Текст книги "Остров русалок"

Автор книги: Лиза Си

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Станкевич молчал, по-прежнему очень странно на меня глядя. Даже не могу понять его эмоции, каша какая-то. В покер я бы с ним точно играть не сел, вообще непонятно ничего, просто не прочитать его. Как будто настройка радиоприемника взбесилась, сплошное шипение и мельтешение нескольких голосов накладываются.

Ладно, надо закачивать уже.

— В общем, под роль жениха не подхожу, так что обсуждать эту тему не вижу смысла. У меня нет положения в обществе, у меня нет грамотности в управлении большими потоками денег, кроме того мне это неинтересно. Теперь я могу идти?

— Тебе неинтересна Алиса?

— Речь сейчас была об управлении большими потоками денег. Это мне не интересно.

— А она совсем тебе не нравится, правильно понимаю?

Ну вот опять почем за рыбу деньги. «Дядь, ну хорош, прекращай!» — захотелось уже мне повысить голос. Но я сдержался.

— Ваша дочь красивая и умная девушка, но нравится она мне или нет, еще раз: не имеет отношение к делу.

— Она в тебя влюблена без ума.

— Это пройдет, — успокаивающим тоном, как доктор на приеме, произнес я. — Если является проблемой, отправьте ее на несколько месяцев куда-нибудь подальше, а еще лучше — волонтером в госпиталь или приют для животных.

— Это все, что ты можешь сказать?

Господи, какой же он тупорогий. Просто никак его не пробьешь: похоже, у него лобовая броня плавно переходит в затылочную кость, как Артур Волков из логистики любил говорить, когда кто-то жестко тупить начинал. Единственный нормальный человек в том вертепе различных совещаний, которые я имел счастье посещать в прошлом мире во время своей недолгой карьеры. Он еще много такого хлесткого говорил, я за ним иногда даже записывал.

Генрих Станкевич между тем продолжал смотреть на меня с вопросом ожидания. Наверное, лучше бы мне было сейчас промолчать. Но все же — на волне хорошего настроения от трехсот тысяч на благотворительность (легко пришли легко ушли) и от удивления его непробиваемостью я не удержался.

— Знаете, когда я спасал жизнь вашей дочери, совершенно не думал о том, чья она дочь. Я даже этого не знал. А если бы знал, тоже не думал бы. Более того, вытаскивая ее из воды я совершенно не думал о том, что она в отношении меня вела себя крайне невоспитанно и невежливо…

Вот почти не соврал — там ведь такие сиськи были, что я в тот момент на них немного отвлекся даже несмотря на надвигающийся на нас вал цунами.

— …и сейчас, видя величину и размер вашей оценки жизни и спокойствия своей дочери, хочу сказать: я просто сделал то, что сделал бы каждый на моем месте. Не стоит таких огромных благодарности. Теперь все, я могу идти?

— Пшел вон, — с гримасой отвращения махнул рукой Станкевич.

Вот тут-то у меня планка моей девиантной, частично демонической сущности и упала. Причем одномоментно — буквально краткий миг повело морозцем по плечам, и в груди уже возник ком обжигающе-холодной ярости.

— С зеркалом так общайся, дегенерат.

— Что? — свистящим шепотом выдал ошарашенный Станкевич.

— Что слышал. Вежливости для начала возьми пару уроков, прежде чем к людям из норы вылезать, животное ты тупое.

— Ты что сейчас сказал, молокосос? — загремел голосом Станкевич, поднимаясь из-за стола и буквально нависая надо мной.

На других, наверное, это действовало.

— Ты глуховат или туповат? — вопреки его ожиданиям, я сделал мягкий шаг вперед.

Говорил я негромко, спокойным тоном. Но, видимо (это я краем обычного сознания отметил), Станкевич что-то увидел в моем взгляде, интуитивно почувствовал опасность. А опасность была, реальная — я ведь сейчас уже не совсем человек, демоническая сущность в моменте берет вверх; мне сейчас убить его как кашлянуть, я собой вообще не владею.

