Текст книги "Литературная Газета 6403 ( № 6 2013)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Мера за «Меру»
Мера за «Меру»
Недоумеваю,
дорогая редакция!
Нередко о провинциальных писателях не только в столицах не знают, но даже в соседних областях, не говоря уже о других федеральных округах. Если писатель выпустил книгу в Ярославле, то она пересечёт областную границу только в том случае, если пересечёт сам писатель. Или если книгу пошлёт по почте приятелю. Притом пересылка обойдётся ему дороже самого книжного экземпляра.
В Ярославской области, как и в подавляющем большинстве областей России, нет ни одного издательства, которое выпустило бы вам книгу на свой страх и риск и на свои средства. И ни одно из них не занимается распространением произведённой продукции. Поэтому появление нового Пушкина или Толстого нам не грозит. Да и где нынешнему молодому взять денег на книгу?
Единственным спасением для провинциального писателя может стать литературно-художественный журнал. В Ярославской области таким оказался журнал «Мера». Уже два года он выходит за счёт средств областного бюджета, и, хоть верьте, хоть нет, писатели в нём за свои публикации даже гонорар, хоть мизерный, но получают.
За два года вышло четыре номера. И оказалось, что писатели в области есть, что их немало, и качество их работы – дай Бог многим столичным. Прозаики Александр Коноплин, Алексей Серов, Евгений Кузнецов, Александр Костюшин и др., поэты Владимир Серов, Сергей Хомутов, Владимир Перцев, Андрей Беляков, Тамара Рыкова. Евгений Коновалов и др., литературная молодёжь, в том числе Анастасия Орлова, ставшая недавно лауреатом премии Дельвига в номинации «Литрезерв». Литературоведы и критики объявились, опубликованы интереснейшие краеведческие статьи, в том числе о первом провинциальном журнале «Уединённый пошехонец», о ярославских родах Тютчевых и Михалковых и многое другое. Ведётся дневник литературных событий, представляется «книжная полка» выходящих в Ярославской области изданий. В каждом номере рассказ о живущих в Ярославской области художниках – книжных графиках, с цветными иллюстрациями. А такие художники в области есть – например, всемирно известный аниматор Александр Петров, лауреат двух государственных премий и обладатель «Оскара».
Тираж журнала – 999 экземпляров, да ещё электронная версия с уймой посещений. Многочисленные презентации, прошедшие в Ярославской области и за её пределами, поспособствовали повышению культурного и просветительского авторитета Ярославской области. Радоваться бы местной власти преподнесённому самой себе подарку.
Но вдруг гром среди ясного неба: будет ли выходить журнал – ба-а-альшой вопрос. И простейшая причина: не хватает денег. Надобны они на ремонт дорог, родильных домов, чего-то ещё. Ну, конечно, надобны! Но почему-то отнимать эти деньги обязательно у культуры. Хотя дороги без культуры ведут в никуда, а ребёнок для того и рождается, чтобы стать культурным человеком. А чтобы стать культурным, нужно читать журналы.
Герберт КЕМОКЛИДЗЕ,
главный редактор журнала «Мера»
Любить и анализировать
Любить и анализировать
ЮБИЛЯЦИЯ
К 75-летию Евгения Сидорова
Незадолго до своего юбилея Е. Сидоров выпустил книгу под парадоксальным названием – «Записки из-под полы». Обычно из-под полы достают что-то запретное. Но большая правда о нашей жизни и культуре – бесспорно, открытая данность. Время старика Эзопа осталось разве что в моей юности. Мне ли не знать этого в свои почти девяносто лет[?]
Кстати, я не люблю писать юбилейные статьи – они чем-то схожи с некрологами. Не то чтобы я хочу говорить не только о достижениях своего героя, но и о его слабостях, а жанр этому противится. А потому, что в беседе с умным человеком мне нужны несвязанная свобода и естественность.
В «Записках» Е. Сидорова, хотя это и не последняя его книга, есть подведение серьёзного итога. Многое меня, давнего поклонника его таланта, приятно порадовало: смелость мысли, граничащая с неожиданными откровениями, широта кругозора, далеко выходящая за рамки литературоведения в сторону культурологии, безоглядная смелость обобщений.
Он и в прежних своих работах не был робким и уклончивым, обладая завидным даром объёмного портретирования своих героев. Так, с удивлением, завистью и не без смущения читал я в своё время его книгу о творчестве Евг. Евтушенко. Только Сидоров оказался способен совместить безусловную любовь к уникальному дарованию популярнейшего поэта с безупречным анализом типичных слабостей его. Ах, как прав был Лев Озеров, упрекавший меня в том, что когда я пишу о Заболоцком, Мартынове или Слуцком, я «задыхаюсь от восторга», не замечая их слабых мест. И дело не в том, что я не владел даром всестороннего видения таланта, а в том, что на фоне повсеместного уравнивания дарования и посредственности полагал себя не вправе участвовать в этом процессе. Но по большому счёту я был неправ. Да дело-то и не только в этом. Сидоров обладает нечастым даром точного слова, умением найти такие языковые возможности, чтобы, не обижая поэта, показать обидные его промахи. И делает это с завидным изяществом.
