в сушилке. Я сняла трусы, топы и майки, сложила на гладильной доске. Пошла в кладовку за дорожным саком. Так я стала собирать вещи.

Ничего дорогого и фильдеперсового я брать не стала. Для кого наряжаться в новой жизни в чулки и корсеты? Оставила болтаться на вешалках и держалках. Пусть сам выбросит. Да хоть спалит на костре. Складывала в большую сумку только самое нужное.

Квартиру я свою сдала на три года аккордно. Так кто ж знал!? Наоборот. Мне казалось, что чем меньше у меня останется мостов к прежней жизни, тем труднее к ней будет вернуться. Всегда я думала, что это я могу затеять побег. Никогда мне не приходило в голову, что меня выставят из дома, как надоевшую вещь. Да еще без скандала, обвинений и упреков. А любя, целуя и обнимая. Мол, ты хорошая девочка, но мне лучше без тебя. И я не плакала. Вроде, как и горя никакого нет.

– Утро доброе. Омлет будешь есть?

Серега пришел и спросил. Завтрак он готовит. Ему нравится по воскресеньям. Омлет с шампиньонами его любимое блюдо. Чем я занята, он не спрашивает. И так понятно.

Я покачала головой. Вот чего действительно не хочется, так это есть.

Он слегка пожал плечами и на кухню пошел.

По-моему, мы больше ничего друг другу не сказали. А что тут скажешь?

Стоп. Нет. Он спросил, глядя на мою здоровенную сумку:

– Тебя проводить?

А зачем провожать? У сака есть колеса. Тут от порога до лифта и от лифта до машины – нет никаких проблем.

Что я сказала на прощанье? Ничего. Некому было. Кузнецов как раз отправился к своему омлету, чтобы тот не сгорел.

Дэпээсники сдали меня дежурному врачу. Тот поинтересовался разными вещами, которые обычно спрашивают в больницах. Я сказала, что скорей всего беременна. Это почему-то обрадовало доктора. Он воодушевился и назначил мне всякое-разное, надо и не надо. Еле избавилась.

В телефоне оказалась туча непринятых звонков от Октябрины. Я перезвонила.

– Куда ты пропала. Люся? – встревоженно спросила она.

– Я попала в маленькое ДТП, – я засмеялась. – Ничего страшного. Без жертв.

– А мне позвонил твой Кузнецов. Сказал, что ты умчалась утром рано неизвестно куда. Он тебе искал.

Эта новость обрадовала и испугала одновременно. Зачем ему знать? Все хочет контролировать господин советник. Мужики помешаны на контроле.

– Давай ему не скажем, а? Просто доложи, что я никуда не пропадала и у меня все ок, – попросила я.

– Вот еще! – фыркнула свободолюбивая старая дева. – Ничего я докладывать этому придурку не собираюсь. Ему надо, пусть сам звонит. Что за ДТП?

Пришлось признаться, что я пока не могу рулить.

– Мы приедем с Глебкой. Он покатает тебя, пока не поправишься, – распорядилась Октябрина Петровна.

Они явились через два часа. К тому моменту я уже знала, что имею нормальную беременность сроком восемь недель. Почему я отключилась на светофоре, медицине доподлинно не известно.

Старов так отвратительно вел мою любимую машину, что я едва выжила, пока он пилотировал меня до Кристины. Поклялась больше никогда не пускать его за руль. Измучившийся долгим сидением взаперти, Най облизал парня с головы до пят.

– Я могу сдать тебе комнату в своей квартире. Я там все равно не живу. Если появляюсь, то только переодеться, – сделал мне предложение века Глеб.

– Ага. Потом тебя от ревности задушит Октябрина, а я лишусь и любимой тетки, и жилья, и работы одномоментно, – проворчала я.

– Мы будем прилично себя вести! – возмутился Старов. – Как родные брат и сестра.

– Нам никто не поверит, – отмахнулась я. – слишком подмоченная репутация у обоих.

– Ну я известный плохой мальчик, но ты-то примерная супруга, – удивился парень.

Мы благоразумно приткнули машину на проспекте, и теперь, как бурлаки на Волге, волокли мои пожитки Кристе в подъезд.

– Через три месяца стану свободна, как ветер, – рассказала я приятелю. – Развожусь.

