Текст книги "Остров русалок"

Автор книги: Лиза Си

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Глава 20

Заснуть не успел — только улегся, едва слышно щелкнул замок и дверь чуть-чуть приоткрылась.

— Максим, это я, — услышал я негромкий голос Жанны.

Молодец, с пониманием — помнит, что пистолет у меня есть. Держит в уме ситуацию, что вдруг я заснул уже и сейчас могу пальнуть в нее с перепугу. Только после предупреждения дверь открылась, и Жанна появилась в проеме. С босыми ногами, закутана в тонкое белое одеяло — на римлянку похожа.

Отвечать я ей не стал, просто приподнялся на локтях и оперся на изголовье кровати. Показывая, что не сплю. Жанна пошла вперед, оставив дверь приоткрытой. У меня плотно опущены шторы, а в коридоре свет неяркий, горит слабое дежурное освещение, так что она сейчас явно с трудом ориентируется в темноте комнаты. Мягко и осторожно ступая, Жанна подошла и присела ко мне на кровать.

— Юра позвонил, — неожиданно сообщила она.

— Что сказал?

— Сказал, что через четыре дня летим в Москву.

— Зачем?

— Принято решение отправить тебя во Флориду, там спокойнее. Но прежде, это политический вопрос, тебе надо будет посетить прием в посольстве Конфедерации. Там тебе в торжественной обстановке хотят вручить орден за спасение прокурора.

— Оперативно.

— Дэвид Мэйсон далеко не последний человек, так что да, оперативно. Но есть и еще кое-что.

— Что?

— С тобой хочет поговорить Генрих Станкевич.

— Насчет чего?

— Я не знаю. Но это согласовано с Родионовым, так что можешь сильно не переживать, на съедение не бросят.

— Да я и не переживаю.

— Это хорошо.

Жанна поднялась с кровати и замерла, глядя на меня сверху вниз. Глаза ее поблескивали (для меня, в моем спектре зрения), контур закутанной в одеяло фигуры четко очерчен на фоне светлого проема двери.

— А ты знаешь, что у тебя в темноте глаза как у кошки светятся? — вдруг спросила Жанна.

— Знаю.

— Отчего так?

— Воздействие Сияния, я тебе про него рассказывал.

Жанна постояла еще немного, потом ткань с ее плеч мягко соскользнула на пол. Если закутанная в одеяло она была похожа на обычную римлянку, то без одеяла глядя на нее я легко представил римскую богиню. В обычной ситуации, обычный человек, кроме очертаний фигуры мало бы что рассмотрел — темно, но я-то в темноте хорошо вижу. Так что сравнение с римской богиней проводил вполне полно и экспертно.

Жанна между тем скользнула под одеяло, прижавшись ко мне неожиданно горячим телом. Я так и сидел оперевшись плечами на изголовье, так что Жанна перевернулась на спину и положила голову мне на грудь, глядя снизу-вверх.

— Помнишь я упоминала, что рассчитывала устроить себе небольшой, но незабываемый отпуск?

— Помню.

— Ты как насчет поучаствовать?

Глава 21

— И кто же такой Генрих Станкевич?

Родионов в ответ на вопрос только хмыкнул и отвернулся, глядя в иллюминатор.

Наш Ил-108, небольшой административно-служебный самолет, как в этом мире в России бизнес-джеты официально называли, только что набрал высоту и под ровный гул двигателей направлялся в сторону Москвы.

Посмотрев на проплывающие снизу облака, Родионов еще раз усмехнулся невесело себе и своим мыслям, после чего наконец поднял на меня взгляд.

— Кофе будешь?

— Не откажусь.

— Сахара сколько?

— Три ложки.

Родионов воззрился на меня в состоянии крайнего удивления, я же недоуменно плечами пожал. Кофе пью раз в несколько дней, иногда даже раз в неделю, но, если уж пить, так чтобы со всех сторон бодрило.

Смотрел Родионов крайне удивленно, но комментировать мой запрос не стал и зажал кнопку связи со стюардессой.

— Лидочка, мне как обычно, а Максиму положи три ложки сахара. Только не размешивай, он слишком сладкий не любит.

А нет, все же не удержался от комментария.

Через минуту стюардесса Лидочка принесла кофе, поставила на столик и приветливо нам обоим улыбнувшись, удалилась. Только после этого Родионов заговорил.