Станкевич инстинктивно почувствовал опасность, но недооценил свои предчувствия — у него, как понимаю, тоже сейчас в груди клокотала ярость, только горячая, а не ледяная как у меня.

— Сученок, я тебе сейчас колено прострелю и посмотрим, как ты запоешь…

Интуиция опасности подвигла этого дурака только на то, чтобы повысить градус угрозы. Частично подтверждая слова делом, Станкевич даже демонстративно выдвинул ящик стола.

Был там пистолет действительно, или просто пугает, проверять я не стал — сделал длинный скользящий шаг вперед, и что было сил ударил подошвой в край столешницы. Стол от удара проехался назад около метра, ударил Станкевича в район бедер и заставил его отшатнуться. Я уже — прыжком, запрыгнул на стол, схватил Станкевича за волосы высокой набриолиненной прически, и спрыгнул обратно со стола задом и назад, рывком потянув голову за собой.

«Второго секретаря московского обкома головой об стол, безо всякой вежливости и такта», — подсказал в этот момент внутренний голос.

Нос Станкевича встретился со столешницей с неприятным звуком. Он заорал, выпрямляясь — волосы его я уже отпустил, отбросив вырванный клок. Станкевич ревел от боли и ярости, замахал руками, а я схватился за край стола и могучим рывком подбросил его, опрокидывая. Станкевич снова получил столешницей по лицу и отшатнулся. Он запнулся о ковер каблуком, заваливаясь назад — и с глухим стуком, с размаха падения вошел затылком в стекло панорамного окна. Стекло оказалось крепким, не разбилось. По нему Станкевич и сполз вниз — не потеряв сознание, но явно потеряв ориентацию.

«Нет-нет-нет, стой!» — это уже мой голос разума истошно закричал, обращаясь к самому себе. Было отчего кричать — проходя мимо опрокинутого стола с пола я подхватил бронзовую статуэтку красивой девы, перехватывая ее за голову на манер булавы — с боевой частью в виде тяжелого основания.

Жить Станкевичу оставались считанные секунды. Я сопротивлялся демонической сущности как мог, но у меня просто не получалось взять свои действия под контроль. Пока не получалось — я почувствовал, что бездушный холод отступает, еще немного и…

— Пожалуйста, не надо! — раздался за спиной девичий голос.

Обернулся я резко, готовясь атаковать. И увидел Алису — девушка стояла прислонившись спиной к дальней стене, закрывая лицо руками.

Вот почему Станкевич так себя вел. Алиса все это время находилась здесь, слушала нашу беседу. Слушала, а не наблюдала — взгляд бы я почувствовал; зато чувствовал какое-то иное внимание, вот это и не давало мне покоя.

Это оказывается не у Станкевича такой тяжелый взгляд и раздрай эмоций, это просто не только мы с ним в кабинете были. И понятны теперь вопросы его вроде на первый взгляд такие тупые и повторяющиеся. Все потому, что ответы на них предназначались не для него совсем.

Как просто.

После прозвучавшего только что возгласа Алисы ледяная жажда убийства меня практически отпустила. Но обжигающий холод ярости из груди еще не ушел, поэтому, чтобы не доводить до греха, я швырнул бронзовую статуэтку прямо в голову портрета на стене. Четко попал, аж в стене вмятина появилась заметная, на все лицо — только лавровый венок теперь четко виден остался.

Желание убивать как рукой сняло, а от осознания того, что могло только что произойти, окатило волной жара.

— Прошу понять и простить. Был напуган, — поднял я открытые ладони обращаясь к Алисе. Какой у меня удивительно ровный и спокойный голос.

Глянул на пытающегося подняться Станкевича, на перевернутый стол — он лежит ножками вверх, и, если там все же есть пистолет в ящике, быстро его не достать. Ладно, здесь уже ничего не исправишь, последняя подача с ноги в голову второму секретарю московского обкома тоже, наверное, будет лишней, так что пора сваливать отсюда.