Но он же может быть и открыто беспощадным. Эта особо привлекательная для меня черта бескомпромиссности особенно ценна сегодня, в эпоху размытых критериев и «толерантности» в свой карман. Е. Сидоров вспоминает, что Гертруда Стайн, по свидетельству Хемингуэя, убеждала его читать лишь то, что по-настоящему хорошо или откровенно дурно. Автор согласен (и я с ним) – хуже «нахального праздника середины» изысканная профпосредственность. «Русская литература временно выпала из работы», – грустно констатирует автор. Временно ли?..
Положение с искусством – болевой нерв работ Е. Сидорова. Вспоминая А. Тарковского, он пишет, что вся жизнь художника – «жертвоприношение»: мечтает о Шекспире и Достоевском, а ставит «Солярис» и «Сталкера». Но это и есть сегодняшние Шекспир и Достоевский. Мне довелось посильно работать с Тарковским. Недавно перечитывал несколько своих рабочих отзывов на варианты «Сталкера», которого судорожно переделывал мастер. Снова ощутил холодок предчувствия дальних горизонтов, предвидения эпохальных потрясений, которые угадал гениальный художник[?]
Когда-то Герцен, сравнивая Россию с Европой, писал, что в нашей жизни есть что-то безумное, но зато нет пошлости. О, если бы это было так! Именно пошлость, безмерная, всепоглощающая пошлость царит сегодня в России, тут наконец-то действительно «перегоняя» Европу! И культуролог Сидоров пишет об этом с горечью. Приятный «прагматизм» получили мы взамен планетарной «утопии», с угодливостью дорвались до «цивилизации», которая «так отвращала лучших русских мыслителей XIX века».
Е. Сидоров задаётся вопросом, как случилось, что мы собираем сегодня «черепки наших вечных дружб», ощущая потерю невозвратно утерянной общности многонациональной культуры, уникальной цивилизации? Он прав: смена формаций прошла в России уродливо.
Ныне у нас немало талантов, но мало убеждений, констатирует он. Это и так и не совсем так. Убеждения шатки. Успехи сомнительны. Ибо не осталось главного – идеи, а только она и порождает подлинные таланты.
В письме к Ю. Карякину он говорит, что часто любовь к миру подменяется любовью к своим представлениям о нём. И это – тоже признак вырождения, такой же, как модное ныне «неофитское православие», где «околоцерковные бизнесмены» правят бал по замене общечеловеческих законов отвлекающими от реальных дел сказками. А жизнь наша сегодня межеумочная по природе своей: капитализм и коммунизм, «обнявшись в последнем объятии и обессилев, не знают, что делать дальше».
Многое в работе Е. Сидорова мне близко. Лишь отдельные имена и факты я трактую иначе, но это естественно. Хорошо, что он оставил объективные портреты Горбачёва, Ельцина, Гайдара. Это сегодня редкость. Ему досталось быть министром культуры в переходные годы. Стало общим местом именовать их «лихими». Но лихими они были только для лихих. Для нас, людей культуры, они казались годами больших надежд. Другое дело, что надежды не
всегда сбываются.
Владимир ОГНЕВ
Восторженный романтик
Восторженный романтик
РВАНОЕ ВРЕМЯ
Был он невысок, очень подвижен, лысоват[?] Но это всё внешнее. Главное, что Михаил Давыдович Львов был очень доброжелателен к людям, к молодым поэтам – особенно. Интересно, что все три составляющих его имени – псевдоним, но он так сросся с ним, что никто никогда не вспоминал об этом. Он с удовольствием откликался на татарский вариант своего отчества – Михаил Давлетович. Наверное, имя отца напоминало о детстве, башкирской деревне, где он родился, о Челябинске, из которого он ушёл на войну.
Поэт-фронтовик Михаил Львов сохранил до конца дней какое-то наивное, восторженное отношение к жизни. Он родился в 1917 году, но иногда казалось, что он куда моложе, чем записано в паспорте. Однажды, выступая на чьём-то вечере, он даже обозвал себя «романтическим идиотом» и признался, что с этим возвышенным мироощущением ничего поделать не может. К молодым поэтам относился по-отечески и помогал бескорыстно. Я могу это свидетельствовать, потому что он был один из тех маститых литераторов, кто рекомендовал меня в Союз писателей СССР, а впоследствии помогал советом, когда надо – поддерживал делом, и даже так получилось, когда Михаил Давыдович был рабочим секретарём Московской писательской организации, я некоторое время работал под его началом. Рабочий секретарь – это как министр с портфелем в отличие от нештатных писательских секретарей.