— Генрих Станкевич — экстраординарный человек великих возможностей. Человек, который сделал себя сам, яркая звезда на политическом небосводе и эталонный пример для подражания.

Родионов смотрел на меня, во взгляде виделась грустная насмешка.

— Также можно сказать, что Генрих — удачливое ничтожество и самый настоящий эталонный мудак. В принципе, обе характеристики одинаково верны. Тебе с какой стороны рассказывать?

— Мне бы крупицу истины.

Родионов в удивлении поднял брови, но комментировать не стал.

— Мы с Генрихом в одном училище учились, предпоследний выпуск перед началом реформы.

Под взглядом Родионова я понимающе кивнул. В этом мире служил в бригаде постоянной готовности, и у нас — со слов замполита, была более обширная образовательная программа чем в других частях. И на лекциях наш майор много и подробно рассказывал, как после вспыхнувших в девяностых по всем границам Союза кровопролитных конфликтов, по итогу их опыта, изменялся не только облик армии под новые вызовы и правилась идеология в ходе видоизменения Союза, но и была кардинально реформирована модель военного образования.

— Классификацию офицеров по Манштейну слышал?

— Это про четыре типа офицеров? Глупые и ленивые, трудолюбивые и умные, трудолюбивые и глупые, а также умные и ленивые?

— Да. Самый страшный взрыв знаешь какой?

— Взрыв энтузиазма у деятельного идиота?

— Откуда ты взялся такой эрудированный?

— Из другого мира.

— А, ну да. В общем, нынешняя модель позволяет энергичных и тупых, самый опасный тип по Манштейну, отсекать с порога. Но Генрих, он как спящий агент — он бы и в нынешней системе не сразу себя показал, у него ведь энергичные вспышки случались приступами.

— Настойчивость, энтузиазм, инициативность — это всё отрицательные качества, если человек тупой.

— Вот-вот. Я чуть было не вылетел из училища из-за него, потом общение свел к минимуму. Как он до выпуска дотянул — уму непостижимо, просто повезло. Сейчас бы он не только сетку психологов не прошел, ты же про рекомендательную систему слышал?

— Да.

— Про коэффициенты?

— Да.

В стране сохранилась всеобщая воинская повинность, но службу в армии все начинали с Курса молодого бойца, и начинали с двадцати одного года. Дальше некоторым, не всем, предлагалось заключить контракт, манящий самыми разными льготами и плюшками от государства. Если же к началу КМБ у бойца имелось в наличии законченное среднее-специальное образование — техникум, училище или колледж, то тогда можно было получить направление на четырехмесячные лейтенантские курсы. И каждый офицер-рекрутер, в частях это были в основном замполиты, получали повышающие коэффициенты по результатам значимых вех карьеры тех, кого склонили к продолжению службы в вооруженных силах. Или понижающие коэффициенты. Они применялись не только к премиальным частям и надбавкам денежного довольствия (не трогая оклады), но и к расчету будущей пенсии. В общем, заинтересованность в хороших кадрах у непосредственных исполнителей была мотивирована не только идеей.

— Мало кто стал бы давать ему рекомендацию, а из офицерской школы он бы гарантированно вылетел. Но в то время в ряды кто только не просачивался, еще более удивительные кадры, так что и Генрих смог. Потом пару раз ему откровенно повезло, тем более он ведь себя каждый раз на новом месте не сразу показывал. Ну а когда показывал... Знаешь самый быстрый и надежный способ в то время, как избавиться от деятельного и опасного идиота в своем подчинении?

— Откуда?

— Ну мало ли, ты парень сообразительный.

— Не всесторонне.

— Самый верный и быстрый способ избавиться от неудобного подчиненного в то время — отправить его на повышение. Через четыре года после выпуска я еще глотал пыль в Йемене, а Генрих уже служил в штабе Северо-Западного пограничного округа на непыльной должности. А потом он нашел в сети картинку.

— Что?