— До свидания, — вежливо попрощался я с ворочающимся на полу хозяином кабинета и направился к выходу. Девушка Алиса в этот момент отлипла от стены — а вот теперь вижу там рядом ширму, за которой она стояла.

Алиса быстрым шагом направилась в мою сторону. Лицо все в дорожках слез, но вид сосредоточенный. Я притормозил чуть, думая что она собралась мне что-то высказать, но Алиса просто пошла рядом, вместе со мной направляясь в сторону выхода.

— Алиса! — прохрипел от стены Станкевич, пытаясь подняться.

— Пошел ты! — пронзительно, едва не срываясь в истерику, крикнула Алиса у самой двери. — Ты мне не отец!

Я только вздохнул мысленно. Вот что бывает, когда не воспитываешь своих детей — они просто перестают быть твоими.

Крикнула Алиса, кстати, как раз в тот самый момент, когда я открывал дверь. Охранник Станкевича, да и Семенович столь неожиданному появлению девушки серьезно удивились. Они и так были взбудоражены шумом из кабинета, по виду обоих заметно.

— Семеныч, у нас большие проблемы, — буднично сообщил я.

— Руки назад, — Семенович в момент нашего с Алисой появления уже держал пистолет, направив его на охранника. Вжикнули пластиковые браслеты на запястьях и щиколотках — пара секунд, и охранник Генриха Станкевича остался сидеть на диване.

— Ничего личного, дружище, — похлопал его по плечу Семенович.

После этого посмотрел на меня крайне выразительно — вот в его взгляде, в отличие от бездны в глазах Станкевича, я прекрасно увидел легко читаемые эмоции, а также невысказанные матерные конструкции. После столь короткого и мимолетного, но выразительного обмена взглядами мы быстрым шагом направились к выходу из квартиры.

Алиса, шмыгая носом и вытирая льющиеся градом слезы, шла с нами. Что с ней делать теперь, ума не приложу. Впрочем, это не самая главная сейчас проблема. Вопрос стоит, что вообще теперь делать — о чем Семенович, когда мы, игнорируя лифт сбежали по лестнице и погрузились в машину, спросил чуть-чуть иными словами.

Алиса в машину села вместе с нами. Вроде как-то странно, что девушка едет с нами (зачем?), а вроде и не прогнать ее, оставляя наедине со случившейся семейной катастрофой.

Наша машина резво тронулась с места и проскочив по дворовым проездам повернула налево, на широкую улицу. Как называется не знаю, но для меня улица особенная и узнаваемая — в моем мире именно здесь разворачивались одни из основных событий путча девяносто первого года. Основные уличные события, конечно же, а не предшествующие им кабинетные. В окно машины я увидел Белый дом, чуть погодя мы выскочили на Новоарбатский мост. По этим улицам я гулял и в моем мире, и в этом, когда недавно Москву посещал.

Это все я обдумывал и глазел я по сторонам потому, что все в машине молчали. Я сначала недоумевал, почему Семенович ничего не говорит, ничего у меня не спрашивая, но очень быстро понял причину: ехать оказалось всего несколько минут.

После того как мы перескочили через Москву-реку и съехали с моста, машина сразу же повернула к гостинице «Украина» — еще одной «сталинской высотке». Заехали во двор под шлагбаум, подъехали к служебному входу.

Быстрым шагом прошли, почти пробежали через холл, поднялись на двадцать девятый этаж. Здесь, в просторном номере, нас уже ждал Родионов. Неожиданно, он же вроде улетел. Похоже или планы поменялись, или кто-то меня, мягко говоря, слегка обманул.

Родионов явно был сориентирован примерно о произошедшем, потому что мерил шагами гостиную номера и когда мы вошли, взглядом и жестом показал всем рассаживаться.

— Рассказывай, — обратился он ко мне.

