Текст книги "Литературная Газета 6403 ( № 6 2013)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Смиренная красота
Смиренная красота
НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ
Вернисаж
Двадцатый век ознаменовался несколькими трагическими утратами: сначала было во всеуслышание объявлено о «смерти Бога», затем – о смерти автора, ну и, наконец, – о смерти картины. Все эти «смерти» представляются логично следующими одна за другой, знаменуя переход от классической картины мира – к миру неуютно-постклассическому, миру всеобщего духовного и культурного кризиса, утраты смысла бытия, устоявшейся иерархии ценностей. К миру, где можно цитировать классические произведения лишь иронически, а актуализация, ёрническое осовременивание заменяют подлинно современную интерпретацию классического произведения или классического жанра.
Но всё-таки ещё сохраняется «святое ремесло» реалистического романа, психологической пьесы и – фигуративной станковой картины.
[?]Лёгкие, сотканные из красок и воздуха балерины, завязывающие пуанты. Прекрасные обнажённые женщины, изогнувшиеся в чувственных позах. А рядом – силуэт человека на деревянной ноге, стоящего спиной к зрителю. Или солдат у могильного креста, пьющий на помин души. Уходящие на фронт новобранцы – они машут нам издали, повиснув на подножке последнего вагона.
Красота и страдание – пожалуй, это две главные темы в творчестве художника Николая Лысака. Он выпускник Петербургской академии художеств, и это многое объясняет в его столь контрастных по сюжетам художественных пристрастиях. Академия всегда тяготела к большой картине высокого профессионального мастерства и наполненного смыслами сюжета.
Одна из последних его работ была выставлена в залах Осенней выставки Союза художников на Большой Морской, 38. И сюжет, и название её столь необычны, что кажутся почти шокирующими. Она называется «Мечта самовара». Так скорбно, с примесью чёрного, «макабрического» юмора называли инвалидов времён Великой Отечественной, лишившихся ног, а иногда – и ног, и рук. (Читатель и зритель со стажем вспомнит здесь знаменитый рассказ Юрия Нагибина «Терпение» и его экранизацию.) Мы видим на картине человека без ног, который «пеньком торчит» на своей тележке (точно по слову писателя – хоть и неизвестно, читал ли художник этот горький рассказ). Тело его всей силой стремительного движения, диагональным наклоном устремлено вверх, к далёкой, недосягаемой луне. Туда жадно тянется его рука, пока другая тщится найти опору на грешной и многострадальной земле. Главная линия преемственности, конечно, роднит картину Николая Лысака с метафорической живописью конца ХХ – начала ХХI века. В ней, как и в литературе советского периода, война становилась поводом для размышления о вечном противостоянии молодости – и разрушения, красоты – и смерти. И – в лучших традициях отечественной культуры – Николай Лысак не подавляет человека образами смерти и разрушения. Он оставляет свет в конце тоннеля, он даёт надежду.
Уже стало доброй традицией – встречать Татьянин день в залах Союза художников Петербурга персональной выставкой Татьяны Полищук – живописца академической школы, мастера станковой картины, про которую можно смело сказать, что пишет она с истинно монументальным замахом и подлинной живописной маэстрией.
В этом году она выставила целый ряд работ, прежде всего портретов, в Голубой гостиной. Темой этих сложных по композиции, оригинальных по технике картин стало взаимовлияние моды и искусства. В числе изображённых – модельер Татьяна Котегова, создатель интернет-телеканала «Арт-Вэй», блогер Оксана Куренбина, певица Елена Ваенга, балерина и балетмейстер Мария Терпугова и другие представители петербургской «богемы». Татьяна
Полищук осталась верна своей «быстрой», виртуозной манере, в которой соединились великолепная академическая школа и отголоски французского импрессионизма и постимпрессионизма. Но она добавила к ней и уроки поп-арта: в её живописные портреты «вмонтированы» газетные вырезки, силуэты из модных журналов, фрагменты рекламных постеров; живописная фактура выявлена коллажными «наклейками» цветной бумаги. Поражает композиционное мастерство художника: в картине, написанной буквально за один сеанс, даётся великолепно схваченный, узнаваемый образ, подчас в неожиданном ракурсе, на сложном постановочном фоне.