— Картинку, на рабочий стол. Имен называть не буду, но один седовласый адмирал поставил задачу настроить ему персональный компьютер. Генрих не только вызвался, но и кроме прочего поставил ему на рабочий стол картинку с ракетным крейсером, на котором адмирал службу начинал. Моментально премия, почет и уважение, это история уже байкой ходит. Адмирал, когда пошел на повышение, забрал Генриха с собой в Москву, где он познакомился с Татьяной Черной. Это был для него уже второй брак, как и для нее. Татьяна старше Генриха почти на десять лет, и его взяли в семью… знаешь, бывают такие человек-функция? Человек под определенные задачи. Отец Черной тогда — серьезный человек в Госстрое, а сама Татьяна уже работала заместителем по Москве и Московской области. После девяносто восьмого, когда Новая Москва стала столицей обновленного Союза, регион так развивался, что золотая антилопа нервно курит в сторонке. Генрих нужен был, чтобы его подкачать должностями и званиями, а потом отправлять решать вопросы туда, куда сам Черный прямо зайти не мог насчет ведомственных земель. После Генриха перенаправили в политику, в партийный аппарат. Внешность, харизма, да и красивая история в анамнезе — простой человек из рабочей семьи, герой-орденоносец…

— Герой чего?

— Безупречной службы, чего еще?

— Понял.

— Генрих не просто высоко поднялся, он удивительно высоко взлетел. Правда, его посадили словно в стеклянную клетку — без возможности самостоятельных серьезных решений. Человек-функция, я тебе уже говорил. Умнее Генрих за эти годы не стал, но опыта у него поднакопилось, так что он понимает, как к нему относятся окружающие. И Генрих такой человек… он старается отыгрывается на всех, кто ниже его. Мало куда может дотянуться в рамках выделенных ему границ самостоятельности, где по рукам линейкой не щелкнут, был прецедент — он ведь тупой, но исполнительный и когда надо осторожный. Но если имеет возможность — очень любит наказывать и ломать карьеры тем, кто посмеет показать что умнее его. Также сам при любой возможности любит продемонстрировать власть, показать что он здесь главный. Сейчас, правда, у Генриха возникли серьезные проблемы.

— Адмирал на почетной пенсии, а главный в семье отошел от дел? — предположил я.

— Откуда ты такой… а, ну да. У вас там все так в политике разбираются?

— У меня отец сначала общался с большими деньгами, потом пошел в политику. Так что я прекрасно знаю, что во время штурма лестницы власти первое и главное командное качество — лояльность. Ум, интеллект, опыт и мудрость отходят далеко на второй и даже на третий план. А если нужно что-то быстро и качественно сделать, всегда найдется амбициозный студент, который шарит в вопросе, но который никогда не узнает, что ограничен в карьерном росте чужим правом по рождению и критериями отрицательного отбора.

— Это тебе отец говорил? — внимательно посмотрел на меня Родионов.

Сам я вдруг немного смутился. Обычно больше молчу, а тут неожиданно разговорился. И вот странно: когда отец мне все это, в детстве еще, повторял раз за разом, у меня ведь в одно ухо влетало, из другого вылетало — я не обращал внимания и не принимал его слова всерьез. А сейчас надо же, всплыло, как и многое другое из его тогдашних «нудных» как мне казалось и ненужных нравоучений. Мне эта политика глубоко по банану была, я хотел гонщиком Формулы-1 стать.

— Да, изначально мне отец об этом говорил, потом я поработал немного в структуре правления крупной компании, насмотрелся. Там, правда, был частный капитал, но происходило примерно то же самое. Так что боюсь представить, как это происходит где деньги по умолчанию есть, потому что они государственные.

— Тем не менее. Умный у тебя отец.

— Умный, но ему не хватило удачи. Мне тринадцать лет было, когда его посадили, а после он неожиданно умер в камере.

Комментировать Родионов не стал, просто взял небольшую паузу, во время которой допил кофе и попросил еще. Я же от добавки отказался — у меня и так после полученной дозы кофеина и сахара с восприятием все хорошо стало.

— Адмирал действительно отошел от дел, только не ушел на почетную пенсию, а его туда демонстративно вышибли. Совсем недавно. Черный умер три года назад, но у Татьяны все в порядке, она курирует все московские городские и областные стройки, кресло под ней не качается никак. Другое дело, что Татьяна уже давно избавилась от нужды в Генрихе. Даже более того — на своей должности он ей теперь скорее даже неудобен, чем полезен. Ну а ситуация с его дочерью накалила их отношения до предела.

— Какая ситуация? А, когда ее типа брат бросил?

— Да.

— Кстати, как там брат? Добрался до вертолета?

— А ты не знаешь?

— Нет, откуда?

— Ну, мог бы спросить.

— Да мне как-то неинтересно было.

Родионов еще раз многозначительно хмыкнул, с удивлением глядя на меня.

— Вообще-то Альберт затаил на тебя злобу, и я бы не стал этого сбрасывать со счетов.