Глава 23

Генрих Станкевич сидел, откинувшись глубоко в кресле. На лице он держал гипотермический пакет холодного компресса. Когда щелкнул замок и открылась дверь, он чуть повернул голову, посмотрев кто пришел, после чего принял прежнее положение.

— Если в деревне ночью выйти из танцевального клуба и посмотреть на звезды, из носа перестает идти кровь, — вместо приветствия произнес Родионов, после того как закрыл за собой дверь.

Станкевич отвечать не стал. Он больше не шевелился, так и продолжая сидеть запрокинув голову. Родионов прошел по кабинету направляясь ко столу, но задержался на середине пути — зацепившись взглядом за ростовой портрет Станкевича в античной тоге, на котором на месте головы была заметна глубокая вмятина.

— Серьезно, — прокомментировал Родионов увиденное. — Наконец-то кто-то это сделал, — добавил он немного погодя.

Генрих Станкевич чуть повернул голову, глядя как Родионов рассматривает испорченную картину, но снова комментировать ничего не стал. Родионов же опять хмыкнул, отвел взгляд от портрета и прошел ко столу.

— Нос не сломан?

Ответа вслух не последовало, только неоднозначное движение плеч.

— Зубы целы?

— Да, — ответил Станкевич, выпрямляясь и убирая от лица пакет компресса.

— У-у-у… — прокомментировал зрелище Родионов. — Споткнулся, Генрих?

— Не смешно.

— А это и не шутка. Генрих, твоя задача была до ужаса банальной и элементарной: сыграть эталонного мудака. Это совсем несложно — тебе всего лишь надо было быть самим собой. Переигрывать совершенно не было нужды.

Отвечать сразу Станкевич не стал. Дернул уголком губ, вновь поднял пакет компресса, прислонил к лицу и откинулся на спинке кресла.

— Ты пришел надо мной издеваться? — не глядя на Родионова глухо поинтересовался он.

— Нет, я пришел удостовериться, что ты жив-здоров, а также сделать вид что договариваюсь с тобой о решении вопроса. Сглаживаю, так скажем, твой конфликт с моим подопечным. Как он тебе, кстати?

В ответ Станкевич только выругался глухим голосом.

— Я знал, что понравится, — улыбнулся Родионов. Взгляд его, впрочем, оставался при этом холодным как лед.

— Он совершенно безразлично относится к Алисе.

— В числе прочего поэтому она и потеряла голову. Не волнуйся, я решу вопрос.

— Дима, я не уверен, что это сработает.

— Генрих. В отличие от тебя, я отвечаю за свои слова и выполняю свои обещания. И я тебе гарантирую, что когда ты умрешь, я смогу сохранить для твоей дочери твои накопленные капиталы, большую их часть которую не конфискуют, а также уберечь твою дочь от мести семьи Черной.

— С помощью этого…

Дальше последовала негромкая, но емко характеризующая Максима Царева тирада.

— Да, с помощью этого крайне способного молодого человека. Не забывай, что он уже один раз спас ее, не проплыв мимо, не сможет бросить и во второй раз. Мы его давным-давно просчитали, и я тебе гарантирую, что все будет хорошо. Не обещаю, что он в нее влюбится, женится и у них будет мал-мала детишек, но как минимум он поможет ей сохранить твое наследство, статус и обеспечить защиту. Тебе для этого всего лишь надо будет вовремя пустить себе пулю в голову. Или ты собрался в окно прыгать? Я к тому, что если так, то прыгай пожалуйста на чистую улицу, чтобы никому на машину не приземлиться, ты и так проблем в этой жизни достаточно создал, скольким жизнь испортил.

— Ты сейчас специально так жестоко себя ведешь? Отыгрываешься на мне?

— А ты всю свою жизнь специально себя как конченый ведешь? Отыгрываешься на других людях? Генрих, вот с кем с кем, а с тобой миндальничать я бы в последнюю очередь стал.

— Ты зачем сейчас пришел?