В творчестве Татьяны Полищук гармонично соединились высокий профессионализм художника академической школы, жизнерадостная прививка «парижской школы», подлинный живописный темперамент и удивительно светлое, гармоничное восприятие жизни. Её работы, постмодернистские по способу интерпретации культурного наследия, лишены холодного восприятия натуры и выморочного иронизма.
В последние годы зрители и арт-критики испытывают некоторое утомление от нашего нового мейнстрима – нео[?]авангарда, актуального искусства. Невольно взоры специалистов и любителей искусства обращаются в сторону наследия советского реализма. Свидетельство тому – выставки последних лет, от Павла Никонова в Мраморном дворце до Дмитрия Беляева и Дмитрия Жилинского в корпусе Бенуа. В этот строй русского советского реализма можно вписать и так называемых художников второго ряда. В их числе – патриарх лирического пейзажа Владимир Павлович Кранц, художник, доживший до 90 лет, который соединил своей жизнью главные культурные срезы ХХ века. Он родился в 1913 году, пережил войну, участвовал во множестве выставок ленинградского отделения Союза художников. Этот величественно-сдержанный, интеллигентный и красивый старец, «осколок Серебряного века», стал ещё одним связующим звеном разорванной связи времён в трагическом и жестоком ХХ столетии; ещё одним тихим певцом неброской красоты среднерусского пейзажа.
Не поймёт и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Именно такая сдержанная, поэтическая и искренняя нота в искусстве востребована в наше время гламура,
постгламура и торжества коммерции.
Мария ФОМИНА,
искусствовед
Центр современной литературы и книги,
19 февраля.
«Институт Конфуция представляет: китайская литература XX века». Ведущие – Алексей Родионов и Игорь Егоров. По окончании вечера – китайские чайные церемонии.
ПЯТИКНИЖИЕ
ПЯТИКНИЖИЕ
Игорь Сахновский. Острое чувство субботы. – М.: Астрель, 2012. – 252 с. – 5000 экз.
Стиль найти непросто. Это как дар речи, который, когда он есть, временами может быть даже самодостаточным: говоришь, потому что получается складно. У Сахновского есть стиль, он остроумно играет с ним, настраивает на различные регистры, затачивает под непохожих друг на друга людей. Персонажи его героичны – в том смысле, что индивидуальны и не декоративны. Им сочувствуешь. Стиль вновь обретает внеэстетический смысл, чему можно только порадоваться. Русского автора снова привлекает маленький человек, в душу к которому так просто не заглянешь. Маленькие люди из новелл Сахновского и сами будут о себе рассказывать, исповедаться, раскрываться, а читателя не покинет чувство глубины. Все герои видят мир и друг друга по-своему, и писатель всякий раз искусно меняет угол зрения. Будучи сложным, он не подвержен модной боязни счастливых окончаний: в конце концов в мире столько всего случается, что почему бы не быть иногда и счастью?
Николай Калиниченко.
Точка зрения: Сборник стихов. – М.: Московская городская организация Союза писателей России, 2012. – 128 с. – 500 экз.
В предисловии Андрей Щербак-Жуков отмечает: «Это настоящие мужские стихи». Нисколько не споря с данным утверждением, добавим также, что стихи ещё и городские. Николай Калиниченко – поэт мегаполиса, даже когда пишет не о Москве. Урбанизация выпирает из многих его текстов, лирических, философских, иронических.
Его герои – шофера, представители офисного планктона, забулдыги, мечтатели. Эта книга напоминает документальный фильм, в котором чётко прописаны типы современного человека. И вроде смотреть никто не заставляет, но и пропустить жалко. К числу неоспоримых достоинств книги можно отнести хорошее владение языком и приличную технику автора.
Чудна Москва в часы смятения,
Когда окончены труды,
И толп пульсирует движение
В висках ордынской слободы.
Под тополями распростёртыми
В благословении немом
Замоскворецкими аортами
Мы вдохновенно поплывём.
Василий Моров.
Ода Пушкина «Вольность» и Карамзин. – М.: Новое Зерцало, 2012. -176 с. -
500 экз.