– Эх ты, – сказал Глеб. – Поздравляю.

– Мерси, – я сделала дурацкий книксен.

– Все равно мое предложение в силе, – упрямо стоял на своем друг детства.

ГЛАВА 14. Родня по слову

– У нас ренессанс, – виновато вздохнув, сказала Кристина.

Мы застряли у входной двери. Я, Глеб, Най и моя сумка.

Пес потихоньку умудрился пролезть между мной и стеной. Воображал, что спрятался и помалкивал.

Бывший муж Кристы и отец старшего из ее сыновей панически боялся собак. Любых и с детства. Восстановление любовных чувств между супругами на моей памяти случалось в третий раз. Это на мой замыленный взгляд не стоило с ним начинать и в первый. Но подруга считала иначе. И это, безусловно, ее святое право.

– Поехали ко мне. Я сразу тебе говорил, – хмыкнул Глеб.

– У меня Най, – сразу предупредила я.

– Это твои проблемы. Тебе же там жить, сестра, – сказал парень и подмигнул.

– Ты прости, что так получилось, – виновато ткнулась мне в плечо подруга.

– Ну что ты, – я обняла ее, – я рада за тебя. И мальчики счастливы.

Пожалуй, это было лучшее качество ее бывшего. Он любил детей, и они платили ему тем же. Делал бы он их пореже, что ли…

Взрослые дамы на лавочке у подъезда с интересом глядели, как мы с Глебом тащим баул в обратную сторону.

– Твоя Кристина очень добрая женщина, – заключил мой друг, запихивая сумку снова в багажник. – Жалко, что таким вечно всякие придурки достаются.

– По себе судишь? – я улыбнулась и села на водительское место.

– Да, – легко признался Старов, – мне с женщинами везет.

– Особенно с Октябриной.

– Да. Она – мой учитель. Я даю ей свое молодое сильное тело, она мне в ответ – ум, знания, вкус, связи. Деньги, в конце концов, – отважно признался молодой художественный консультант.

– Считаешь, это равный обмен?

Я вырулила на проспект и понеслась на другой край города.

– Так с меня больше нечего взять, – посмеялся не слишком весело Глеб. – Только молодость. Но я стараюсь вести себя честно. Я люблю старушку Октябрину.

Последнюю фразу он произнес тихо, отвернувшись в боковое стекло машины.

– Я живу здесь и сейчас, вчера и завтра не существует, – он снова засмеялся. – Я уже это говорил. Повторяюсь, извини.

Зря мальчик Глебка называл свое жилье квартирой. Берлога, всяко звучало бы точнее.

– Когда не стало твоей бабушки? – спросила я. Глядела в замусоренное, захламленное и заставленное антикварной мебелью пространство.

– Шесть лет назад, – сказал хозяин и поволок мой баул куда-то дальше.

– Тогда-то, наверное, мылись полы в последний раз, – я вздохнула.

Но тапочки из пакета вытащила и переобулась. Дом есть дом.

Най бродил везде, поджав уши, нюхал все и громко чихал.

– Здесь не так все страшно, чем кажется на первый взгляд, – сообщил Глеб. – Дело в том, что, когда мои родители расходились, они продали квартиру, а вещи, которые им стали не нужны, а выбросить жалко, притащили сюда. Ты не знаешь, как надо брататься, Люся?

Я понятия не имела. Комната, куда он поставил мои пожитки, оказалась большой, светлой, с эркером и белоснежной печкой голландкой в синих изразцах. Запах пыли мешался с нагретым паркетным воском и ароматом старины. Я откинула угол простыни, покрывавшей диван, и села.

– Не нравится? – с тревогой спросил парень.

– Я в восторге, – честно ответила я.

– Тогда ты иди и повосторгайся кухней, а я закажу еды и погуглю, как брататься, – распорядился Глеб.

Тут ему позвонила Октябрина, и он сбежал вглубь эркера отчитываться о себе.

Ничего подходящего нам в сети Старов не обнаружил. Доставщик привез еду из Лучшей забегаловки. Я взяла коробочку с кетчупом, стала снимать крышку и неожиданно порезала палец.

– О! – воскликнул Глебка. Схватил узкий помидорный нож и ткнул себя в ладонь.