— Я же тебе уже сказал. Сделать вид что договариваюсь с тобой. Ну и, конечно, не в последнюю очередь проверить, что наш договор в силе. Терпеть ненавижу мартышкин труд, знаешь ли. Так что, если ты решил спрыгнуть не из окна, а с наших договоренностей, сообщи заранее.

— У меня к тебе будет просьба.

— Какая?

— Дим, можно я не сам?

— Что не сам?

— Не издевайся, ты все прекрасно понял. Можно оформить как несчастный случай? На охоте, например.

— Генрих, ты вертишься как уж на сковородке! — даже удивился Родионов. — Не-не-не, прости, у меня легиона душегубов нет. А даже если бы и были… Знаешь, всегда должен быть не только пример лучшего из лучших, но и эталонный образец того, кем не надо быть. Когда ты пустишь себе пулю в голову, в узких кругах это будут весьма широко обсуждать, а грамотные люди сделают грамотные выводы. Так что давай сам, все сам, друг дорогой.

— Сколько у меня времени?

— Все также, еще несколько месяцев я могу попридержать прокурорских. Но это не просто, там парни борзые, уже когтями землю цепляют, готовы тебя рвать начать на британский флаг. Я поэтому спрашиваю еще раз: у нас все в силе?

— Да, — ответил Генрих после небольшой паузы.

— Генрих. Друг. Я слышу некоторую неуверенность в твоем голосе. Скажи честно, ты настроен меня обмануть?

Вместо обмануть Родионов использовал иное слово, гораздо более емкое по звучанию.

— Нет, — сдавленно ответил Станкевич.

— Понимаю, — покивал Родионов. — Понимаю… Генрих, ты сейчас все еще ищешь пути спрыгнуть с поезда? Ты еще не понял, что таких путей у тебя просто нет? Ты серьезно намереваешься меня обмануть?

— Нет, ты не так понял.

— Я все так понял, друг. Это ты ничего до сих пор так и не понял своей тупой головой! Ты либо можешь купить своей дочери достойную жизнь, получив забвение и даже похороны с воинскими почестями, либо же окажешься в позорной яме навсегда, отправившись зону топтать и мундиры для родной милиции шить остаток жизни. Мне даже ничего не нужно будет делать, тебя не преминут смешать с грязью все те, кто не забыл как ты вел себя, когда была возможность показать свое истинное лицо. Отыграются на тебе, и на твоей дочери. Тебе напомнить хотя бы пару фамилий?

— Я все понял, Дим. Я обещаю, что сделаю как договорились.

Родионов долгим взглядом посмотрел на отнявшего от лица пакет со льдом Генриха, после чего кивнул.

— Вот и отлично. Не хворай.

Родионов поднялся. Посмотрев еще раз на вмятину на месте лица у портрета, он покачал головой, после чего не прощаясь и не оборачиваясь направился к выходу из кабинета.

— Генрих? — обернулся он от самой двери.

— Да?

— Ты название благотворительного фонда запомнил?

— Что?

— Генрих, ты реально придурок или сейчас притворяешься?

— Справедливое что-то.

— «Справедливая помощь»

— Да, запомнил.

— Выполняй. Хоть что-то хорошее в своей жизни сделаешь, — с этими словами Родионов закрыл за собой дверь.

Станкевич убрал подтаявший, но еще холодный пакет от лица и долго смотрел Родионову вслед. Несколько минут, не меньше, после чего открыл ящик стола. Таким же долгим взглядом он посмотрел на свой наградной пистолет, потом резко захлопнул ящик и снова откинулся в кресле, вновь прислонив к лицу холодный компресс.

По лицу второго секретаря московского обкома от подтаявшего пакета стекали капли воды. И слезы.

Глава 24

Еще буквально минуту назад все было просто великолепно.

Вчера вечером Родионов довольно быстро решил вопрос со Станкевичем, так что никакого продолжения история с избиением, удивительное дело, второго секретаря московского обкома не получила.