Летом 1816 года, в 17-м и 18-м гг. юный лицеист и умудрённый историограф встречались часто и разговаривали подолгу. Карамзин жил в Царском Селе, и при наезде к нему в гости юного поэта читал ему рукописные главы «Истории государства Российского», исправляя огрехи лицейского образования. Эти встречи питали патриотическое чувство Пушкина, однако воспитывали его мысли и настроения не совсем так, как того ожидал Карамзин. Более того, ознакомившись в доме историографа с документами, не подлежавшими широкому распространению, поэт пишет оду «Вольность», содержание которой перекликается с изысканиями Карамзина, но питает иные выводы, удручившие его наставника и грозившие тому потерей царского расположения, что, в свою очередь, могло помешать исполнению патриотического долга, как его понимал Карамзин. Осенью 1819 года между ним и Пушкиным происходит разрыв. Эта история, где тонкие психологические мотивы переплетены с дипломатическими, исследована в книге Василия Морова.
А.М. Богдановская.
Вслед убегающим годам. – Челябинск, 2012. – 278 с. – Тираж не указан.
Книгу воспоминаний своей матери, Анны Михайловны Богдановской, предложил к изданию её сын – директор областного краеведческого музея и известный фотохудожник Владимир Богдановский. Анна Михайловна родилась в 1931 году в Брединском районе в семье железнодорожных рабочих. Будучи совсем юной, «малолеткой», она уже красила вагоны и нумеровала их. И вскоре заработала своей семье на дом! Потом с мужем уехала в деревню, и лишь на склоне лет сыновья перевезли её в Челябинск. Жизнь предвоенного поколения в глубоком захолустье была тяжёлой, полной разных испытаний. Анна Михайловна пережила гибель двух маленьких детей на пожаре, голод и холод. Но никогда не сдавалась. Как только власть разрешила крестьянам иметь подсобное хозяйство, Анна Михайловна создала целое «поместье». У Богдановских у первых появились телевизор, мотоцикл и машина. Пафос мемуаров Анны Михайловны заключён в следующих словах: «Я с детства запомнила главное правило: чтобы в жизни всё было по максимуму, надо много хотеть и очень много трудиться».
Елена Ракитина.
Серёжик. – СПб.: Речь, 2013. – 192 с. – 7000 экз.
Иногда бывает так: начнёшь читать захватывающую сказку[?] и разочаруешься. Большой запас фантазии не всегда означает умение соткать из неё волшебный узор. Ракитина не разочаровывает. В её сложной и доброй сказке, прекрасно иллюстрированной книжке про ёжика Серёжика, сойдутся все дорожки, найдутся все нужные слова, и как раз в самый важный момент – но не раньше, чем Серёжик сможет ответить на вопрос «Что самое главное?». Для нас всех, потому что мы такие разные, в самом главном очень похожи, хотя, пока нам уютно и хорошо, не всегда знаем об этом. А вот маленький ёжик Серёжик ищет маму. И взрослеет. Его ждут чудесные и страшные приключения. Он научится делать сам много-много полезных вещей. Выучит язык птиц, подружится с пауками, спасёт из плена тысячу звёзд и сразится с драконом. И, конечно, у него появится много друзей, которые помогут ему спасти маму. Но сначала ему придётся посмотреть на себя со стороны. Ой-ёй-ёй, этот подвиг не каждому смельчаку под силу!
«Поговорим о Евгении Гранде»
«Поговорим о Евгении Гранде»
Колесо обозрения
Известно, что Бальзак, предлагая собеседнику вернуться к действительности, имел в виду собственное творчество. «Поговорим о Евгении Гранде» – эта присказка француз[?]ского классика была излюбленной и у Хулио Кортасара, но писатели вообще не те люди, что предпочитают в нерабочее время о работе не разговаривать. Вниманию читателя представлено несколько книг частной переписки: письма писателя к ближайшему родственнику, письма к издателю и письма читателей. Главное объединяющее их: вера, что литература есть самая настоящая действительность.