— Да на меня много кто злобу затаил, я просто постоянно ударов ожидаю и не сильно запариваюсь по этому поводу. Но он выжил, как понимаю, да?

— Да. Добраться до вертолета они не успели, но закрылись в каюте. Волна вынесла катер далеко на берег, где вертолет через несколько часов их нашел и подобрал. Поломало ребят и девчат немного, но живые все.

— Повезло.

— Согласен.

— И между Черных и Станкевич сейчас начался предметный спор о качестве воспроизведенного потомства?

Родионов негромко рассмеялся.

— Это у вас так называется? Но в общем, ты прав. Только она не Черны́х, а Чёрная.

— Понял. Альберт сын Черной от первого брака?

— Да.

— То есть между ним и Алисой вообще никакой кровной родственной связи нет, только бумажная?

— Именно.

— А эта... Алиса Станкевич. Как она вообще такой… получилась?

Родионов после моего вопроса заметно помрачнел и вздохнул.

— Ты про ее крайнюю степень невоспитанности?

— Я бы по-другому это назвал, но если в общем, то да, об этом.

— Генрих был видным парнем, ну а то, что клинический идиот — заметно не сразу, девушки велись. И в первый раз он женился довольно рано. Его жена погибла в автокатастрофе через два года после рождения дочери. Ходили устойчивые слухи, что погибла в машине любовника, когда он ее домой подвозил. Не справился с управлением на гололеде. Генрих после этого дочь не то что не воспитывал, но и практически не видел — она лет до четырнадцати, плюс-минус не знаю точно, жила у бабушки в Саранске. Когда бабушка умерла, Генриху пришлось забрать дочь к себе. В Москве отправил он ее в сто пятьдесят первую школу. Слышал про такую?

— Нет.

— Образцово-показательная школа, хотя на первый взгляд вполне обычная. Но в каждой параллели классов учатся дети непростых родителей, никак не пересекаясь с обычными. К тому времени как Генрих забрал девочку, у него или проснулись отцовские чувства, или отношение поменялось, в общем он ей потворствовал и несколько раз выгораживал из серьезных скандалов. Очень серьезных — ее даже из школы два раза выгоняли.

— Из одной и той же?

— «Сто пятьдесят первая школа» — это собирательное название, таких школ по стране много, в Москве чуть меньше десятка.

— Ясно. Он анализ ДНК сделал?

— Что?

— Тест на отцовство я имею ввиду.

Родионов снова крайне внимательно на меня посмотрел, но вопрос комментировать не стал.

— Да, это его дочь.

«Интересно, а откуда Родионов знает, что Станкевич тест ДНК делал?»

— Ясно.

Углубляться в дебри отношений отцов и детей я не стал, не мое дело. Тем более что после объяснения Родионова мне действительно стали ясны и полностью понятны и поведение Алисы, и природа ее воспитания.

— Генрих в общении человек сложный, как ты понимаешь, — после долгой паузы снова заговорил Родионов, заказав у Лидочки уже третью (куда столько?) чашку кофе. — Не исключен вариант, что он начнет на тебя давить.

— Каковы разрешенные рамки возможностей моего ответа?

— Если драться полезет, мне позвони.

— Может прямо драться полезть?

— Я образно.

— Хорошо, понял.

Остаток пути проделали в молчании, да и скоро уже снижаться начали, заходя на посадку в Шереметьево. Здесь, прямо на взлетно-посадочной полосе, меня ожидала машина с эскортом сопровождения. Только меня, чтобы довезти до места встречи с Генрихом Станкевичем.

Родионов летел дальше, куда точно — не сказал. «По служебной необходимости».

Ладно, неважно это. Сейчас более интересно, как сложится разговор со вторым секретарем московского обкома. Уже прямо горю желанием увидеть этого удивительного своими личностными качествами человека.

Глава 22

Покинув Шереметьево, везущий меня кортеж низко полетел по Ленинградке. Мимо замелькали привычно-непривычные московские пейзажи, после — когда мы свернули на Садовое кольцо, Москва и вовсе стала почти неотличима от себя прежней. Чисто, аккуратно, местами ярко, много людей и машин.