Алая капля крови немедленно показалась на коже. Он прижал мой порезанный палец к дырочке и торжественно произнес:

– Клянусь быть тебе братом, Люся! И в горе, и в радости, так сказать! Буду защищать тебя и делиться горем, радостью и последними деньгами. Ты почему молчишь? Клянись!

Я закрыла глаза и повторила его слова про защищать и делиться.

– Клянусь! – сказали мы хором и обнялись. Как брат и сестра.

Потом я искала чем перевязать названному брату рану. Он явно перестарался с ножиком, кровь текла и капала.

Вскоре примчалась Октябрина. Желала помочь устроиться в берлоге своего любимого, а заодно убедиться, точно ли мы теперь брат и сестра.

– Это он у Пустопольского идею стырил, – посмеивалась она.

Курила в форточку на кухне, пока я возилась с джезвой и кофе.

– Профессор рассказал на прошедшей неделе, как в юности отбил возлюбленную у лучшего друга. Вот Глебка наслушался и оригинальный вариант развития событий слямзил. Переосмыслил и применил. Талант! Золото, а не мозг!

Октябрина говорила о любовнике с материнской гордостью. Наверное, тоже предпочитала жить здесь и сейчас.

– Знаешь, я до последнего не верила, что ты ушла от Кузнецова. Сама собрала вещи и ушла, – улыбнулась она после паузы.

– Почему? – я ответила на улыбку. – Что толку сидеть и ждать неизбежного? Чтобы увидеть, как Гильдестерн и Розенкранц вынесут мои вещи собственноручно к лифту? Бе!

– Это ты про Рощина с Пономаревым? Неплохо.

Рина кивнула и закурила новую сигарету от старой.

– Ты прости, Люся. Я, по-моему, подставила тебя сегодня.

Она посмотрела на меня с испуганной жалостью.

– То есть? – я удивилась.

– Звонила Калерия. Спрашивала тебя, сказала, что не может дозвониться. Вот я и ляпнула, мол, ты в Склифе потому, что беременная и теряешь сознание за рулем. Я уж потом дотумкала, что зря откровенничала с твоей свекровью.

Я пожала плечами. вездесущая женщина все равно узнает, какая разница от кого и когда.

– Расслабься и забудь, дорогая, – я налила кофе и поставила чашку перед подругой. – Я теперь далеко от ее драгоценного сыночка. Ровно так, как мечталось хорошей женщине.

Октябрина промолчала. Потом перевела тему на единственный предмет, который по-настоящему ее волновал. Ее галерея.

– Твои разъезды с мужьями – это важно, – заявила галеристка и эксперт. – Но это все преходяще. Только искусство вечно. Давай займемся делом.

Она заставила своего золотого мальчика вымыть пол в квартире. Потом мы все вместе притащили и засунули в эркер серьезных размеров письменный стол. И кресла деревянные нашлись из все той же солнечной карельской березы. Полчаса – и малый худсовет галереи уже разложил гаджеты и блокноты на зеленой коже столешницы.

– По сути, я больше всех выиграла от твоего развода, Милка, – хмыкнула Рина, обнимая меня на прощанье во втором часу ночи. – Ты наконец-то всерьез занялась выставкой, а Глебка переехал ко мне.

Я кивнула. На большее сил тупо не осталось. Выпроводив художественную парочку, я закрыла дверь в свое новое жилище с облегчением.

Застелила диван желтоватым бязевым бельем из запасов бабушки Старова и нырнула под ватное одеяло. Най пришел их коридора и беззвучно лег на паркет рядом.

Я машинально полезла проверять почту перед сном. Там в куче разнообразного хлама обнаружилось письмо из адвокатской конторы. Оно пришло еще позавчера, когда я ни сном ни духом не собиралась покидать Серегин дом.

Проект соглашения о разводе. «По обоюдному и охотному желанию». Кривая фраза сразу бросилась в глаза. Как по обоюдному желанию?!