«Медицина моя идёт crescendo»
Эта книга – наиболее полный свод материалов, позволяющий составить представление о взаимоотношениях Антона Чехова и его старшего брата Александра, неудавшегося литератора и отца знаменитого актёра Михаила Чехова. Вместе с воспоминаниями Александра о детстве и юности его великого брата здесь собрано около двухсот писем Антона и более трёхсот – самого Александра, некоторые публикуются впервые. Переписка продолжалась с 1875 по 1904 год. Одно обстоятельство придаёт ей особенный интерес: это письма ближайших родственников, совершенно между собой откровенных, и притом добрых друзей, что не так уж часто бывает между ближайшими родственниками. «Велемудрый „Антоние!“, Доброкачественный брат мой, Александр Павлович!» – так, с церемонной ехидцей, раскланиваются братья, прежде чем начать разговор обо всём на свете.
Пишут без обиняков. «Анне Ивановне скажи, что она ничтожество». Это Антон о жене Александра, и вправду не составившей счастье брата. Пишут о медицине. «Умею врачевать, и не верю себе, что умею[?] Не найдёшь, любезный, ни одной болезни, которую я не взялся бы лечить». Это Антон о своём врачебном признании. Но более всего – о творчестве. Им есть, что обсудить. Сначала старший приезжает в Москву, зовёт к себе младшего, покровительствует его литературным опытам. Критические замечания Александра часто наблюдательны, но чересчур общи: «две сцены обработаны гениально», «сюжет чересчур мелок», «если ты захочешь, я когда-нибудь напишу тебе о твоей драме посерьёзнее и подельнее». Имеется в виду пьеса «Безотцовщина», но ничего «посерьёзнее» Александр Антону так о ней и не напишет. Роли очень скоро изменятся, и вот уже младшенький, которому недавно минуло двадцать, наставляет брата на литературном поприще и сам изыскивает возможности опубликования хотя бы его переводов.
Впрочем, Антон высоко ценит эпистолярное общение с братом: «Пиши почаще, но поподробней. Твои письма[?] я причисляю к первостатейным произведениям и охраняю их». Или ещё: «Стану по ниточкам разбирать твоё письмо. Я – критик, оно – произведение, имеющее беллетристический интерес». Так случилось, что именно в письмах к Антону литературный талант Александра нашёл наиболее совершенное выражение. Взгляды Антона на литературное творчество высказаны предельно откровенно и страстно.
«В своих письмах я самый настоящий»
Эту книгу готовила к выходу в свет замечательная переводчица Элла Брагинская. До своей смерти в 2010 году она успела опубликовать лишь небольшую часть писем своего излюбленного автора – прославленного аргентинца Хулио Кортасара.
Прославленным Кортасар стал далеко не сразу. Эти письма 1960-1965 гг. и есть история его успеха. Они адресованы Франсиско Порруа, основателю издательства «Минотавр», литературному агенту, другу, идеальному читателю. Порруа сыграл огромную роль в литературной судьбе и мировом признании Кортасара. Писатель с нежностью отзывался о минотавре, этой некогда взятой им под защиту «благодарной животине», которая теперь прекрасно издаёт его книги. «А люди увидят в этом простое совпадение – смешно!» – ликует он, обсуждая подготовку «Историй о хронопах и о фамах». В письмах прямо на глазах крепнет дружба Кортасара и поверившего в него Порруа. Прямо пропорционально взаимопониманию растёт писательская уверенность в собственных силах. Вот Кортасар ещё сомневается в своей способности дать дельный совет насчёт оформления книги – «у меня нет никаких идей, я всегда был бездарен в рисовании». Спустя год-другой он не только азартно и придирчиво обсуждает макет, но и нисколько не затрудняется принять участие в работе над фильмом. Он приобретает вес в Европе, уверенно пишет о рецензиях на свои книги, о журналистах, которым даёт интервью, взаимодействии с крупнейшими иностранными издательствами. «Моя профессия позволила мне в конце концов ставить свои условия», – удовлетворённо отмечает в 1964 году ещё недавно почти безвестный аргентинец.