Петроград в этом мире был столицей Российской Федерации, а Москва с относительно недавних пор, с девяностых — всего Советского Союза. И здесь, хотя въезд в старый город как и в Питере платный, днем и ночью без перерыва кипела жизнь. Москва никогда не спит и в моем старом мире, а здесь сам статус города располагает — практически столица мира. Французы с британцами правда пока с этим не согласны, но местные мои соотечественники как понимаю серьезно работают над решением этого вопроса.

Совсем скоро машины съехали с Садового кольца и подъехали к одной из «сталинских высоток» — неподалеку от Белого дома, на площади Восстания, как я увидел табличку с названием. В моем мире эта площадь как-то иначе называлась, точно не «Площадь Восстания», но как — я не помнил, а скорее всего даже и не знал.

Подъехали мы прямо к одному из входов в здание, и дальше я уже пошел только в сопровождении Семеновича, который явно собирался не отходить от меня ни на шаг.

— Ты и со Станкевичем со мной разговаривать будешь? — спросил я у Семеновича, когда мы в лифт зашли.

— Нет, рядом просто буду, за дверью. Если что, кричи.

— Есть вариант, что надо будет кричать?

— Ну вдруг он драться полезет.

— Ты сейчас серьезно?

— Серьезно что?

— Что драться полезет.

Родионов тоже на нечто подобное намекал совсем недавно, и второе упоминание об этом меня честно сказать напрягло.

— Не то чтобы совсем серьезно, но такой вариант я бы не исключил.

Хм. Семенович, в отличие от своего руководителя, в шутку сказанное не переводил.

В этот момент раздался мягкий звуковой сигнал, двери лифта открылись. Мы вышли в коридор, и оба не сговариваясь остановились, чтобы закончить обсуждение. Я посмотрел вопросительно, Семенович продолжил:

— Генрих несколько раз срывался на подчиненных. Там… в общем, увидишь его, поймешь, у него на лице все написано. Благодарности ты от него точно не дождешься, скорее ушат помоев получишь. Насчет рукоприкладства… я поэтому и здесь, с тобой. Конечно подобное у него совсем давно в последний раз было, он уже себе такого не позволяет, но ты же сам понимаешь, как на людей действуешь.

— А как я на людей действую?

Вот теперь Семенович удивился.

— Тебе не говорили?

— Нет.

— Ты всегда держишься крайне отстраненно. От этого большинству кажется, что ты смотришь сильно свысока. Для многих это невыносимо, а уж как для Генриха будет… Если будешь в разговоре с ним держать свою морду лица как обычно, думаю ему это очень не понравится. К тому же ты улыбаешься часто, причем делаешь это так, что очень сильно раздражает.

— Даже тебя?

— Меня не очень часто, но бывает.

Вот это ничего себе. Услышанное меня серьезно озадачило: я раньше как-то не думал об этом. То есть получается, что на многих людей я действую так же, как и Мэйсон-младший со своей белозубой улыбкой?

«Значит я также, как и прокурорский сын окружающих раздражаю?»

Неожиданно. Очень неожиданно. Для меня услышанное оказалось самым настоящим сюрпризом.

— Ладно, не расстраивайся, — заметил как изменилось мое лицо Семенович. — Ты щ-щегол еще, просто жизнь до конца пока не понял. Ты ведь почти не обращаешь внимания на других, это серьезно задевает. Но вообще, тебе раньше этого не говорили ни разу?

— Нет.

— У тебя друзей не было что ли?

— Нет.

Семенович только что явно забавлялся. Но сейчас увидел, что я говорю серьезно и подтрунивать перестал.

— Ладно, пойдем.

Квартира Генриха Станкевича занимала сразу два этажа. Гулко, пусто, местами ярко и кричаще дорого-богато. Прямо музей самый настоящий, настоящая резиденция барства с вкраплением сусального золота к месту и не к месту. Нет, я понимаю отсутствие вкуса, но такое…

К недавним словам Родионова про «клинического идиота» я отнесся довольно скептически, но сейчас мне кажется, что он не просто не сгущал краски, а наоборот даже где-то недоговаривал.

Семенович остался в холле, а встретивший нас охранник отвел меня в кабинет, где ожидал Генрих не-знаю-как-по-отчеству Станкевич. Кабинет также впечатлял, в первую очередь размерами — тут в футбол играть можно. Еще и панорамные окна, оттого немного неуютно. Очень просторно, даже слишком. Здесь, скорее, место не для работы, а место для того чтобы слушать отчеты о чужой работе.