Сегодня утром я попрощался с Алисой. Нормально попрощался, да и общались мы с ней вчера вечером нормально, даже пару серий нового сериальчика вместе посмотрели. Девушка притихла, характер и воспитание свое не показывала, даже улыбалась иногда немного застенчиво. Увидит кто ее в таком состоянии, до сей поры незнакомый, может даже подумать, что хорошая девушка.

С первыми лучами солнца Алиса покинула гостиницу — Родионов отправил ее на ведомственную дачу, обещав через неделю свозить и помирить с отцом. Время до обеда забрало ленивое ничегонеделание, два завтрака и подготовительные хлопоты, но сейчас я уже был готов к выходу из отеля — надев привезенную парадную форму, наводил последний лоск перед зеркалом.

Сегодня меня ждали в посольстве Конфедерации, чтобы возвести в статус кавалера ордена «Легион Почета» — вручаемого за выдающиеся заслуги. Орден мне полагался четвертой степени — статуса «легионер», предусмотренного для награждения младших чинов, но зато с литерой «V», подразумевающей проявленную в боевой обстановке отвагу.

Красавчик я, конечно — парадную форму до этого момента надевал всего один раз, больше поводов не было. Сейчас же, когда к знакам отличия на правой стороне груди добавились планки государственных наград — медали «За Отвагу» и орден Богдана Хмельницкого четвертой степени, так и вовсе отлично выгляжу.

Горжусь собой.

Даже прямо сейчас, несмотря на накатывающую как девятый вал новую проблему, краем глаза смотрел на себя в зеркало и не мог об этом не думать. «Вид имел лихой и придурковатый», — подсказал внутренний голос, после чего я полностью вернулся в реальность и перестроился на рабочий лад.

Снова посмотрел в глаза недавно ворвавшемуся в комнату Семеновичу, и наконец убрал руку от заломленного берета, который только что поправлял, выверяя положение кокарды.

Так, что он только что спросил. Что я знаю о мобилизационных мероприятиях и порядке их проведения в Российской Федерации? О, это прекрасная история. Если глядя на себя в зеркало в парадной форме я невольно гордился собой, то проходя Курс молодого бойца, вникая в действующую в этом мире мобилизационную систему, я гордился страной.

Три месяца обязательной службы, девяносто дней — каждому, чтобы никто не ушел обиженный. Если служба проходила в гвардейских частях или подразделениях штата «А» — частях постоянной готовности и быстрого реагирования, то каждый год на протяжении следующих пяти лет проходили обязательные сборы по три недели, с назначением в штат кадрированной части. Три недели в год, еще сто пять дней к первым трем месяцам. Военнослужащий первой очереди готовности, так это называлось — в запас после КМБ не отправляли.

Были те, кто привлекался на сборы не следующие пять лет, а шесть и более, но — раз в два года. Как в этом случае происходит и сколько дней проходят сборы, не знаю — не узнавал; я служил в Арктической бригаде постоянной готовности, еще и получил после КМБ направление на офицерские курсы. Которые, кстати — в случае их окончания, подразумевали оплату высшего образования от государства.

Государство вообще всем тем, кто оставался неподалеку от вооруженных сил, серьезно помогало. Первая сторона вопроса — идеологическая, она же по факту практическая: без службы в вооруженных силах просто невозможно было занять сколь-нибудь серьезную должность на госслужбе, да и в обществе приходилось выглядеть белой вороной. Вторая основная сторона вопроса — экономическая. Слишком много преференций давали вооруженные силы — от приличного денежного довольствия, до налоговых льгот и той же оплаты высшего образования.

В общем, в результате проведенной на исходе девяностых годов двадцатого века реформы, крайне тесно интегрировав общество с армией, государство теперь имело возможность в краткие сроки развернуть вооруженные силы приводя их к штатам военного времени. Причем сделав это не в авральном режиме, а во вполне рабочем порядке — потому что мобилизационные процессы из-за постоянных пусть коротких, но массовых сборов работали как часы. Иногда работали армейским способом, конечно, но всегда работали в рамках отлаженной системы, исключающей необходимость личного подвига.