Во всём этом – немалая заслуга Франсиско Порруа. Уже в 1961 году он превращается в «дорогого друга» и «дорогого хронопа». «У читателя память короткая, встретив тот же текст в корпусе книги, он вряд ли спохватится, что где-то его уже видел», – откровенничает Кортасар со своим другом, с «дорогим Пако», чья память никогда его не подводит, и признаётся: «Я сказал Ауроре: теперь я могу умереть, потому что там, через океан, есть человек, который испытал ровно те чувства, которые, как я намечал, должен бы испытать мой читатель». Аурора Бернардес – жена Кортасара, которая и подготовила к опубликованию полную его переписку. Теперь и на русском есть её небольшая, но весьма существенная часть: письма к издателю, который, по счастливому совпадению, оказался к тому же идеальным читателем.
«Империалисты всегда начеку»
В ноябре 1962 года в журнале «Новый мир» вышла повесть некоего А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и в редакцию хлынул поток писем. Писали рабочие, студенты, пенсионеры, военные, бывшие зэки и нынешние подследственные. Об А. Солженицыне не имелось никаких сведений, и потому письма, обращённые к нему, могли начинаться так: «Дорогой Иван Денисович!»
«Сегодня я прочёл в журнале вашу повесть – и потрясён. Больше того, я счастлив[?] Она с огромной силой подтверждает великую истину о несовместимости искусства и лжи», – в этих словах слышен священный восторг, радость обретения правды. За редким исключением, все отклики подписаны именем и фамилией автора, с указанием точного домашнего адреса: люди несли ответственность за свои слова, и это, как верно отмечают составители сборника, «при сегодняшнем бесстыдстве анонимных словопотоков, наполняющих информационное пространство, выглядит особенно достойным».
Среди писавших были братья Твардовского – кузнец со Смоленщины и столяр из Нижнего Тагила. Твардовский отметил, что отклики эти были необычны для их родственной переписки; оба брата благодарны за публикацию повести. Уже в январе Твардовскому пишет Евгения Гинзбург, именно тогда решившаяся просить об опубликовании записей своего крутого маршрута.
Поступала и критика. Частью от бывших зэков, указывавших, что режим лагеря, где сидел Иван Денисович, был из лёгких. Со многими из них Солженицын встретился потом лично, собирая материал для новой, огромной книги. Среди таковых, где с выверенными комплиментами перемешана довольно едкая критика, было письмо Шаламова.
Но были и иные, смятенные, отзывы. Например, такой: «Написали Вы со всею честью и правдой[?] но разве нужно было написанное публиковать? Чего же больше, Зла или Добра, Вы сделали сейчас? Понимаете ли, какую борозду пропашет в душах не литературных, а нормальных ребят наших каждая строка этих воспоминаний?» Представитель французской компартии Жан Тирло полагает, что публикация повести Солженицына «не принимает во внимание единства интересов различных компартий; империалисты[?] используют до конца и методически все наши ошибки».
Даже в оценке художественных достоинств повести не существовало единства. Кто-то порицал «полудетский недоразвитый стиль». Кто-то горячо твердил, что Солженицын «вернул литературе то, без чего она не может существовать: тональность, гармонию, ритм». Были те, кто, подобно Станиславскому, сурово заявлял, что не верит в этих «обесчеловеченных человечков», от которых «остались одни желудки». И лишь одного не было в письмах: спокойствия, отрешённости. Нашлись читатели, сравнившие повесть об одном дне лагерного заключённого с Библией. Судя по редчайшему накалу страстей, искренности чувств, серьёзности высказанных убеждений, это сравнение, оставаясь преувеличенным, не было безосновательным.
Татьяна ШАБАЕВА
Вынутые шпильки
Вынутые шпильки
Лев Аннинский.
Эвтерпа в лапах Гименея. Любовь и брак в жизни великих русских поэтов. – М.: Изд-во ИЖЛТ, 2012. – 198 с. – 500 экз.