ГЛАВА 15. Рекламные трюки

Мне назначили кучу укрепляющих капельниц. То есть, доктор сначала хотела упечь меня в больницу, но я воспротивилась. Пришлось дать честное слово, что я буду ездить на другой конец города и лечиться. Образовался довольно большой треугольник: стационар, галерея, дом. Не считая разных других ежедневных дорог. Поэтому я наврала Октябрине решительно-уверенно:

– Я встретила маминого знакомого, он нормальный непьющий дядька. Я наняла его водителем.

История у меня вышла вполне правдоподобная. И поскольку во вранье я раньше замечена не была, то мне поверили все, даже Криста. Я честно пыталась найти похожего человека, но пока не везло. Поэтому я носила в кармане контроллер давления. При резких скачках он издавал неприятный зуммер и мелко трясся. Не знаю, сможет ли мне помочь эта штука в случае чего, но одно дело гаджет делал. Он меня успокаивал.

И я выбросила Серегу в бан. Он позвонил мне в первую же ночь. Сильно нетрезвый рассказывал, как безумно любит и скучает. Я потом прорыдала два часа, как ненормальная. Проснулась утром с опухшим лицом, как запойная алкоголичка, увидела два непринятых от Кузнецова и выбросила его номер нафиг.

Да и он сам, когда проспался, наверняка взял себя в руки и больше так не прокалывался. Через пару дней притащились Рощин и Пономарев. Я не хотела впускать их в квартиру.

– Ну, Милочка, ну, дорогая, впусти! – сложив молитвенно руки на груди, умолял Рощин, а Пономарев просовывал ножку в дорогой туфле между дверью и косяком.

– Нет!

– Но от нас ведь потребуют отчет, – ныл Гильденстерн.

– Ты ведь понимаешь, Милочка, какая у нас служба, – улыбался Розенкранц.

– Пошли вон! Я милицию вызову! Хозяину передайте: не пустила, выгнала, дверью хлопнула, – я показала кулак и поднажала на дверь.

Мужики разом отпрянули, кивнули и улыбнулись на прощанье.

Най громким скандальным лаем выражал свое отношение к происходящему.

Поздно вечером, вернувшись из галереи, я почуяла, что в квартире побывали. Все вещи были на месте, и новых не прибавилось. И все равно. Помощники господина советника явно свой отчет сделали. И хорошо, что я Ная взяла с собой. У мужиков вальтеры за пазухой, не дай бог, что.

Я вертелась между капельницами, галереей и остальным миром, как заведенная. Кузнецов хочет развестись по обоюдному согласию? И хрен с ним! Страдать и жевать обиду некогда. Я всегда считала его человеком порядочным, способным поступить по чести. А если я такая дура, что не отличаю «незабудку от дерьма», то так мне и надо.

В субботу Рина и Глеб потащили меня на чужую дачу.

– Надо делать вернисажу прессу, – объявила галеристка, – а тебе пора учиться этому интереснейшему занятию.

– Я думала, мы едем за город дышать воздухом и звать весну, – робко вставила я свои ожидания.

– И это тоже. Заодно сделаешь полезные знакомства. Делать что-то одно, Люся, слишком расточительно по времени, – железно заявила взрослая женщина.

Машина мчалась сквозь коридоры синих и зеленых заборов между участками. Потом показался общественный пруд, и мир раздвинул границы.

Мы очутились на территории когда-то советской дачи, построенной по типу деревенского сруба, надежного и помнящего разные времена.

– Привет, Милка! – помахал мне рукой плечистый блондин. – Сколько лет, сколько зим!

– Ну вот, – сердито заметил Глеб, выгружая из багажника пакеты с едой и напитками, – ты собиралась ее с кем-то знакомить. А наша Люся всегда знает всех.

– Не ревнуй, малыш. А то я тоже начну, – щелкнула его по носу Октябрина и пошла обниматься с хозяевами дачи.

Те легко и с журналистким юмором познакомили меня и Глебку с остальными гостями. С блондином меня знакомить не пришлось. Кстати, он тоже принадлежал к банде глянцевых ребят, о которых переживала хозяйка галереи.

– Юношеская любовь, – пояснила я Старову. Тот непременно желал знать подробности прошлого.

– Как я?

– Нет. Ты моя детская страсть, – я засмеялась чмокнула побратима в нос.

– Я Иванов, – сам подошел к нам блондин. Принес три стакана с горячительным и протянул, улыбаясь.