Генрих Станкевич встретил меня сидя за столом в «директорском» кресле. Это был импозантный мужчина с благородным профилем, волевым подбородком и пристальным взглядом близко посаженных глаз. Прическа — зачесанные вверх и назад густые черные и влажно поблескивающие волосы. Последний крик политической моды. Да, Родионов очень верно подметил: «…ну а то, что идиот, видно не сразу». Внешность образцовая — прямо на предвыборный плакат, голоса собирать.

Когда я зашел, господин Станкевич не просто не поздоровался, даже головы не повернул, глядя на панораму Москвы за окном. И только выдержав паузу, дав возможность рассмотреть его профиль, обернулся ко мне и принялся внимательно разглядывать. Я тоже здороваться не стал, прошел через (длинный как взлетная полоса) кабинет и остановился неподалеку от стола.

По-прежнему не было сказано ни единого слова. Станкевич рассматривал меня, а я его. Думая о том, что не похожа на него Алиса, совсем; единственное что роднит — черные как смоль волосы. В остальном — совершенно чужое лицо, даже близко нет похожих черт. Понятно, почему он ее подальше от себя столько лет держал. Особенно учитывая, что его первая жена, мать Алисы, погибла в автокатастрофе вместе с любовником.

Сесть Станкевич мне так и не предлагал, но я не расстраивался — рассмотрев его, уже с интересом скользил взглядом по оформлению кабинета. Как-то слишком уж дорого-богато, даже давит обстановка. Я бы в таком работать не смог. Но поглазеть интересно. Как в Эрмитаже оказался. Картины еще такие… такие… Как бы это помягче выразиться… Так, а это что, реально его портрет?

Посмотрев на изображение мужчины в полный рост в античном наряде среди парящих ангелов и зеленых древ, я увидел в его лице смутно знакомые черты. Перевел взгляд на хозяина кабинета, потом снова на портрет. Ну да, точно он.

Обалдеть.

Испанский стыд самый настоящий — когда делает что-то кто-то другой, а стыдно почему-то тебе.

— Моя дочь в тебя влюблена.

Отвлекшись от портрета — на котором Генрих не-знаю-как-по-отчеству Станкевич был отображен в полный рост в римской сенаторской тоге с пурпуром, я посмотрел на него оригинального. Говорить ничего не стал — все еще не в силах отойти от удивления портером, оказался еще и огорошен таким нетривиальным началом беседы.

— Так и будешь молчать? — поинтересовался хозяин кабинета.

Станкевич сейчас сидит и смотрит на меня снизу. Но он вальяжно развалился в кресле и положил руку на столешницу так, что возникает ощущение как будто взгляд сверху-вниз.

Да, так смотреть уметь надо.

— Это был вопрос? — пожал я плечами. — Если вопрос, то я не знаю, влюблена или нет в меня ваша дочь.

Уголок рта у собеседника после моих слов заметно дернулся. Он явно хотел сказать что-то резкое, но в последний момент передумал.

Помолчали еще немного. Я вернулся вниманием к удивительному портрету, Станкевич сел прямо и буравил меня взглядом. Прошло около минуты, после чего он вдруг открыл ящик стола и одну за другой выложил на стол десять пачек сторублевых купюр в банковской упаковке.

Хорошие такие пачки, красивые. Каждая — десять тысяч рублей, быстренько прикинул я. Большие деньги, почти десять мустангов, вернее кугуаров, подобных тому какой я себе во Флориде купил.

— Здесь сто тысяч рублей. Еще двести тысяч я переведу тебе на счет.

Может быть, Семенович слишком предвзято к Станкевичу относится. Триста тысяч — хорошие деньги. На квартиру в престижном районе Петрограда конечно не хватит, но можно купить приличную квартиру в хорошем районе, или две отличных квартиры в приличном районе.

В общем, серьезно ошибся Семенович в утверждении, что благодарности я не увижу. Понятно, что оценивать деньгами жизнь дочери — моветон, со своим положением Генрих Станкевич мог бы что другое предложить. Но, наверное, благодарит как умеет.

— Я даю тебе триста тысяч чтобы ты близко к моей дочери больше не подходил и вообще забыл о ее существовании.

«Ноги мне в рот, вот это поворот!» — как говорила одна моя хорошая подруга.

Правота Семеновича вернулась во всей красе: это совсем не благодарность. Деньги — просто решение возникшей в их семейке проблемы.