Книга Льва Аннинского привлечёт читателя и именем автора – острого, неожиданного критика, и эмоциональным названием «Эвтерпа в лапах Гименея». Даже не зная, кто эти Эвтерпа и Гименей, предчувствуешь непростую историю. Автор объясняет в предисловии: «Эвтерпа – муза поэзии. Гименей – покровитель брака». «То есть это о семейной жизни великих поэтов?» – решит любознательный читатель и немедленно книгу купит. И, возможно, будет несколько разочарован. Потому что первая же история пренебрегает заманчивым «клубничным» сюжетом. Здесь не столько о любви, а об истории, о смутном времени и двух его пророках – А. Белом и А. Блоке. Белый – «пленный дух», мистик-арлекин, антропософ, забалтывавший людей до обморока, и Блок – символист, корректный, молчаливый, «героический ариец». Оба – профессорские дети, поклонники Владимира Соловьёва, оба погружены душой в грядущую судьбу России; их диалог – письма, стихи, статьи – не раз воспроизводился в исследованиях русской культуры начала ХХ века.
«А Любовь?» – время от времени восклицает Л. Аннинский голосом обиженного читателя и, уступая ему, на полстранички описывает «соблазнительную сцену», когда Любовь Дмитриевна на свидании с Белым уже и шпильки разрешила ему вынуть из своих роскошных волос Прекрасной Дамы[?] «Вынутые шпильки – знак женской готовности», – замечает автор, но поэт по неопытности упустил время и позволил Даме опомниться и сбежать от греха. Вот и вся любовь. А никто и не обещал адюльтерной истории. «Остережение в катастрофе» – называется этот рассказ с двусмысленным подзаголовком: «Александр Блок. Андрей Белый. Любовь». И если уж речь идёт о браке, то о браке Блока с Россией. Если говорится о противоречиях творческой личности, то это борьба Люцифера с Ариманом. А трогательные подробности: как Блок нянькой сидел у постели больного друга (после всех страстей, разрывов и вызовов на дуэль) или предлагал ему денег «без срока отдачи», – создают конкретный и фантастический характер отношений двух поэтов. И – что, собственно, интересует автора – характер времени.
Более всего соответствует заглавию книги глава «Мальчик и Колдунья» – о Гумилёве и Ахматовой. Тут уж и Гименей налицо, и Эвтерпа, запечатлевшая портреты супругов.
Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стёртые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
[?]А я была его женой, -
лаконично сообщит Колдунья. А Мальчик, измученный постоянными, в течение трёх лет, отказами на свои постоянные предложения руки и сердца и выросший за это время в лихого конквистадора и мэтра акмеизма, заполучив, наконец, Жар-птицу, поймёт:
Из логова змиева,
Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью.
Мальчика расстреляют в 21 году, а Колдунья переживёт всех знаменитых современников, станет живой легендой, а память о «муже своей юности» упрячет в тёмные закоулки «Поэмы без героя», растворит в царскосельском пейзаже, обставит сложной системой зеркал.
"Брак и любовь личность скорее разрушают, это испытание[?]
А ранний брак (как у меня) – вообще катастрофа. Удар на всю жизнь". Так считала другая героиня Аннинского – Марина Цветаева, «ради супружеской верности располосовавшая свою жизнь на кроваво-красные и смертельно-белые полосы». Верность фигурирует в плане идеальном: в любви Марина – человек страсти и действия, какой уж тут Гименей[?] Но и здесь в центре внимания драматургия не столько любви, сколько истории. «Выпало бы им жить в более счастливую эпоху – прожили бы, как полагается, до ста лет вместе и умерли бы в один день». Лукавый автор сам не верит своим словам: ведь совершенно очевидно, что жить с такой женой, как Цветаева, всё равно что жить с волной цунами.
«Конгениальная пара» Есенин и Айседора – это «два грозовых фронта, два наэлектризованных миража». Столкнулись, прогремели на весь мир, сверкнули – и унеслись «созвездьем в мифологическую бездну». Любовь? Или история о том, как заморская танцовщица прельстила рязанского парня сказками о своих виллах и особняках? Нет, две трагические судьбы притягивались друг к другу под раскаты революции.
Чем ещё замечательна книга: хочется немедленно узнать о её героях всё! Закрыв её, начинаешь перечитывать стихи, отыскивать письма, мемуары и биографии – всё для того, чтобы продолжить диалог с увлекательным и парадоксальным собеседником.
Карина ЗУРАБОВА