– Я Старов, – бодро ответил Глеб, – Это моя сестра, чтоб ты понимал. Мы не пьем. Я за рулем, а она беременная. Если ты, писака, в своем сраном блоге насвистишь, мол, видел Октябрину Крашенинникову с внуком на даче у Бенуа, я приду и яйца тебе укорочу.

– Ого! – хмыкнул Иванов. Поставил стаканы на березовый пенек. – Отрезать жизненно важные органы мне обещали и не раз, но, чтобы укоротить! Как же ты хочешь, пацан, чтобы я написал?

– Напиши: с любовником, – гордо разрешил Глеб.

– Как скажите, барин, – усмехнулся блондин.

Старов поднял стакан с пенька. Иванов тоже. Они стукнулись хрусталем и выпили. Дачное пати покатилось своим чередом.

– Ты правда беременная? – спросил меня Иванов.

Устроил пробнячок со мной и своим роскошным Кавасаки в ярко освещенной студии. Его коллега ходила кругами, щелкала фотоаппаратом. Искала свет и позы.

– Правда.

– Так ты все-таки вышла замуж, как мечтала?

Все, кроме меня, приняли на грудь достаточно, чтобы перейти разные грани.

– Да. Отличный у тебя аппарат. Журналисты начали зарабатывать? – я погладила безупречное крыло мотоцикла.

– Это мне повезло, – скромно ответил старинный приятель, – а ты по-прежнему веришь только в папиков? Молодые бойцы тебя не интересуют?

– Ты помнишь наш старый разговор?

Что-то такое между нами было, я смутно помнила. Мой бывший всегда обожал задавать вопросы. Журналюга. Пока я раздумывала над бегом времени, Иванов подошел и обнял:

– Я все помню, что было между нами. Только тогда ты была маленькой веселой птичкой с растрепанными перышками. А теперь не то…

И он нахально поцеловал меня в угол рта.

– Оставь при себе свои наблюдения, – я оттолкнула от себя чужие руки. – Я замужем.

– А я слышал, что настолько удачно, что уже разводишься, – усмехнулся мужчина. Руки убрал, но стоял слишком близко.

– Я беременная, – я шутливо постучала его по лбу.

– Ну и что? Мне это не мешает, – Иванов упрямо улыбался.

Я слезла с мотоцикла и развела ладошки в стороны:

– Тогда я ничем не могу тебе помочь.

Он протянул руку и поправил прядь, выбившуюся из косы, мне за ухо.

– Тогда давай займемся статьей.

– Давно пора, – неожиданно подала голос фотограф, о которой забыли.

ГЛАВА 16. Конец февраля

– Как ты спишь? – спросила меня Криста.

Мы гуляли в парке воскресным утром. Близилась масленица. Февральское небо, еще бледно-синее, как у Саврасова в школьном учебнике, уже вовсю намекало на близкую весну.

– У тебя красные глаза, – предупредила подруга мое намерение соврать.

– Плохо сплю. Плохо. Часто просыпаюсь. Мне страшно одной. Спасибо, Най меня спасает, – я призналась.

Подруга кивнула. Отвинтила стальную крышечку от плоской фляжки и глотнула. В холодном феврале пахнуло армянским. Кристина жестом предложила мне. Я выставила руку. Не хочу.

– Сидоров свалил назад к жене. Вчера вечером напялил новый свитер, который я ему купила и сделал ноги. «Прости, я без них не могу». Без нас он может. А без них никак. Поздравь меня, дорогая, я в сто первый раз дура. Почему так?

– Сколько там у него детей? – спросила я для поддержания разговора.

– Двое. И теща любимая. Я понимаю, что ты хочешь сказать, Мила. Там у него четверо, а здесь только двое. Простая математика. Что ж так, сердце-то щемит…

Криста глотнула сосудорасширяющего напитка. Сказала про мужиков правильные соленые слова.

Мальчики с визгом катались на ледяной горке. Та, отполированная десятками детских санок, ледянок и поп, сверкала на солнце подобно хрусталю. Я помчалась к большой толпе ребят на самом верху. Мы выстроились паровозиком и на счет «три» хлопнулись на пятые точки и понеслись вниз.