На самом деле, триста тысяч — в иной ситуации, я бы взял. Приличная сумма, такая лишней в хозяйстве никогда не будет. Я и за одним рублем-то наклонюсь, если увижу, что на земле валяется меня ждет. Это ж деньги. Но. Генрих Станкевич явно своеобразный человек, и, если я сейчас возьму у него деньги, он наверняка воспримет это так, как будто мне их в долг дал. Либо же, что даже вероятнее, как будто я их у него украл.

Наверняка так и будет, и по возможности он мне или всегда об этом будет напоминать, как возможность появиться — пусть даже и не лично, или вовсе возненавидит. Действительно передо мной деятельный и опасный идиот, несмотря на удивительно располагающую внешность.

Правильнее было бы сейчас мне отказаться и уйти. Но мудрый Семенович оказался прав не только в том, что я здесь благодарности не дождусь. Прав он оказался и насчет ушата помоев. А я не люблю, когда на меня выливают ушат помоев.

— Вы можете все триста тысяч безналичным расчетом перевести?

— Могу.

— Вы про такой фонд «Справедливая помощь» слышали?

— Да. Какое это имеет отношение к делу?

— Переведите все триста тысяч на его реквизиты, пожалуйста. Я туда сегодня позвоню, предупрежу что будет перевод и скажу им сколько денег на какие проекты адресно распределить.

Станкевич молча и с удивлением на меня смотрел. Подобного захода он точно не ожидал, и сейчас не справившись с эмоциями даже хватанул пару раз воздух как брошенная на лед рыба.

— Это все? — спросил я и встав вполоборота показал в сторону двери. — Я могу идти?

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — разродился Станкевич довольно странным вопросом.

О-о-о. Я многое хотел бы ему сказать. Как говорится, если зовете меня на корпоратив и упорно уговариваете выпить с вами, будьте готовы услышать о себе много нового и интересного.

Ладно, это я сам с собой шучу, просто настроение почему-то хорошее. Триста кусков настоящих денег в благотворительный фонд — приятно делать добрые дела. Без шуток, реально настроение улучшилось. Поэтому как бы много всего не хотел я сказать господину Станкевичу, делать этого конечно же не буду.

Так что я лишь развел руками, жестом показывая, что не понимаю чего от меня хотят.

— Тебе настолько безразлична моя дочь?

— Это вопрос, не имеющий никакого отношения к делу.

— Почему?

«Ты дурак что ли, как это почему? Кто из нас второй секретарь обкома, ты или я?» — так и захотелось ему сказать. Сдержался, заговорил ровным тоном, объясняя вроде бы очевидное.

— Потому что мы с ней из разных социальных групп. Речи о мимолетной интрижке как понимаю не идет, а вы заранее планируете хорошее замужество для своей дочери. Для этого нужно выбирать ей жениха из своей социальной страты, причем такого жениха, который как минимум или имеет крепкое положение и перспективы в высоком обществе, или умение грамотно управлять деньгами. Большими деньгами, а не такими как… — показал я на стопки на столе. — Иначе дети Алисы, ваши внуки, будут вынуждены ходить на работу пять дней в неделю, зарабатывая себе на жизнь. У меня нет ни положения в обществе, ни умения управлять большими деньгами. Это же любому дураку очевидно, или вы меня сейчас просто на сообразительность проверяете?

Хм, похоже последняя подача оказалась явно лишней. Я уже как-то имел неосторожность испортить отношения с одним директором, еще в другом мире. Тоже тогда речь шла о вполне очевидных вещах, и я не думая произнес фразу: «Это же любому дураку очевидно».

Как тогда оказалось, не любому.

Понятно, что нюансы воспитания и пристройства наследников состоятельных семейств — не общественное достояние, но я никак не думал, что господин Станкевич так удивится сказанному сейчас. Мне об этом отец с момента первых проблесков разума периодически долдонил, усилив громкость наставлений особенно когда у меня первые подруги появляться начали.

Или Станкевич сейчас не от этих моих слов удивляется? Вообще не могу понять по его лицу, чего он от меня ждет, и чего хочет услышать.

— Жениху вашей дочери не в последнюю очередь необходимо будет принять на себя обязательства по сохранению накопленного вами семейного капитала, я под это просто не подхожу. Очевидно, что стоит вам выйти на покой, как меня тут же сожрут.

Здесь я немного лукавил, конечно — не договаривая, что у меня в этом мире есть немного важных дел, которые не предусматривают возможной роли кавалера Алисы, боже упаси.