Это я все к чему — за мной только что пришли. По-взрослому пришли: вокруг гостиницы все выезды перекрыты массивными внедорожниками с красными полосами военной комендатуры, не меньше полутора десятка машин, и сразу два автобуса. Думаю, несколько сотен человек собралось, чтобы вручить мне повестку.

Сильный ход. И бежать некуда, никто меня уже от возвращения в армию не спасет. Даже санитарный вертолет не прилетит, как недавно в Сестрорецке — недавно слышал гул винтов, над гостиницей две машины сразу кружат, с крыши забрать меня не дадут.

Все предусмотрено.

Всех людей Семеновича, что были снизу у лифтов, или уже, или вот-вот просто сомнут массой, так что совсем скоро комендачи окажутся у нас наверху. Об этом только что Семенович мне и рассказал, сразу после вопроса о мобилизации.

Похоже, закончилась моя карьера в Федеральной Службе Безопасности, так и не успев начаться. Жалко, жалко. Учебная часть Береговой охраны в Ки-Уэст, во Флориде, проекция и пригляд Родионова — я уже настроился на комфортное пребывание в ожидании прорыва демонов, причем ожидание неподалеку от места действия грядущего.

Сейчас же, когда меня заберут по повестке и отправят… куда? В том-то и дело. Понятно, что задача моя скорее всего будет примерно та же, что и под эгидой у ФСБ, но вот надеяться на удовлетворительное свое положение — как здесь и сейчас, да и за последние недели, уверенно я не могу. Сопротивляться же призыву сейчас — это как бежать по путям навстречу локомотиву и кричать: «Я тебя задавлю».

— Лбами с парнями вы стукаться не собираетесь? — на всякий случай спросил я, взглядом показав вниз.

— Не можем. Они сейчас полностью в своем праве, ты же в списках части.

— Но? — уловил я интонацию в словах Семеновича.

— Но ты еще не получил повестку.

Я выразительно на Семеновича посмотрел. Мнется он как-то, явно волнуется и даже усы теребит — никогда он этого не делал, первый раз вижу.

— Я не могу тебе приказать, но…

— Что?

— Есть вариант.

— Какой?

— Опасный вариант. Я могу дать тебе парашют.

Арктическая бригада, в которой я служил, является частью Береговых войск, но мы проходили и воздушно-десантную подготовку, Семенович об этом знал. Но прыгать из этого здания, высотой едва метров двести…

— Прыжок с принудительным раскрытием, я ассистирую, купол тебе вытяну. Со смотровой площадки по прямой, к речке.

— Семеныч, ты серьезно? У тебя здесь есть парашют?

— Макс, это двадцать девятый этаж, номер иногда используется как конспиративная явка. Конечно здесь есть парашют.

— Зачем на конспиративной явке парашют?

Своими вопросами я пытался отсрочить принятие решения. Хотя чего тут отсрачивать — я уже решил, просто боюсь пока себе в этом признаться.

— На всякий случай, как зачем? — между тем пожал плечами Семенович.

Хотел было я ему напомнить о том, что в торговом представительстве в Новом Орлеане были пулеметы, но не было гранат и ПНВ. Не стал, промолчал.

— Если ты готов сейчас спрыгнуть с повестки, то самолет будет ждать тебя в Шереметьево или во Внуково, куда доберешься.

— Подъезды к аэропортам же перекроют.

— Да, перекроют, — задумался Семенович, так и продолжая теребить усы. Но вдруг вскинулся: — Знаешь, что? А давай в посольство Никарагуа. Здесь рядом, у Круглого дома на Довженко, его любой таксист знает.

— В посольство Никарагуа? — выделил я интонацией название страны.

— У конфедератов тебя ждут наверняка, с кавалерией.

Ну да, точно.

— Ясно. Давай парашют.

— Систему знаешь?

— Рассказывай.

— Пошли, по пути расскажу.

— Куда пошли?