– Ты с ума сошла! – набросилась на меня Криста, выхватывая из веселой кучи-малы у подножья спуска. – Ты обязана себя беречь, дурочка! Ты больше не одна!

– Ты сама всегда говорила, что беременность не болезнь, а нормальное состояние женщины, – я засмеялась.

– Нельзя быть безответственной! И ничего смешного тут нет, – сердито ответила подруга. Велела всем отряхиваться и двигать следом за ней в кафе.

Най выполнил приказание со всем тщанием. У меня и мальчиков мокрый снег обнаружился даже в трусах.

Шумной компанией мы засели в небольшом кафе на краю парка. Развесили куртки и шапки по батареям и принялись обсуждать меню. Най скромно залег под мой стул и постарался быть как можно незаметнее.

– Привет, Милка! Сколько лет, сколько зим!

Я подняла голову от карты блюд. Кузнецов-младший, непривычно похудевший и коротко стриженный, улыбался в двух шагах.

– Мы не виделись с прошлого года, солнце. Я страшно рад тебя видеть! Можно я присяду?

Изумленная тем, что вечно нахальный Кузнец спрашивает разрешения, я кивнула. Он продолжал удивлять. Тут же вспомнил Кристу и ее сыновей, хотя видел их от силы раза два и несколько лет назад. В обычном своем состоянии Кузнецов не напряг бы себя ни единой клеткой. А тут приветы и болтовня, насколько пацаны подросли.

– Ты с реабилитации только что слез? – спросила я, недолго думая.

– Ага. Вчера вернулся. Я завязал, – ответил бывший любовник, свободно держа мой внимательный взгляд. – Можно мне пообедать с вами?

И он посмотрел на Кристину, как потерявшийся щенок. Та, естественно, разрешила.

Через несколько минут всем принесли винегрет и котлеты с гречневой кашей. Сын господина советника лопал счастливо, как простой смертный.

– Ты почему башку побрил, Кузнецов? – поинтересовалась Криста.

– Поспорил с одним хорошим человеком и проиграл, – признался после короткой паузы Серега.

– Так ты теперь играман? – усмехнулась грубоватая моя подруга.

Про послужной список младшего Кузнецова в моей жизни она знала лучше всех.

Серега улыбнулся и ничего не ответил. Ел пирожные «картошка» и пил кофе с молоком вместе с мальчиками. Потом заплатил за всех легко и непринужденно в своей давней манере. Криста самую малость оттаяла.

Куртки высохли и шапки. Мальчики клевали носом в жестких неудобных креслах. Мы побрели, не торопясь, к машине. Чтобы дети проснулись, Криста затеяла петь песни. Со слухом дело у нее обстояло неважно, и Най время от времени жалобно скулил.

– Ты ушла от отца? Почему? – негромко начал Кузнецов, ведя меня под руку позади хористов.

– Он подал на развод, – я не видела повода скрывать.

– Вот дурак! – в сердцах воскликнул парень. – Старый дурак! Зачем?

– Ты меня спрашиваешь? – я насмешливо стукнула варежкой его по губам. – Кто, как не ты, приложил руку к его решению? Хватит строить из себя святую невинность, Кузнец! Ты обещал показать ему наши игры на двоих-троих и так далее? Показал? Молодец! Зачем тебе это было нужно? Просто так? От общей подлости натуры?

Сергей остановился. Снял шапку, почесал в затылке. Надел шапку. Поглядел на меня жалобно:

– Я тогда вел себя, как последняя сволочь, Милка. Но я отцу ничего не показывал, ей-богу. Никаких фоток и видео.

– Да ты сам не помнишь, что творил.

Я снова посмотрела на него насмешливо. Серые глаза в прямых черных ресницах глядели отчаянно-виновато. Похож он на отца, очень. Я засунула руки в карманы куртки и пошла вперед.

– Прости. Прости меня, солнце.

Он хотел снова уцепиться за мой локоть. Но я отступила на шаг.

– Я на тебя не сержусь, Кузнецов. Я знаю, что ты, если захочешь, справишься со всем в своей жизни. Я в тебя верю. Но умоляю!

Я сделала еще один шаг прочь.

– Я тебя умоляю: можно без меня! Прощай.

Я побежала догонять своих. Хватит с меня Кузнецовых.