— На выход, пошли-пошли, — показал мне на дверь Семенович. Сам он уже подбежал и распахнул один из шкафов, откуда достал яркий небольшой ранец, по виду рюкзак спортивный. Выбежали из номера, сразу же столкнулись с одним из людей Семеновича. Никифоров его фамилия, еще по торгпредству в Новом Орлеане помню.

— Мы вырубили лифты, но…

— Понял Леха, понял, — махнул рукой Семенович.

Пробежав по коридору мы с ним, перепрыгивая ступеньки, поднялись на несколько этажей вверх по лестнице, едва не снеся по пути небольшую замешкавшуюся компанию. Сегодня весенний погожий денек, светит солнце — и на открытой к посещению площадке тридцать третьего этажа много народа, да и ресторан работает.

Не выходя с лестницы на смотровую площадку, я снял берет, надел ранец с парашютом, затянул и проверил все ремни под приглядом Семеновича. После этого он уже сам подтянул мне грудную перемычку, дернул ремни ножных обхватов, проверяя натяжение.

— Что-то мне надо знать? — спросил я у него.

— Парашют я тебе принудительно выдерну. Петли управления красного цвета, не ошибешься. Лети прямо, при приземлении ноги вместе держать не обязательно, в перекат сразу не уходи, это не купол, а крыло, в разы более управляемое, разницу сам поймешь. На набережной как можно скорее лови такси, тебе в посольство Никарагуа. Все.

— Погнали.

Выскочили с лестницы на смотровую площадку, осмотрелись по сторонам. Здесь стеклянное ограждение в половину человеческого роста, прыгать с такого никак — только если как через барьер. Поэтому уже через пару секунд мы пододвинули к ограждению несколько пустых столов.

В ресторане были люди, многие уже вставали, смотрели на нашу суету с удивлением. Бежал в нашу сторону официант, но на него мы не обращали внимания. Заскочили на столы, я подошел к самому краю. Под ногами — светло-зеленый парк, чуть дальше изгибающаяся набережная Тараса Шевченко, по которой едут немногочисленные машины. Гул винтов слышен, но машин не видно — с другой стороны здания сейчас.

Солнышко светит горячо, по-весеннему, какой прелестный день. Но ветерок свежий, сейчас с порывом даже стылый — я поежился.

— Готов?

— Готов.

— Пошел.

Разбежался в три шага по белоснежной скатерти и прыгнул. Нога в последний момент проскользнула по поехавшей скатерти стола, оттолкнулся неудачно — прямо чтоб красивый полет, с раскинутыми в сторону руками в прыжке веры, не получился.

Вытягивающей стропой меня еще отклонило чуть назад, после купол вырвался на свободу закрывая небо, плечи сильно дернуло, замелькали стропы и яркая желтая ткань купола-крыла. Я зацепился взглядом за петли управления — красные, яркие, как Семенович и обещал. Но тут понял, что у меня перекрутило стропы, и я падаю неуправляемо.

Несколько неприятных мгновений — в моменте длящихся отдельную вечность, после чего стропы раскрутило, при этом меня разворачивая. Вот только теперь я летел совсем не прямо — не по плану в сторону сквера и дальше к набережной за которой возвышается Белый дом. Меня развернуло, и сейчас по пологой дуге я снижался в обратную сторону. Не прямо к фасаду гостиницы, чуть вбок — в стену примыкающего к высотке гостиницы десятиэтажной пристройки крыла здания.

— Воу-воу-воу!

Обхватил петли управления сверху, даже не успев просунуть в них руки, потянул, меняя направление полета.

Угол здания я практически миллиметрами облизал, но купол при этом задел за стену дома, слегка заворачиваясь. Скорость спуска (падения) увеличилась, мелькнули мимо деревья вдоль Кутузовского проспекта, за ветви одного из которых парашют и зацепился. Меня рвануло за плечи, останавливая полет, мелькнули в поле зрения земля, небо, купол, ветки и машины на Кутузовском; совсем рядом тротуар еще заметил, люди по нему идут.