Когда Сергей Сергеевич Наровчатов ушёл главным редактором «Нового мира», он увёл за собой и Михаила Львова – пригласил его своим заместителем. Михаил Давыдович отвечал за поэзию и критику и не забывал тех, кого он поддерживал ранее.
К тому времени я уже начал хорошо разбираться в судьбах, в обстоятельствах жизни поэтов, и меня поразила его дружба с Людмилой Татьяничевой. Дело в том, что в 1945 году она, ещё молодая и не самая известная поэтесса, в газете типа «Уральский рабочий» написала рецензию на книгу молодого поэта Михаила Львова. Когда я прочитал эту короткую рецензию, пожелтевшую от времени вырезку из старой газеты, то подумал, что Михаил Львов уцелел странным образом: в тексте говорилось, что «нам не по пути с таким поэтом». Подобные заявления в те годы были опасны для их адресатов.
Но ничего: Львов уцелел, наверное, простил Татьяничевой её опасный по тем временам «наезд» или просто забыл о нём. Именно он предложил избрать Татьяничеву председателем творческого объединения поэтов Москвы. Это произошло, когда пост председателя покинул Владимир Соколов – в 1975 году.
А я ещё в шестидесятые годы, когда, понятно, не мог быть знаком с Михаилом Львовым, обратил внимание на его стихотворение, напечатанное в «Литературной газете». Оно было написано короткой строкой, рубленым ритмом, который можно при чтении просто отбивать ладонью, и запоминалось какой-то очень страстной энергетикой. Конечно, я его не помню, но сейчас постараюсь воспроизвести нервный ритмический рисунок, сохранившийся где-то в глубинах памяти:
Россия – косность?
Россия – снег[?]
Россия – космос,
Россия – век.
И так примерно строк сорок.
Вообще-то это было очень непривычное стихотворение для давней «Литературки». Что-то авангардистское, что ли, из двадцатых годов откликнулось в этих стихах. Непонятный восторг перед страной, перед её жизнью[?] Ну что же, Михаил Львов был солдат, который воевал за свою страну, член партии, поэт, которым стал деревенский мальчик из забытого богом башкирского селения.
Я тогда и представить себе не мог, что со Львовым у меня очень скоро сложатся дружеские отношения, – ну, конечно, отношения старшего с младшим. Он был очень живым человеком, мгновенно откликался на какие-то мелкие просьбы, любил помогать, если была возможность и даже если этой возможности не было. Звонил, писал, когда надо, письма, останавливал в Цэдээле влиятельных функционеров и внушал им, что необходимо сделать для того или другого просителя.
Он подарил мне несколько своих книг. Запомнилось восторженное название одной из них: «В апреле, именно в апреле[?]». Понятно, что именно в апреле родился Ленин. Правда, сегодня в моде другие исторические личности, рождённые именно в апреле. Львов был наивным патриотом – он не подвергал сомнению незыблемость кумиров. Ещё он подарил мне вышедшую на Урале миниатюрную книгу своих стихов – томик в четверть ладони. Такие книги тогда издавались как знак особого отличия и расположения к поэту – читать их было невозможно из-за мелкого шрифта. Просто памятный сувенир.
Наверное, у него были слабые сосуды – запомнились его немного припухлые нездорово краснеющие щёки. «Отмеренная честно сотня грамм», говоря строкой одного из его коллег, ещё на войне приучила будущих поэтов к ритуальному пьянству. Михаил Давыдович, как и все писатели-фронтовики, не отказывал себе в рюмке-другой спиртного.
У него, как у большинства известных поэтов, был свой «фирменный» слоган, который помнили, которым восхищались и цитировали, который поставил поэта на его невидимый пьедестал: «Чтоб стать мужчиной, мало им родиться, чтоб стать железом, мало быть рудой: ты должен переплавиться, разбиться, и, как руда, пожертвовать собой...»
Идея стихотворения выражена немного невнятно, но жёсткий и непререкаемый посыл его понятен. Ещё на слуху было интернациональное стихотворение Львова, близкое очень многим, хотя, думаю, оно опередило своё время:
«Сколько нас, нерусских, у России[?]»
Эта строка сегодня даже актуальнее, чем раньше. Тогда в первую очередь имела значение социальная принадлежность – «советский человек». Мы были советские люди, и русский где-нибудь в Таджикистане, и таджик в Москве всё же были советскими людьми, объединёнными имперской волей. Жаль, что такое беспримерное равенство было порушено.
Иными словами, Михаил Львов занимал немалое место в тогдашней литературной жизни. Если сравнивать, сегодня литературной жизни нет, она почти полностью ушла в книжный бизнес, где всё решают не стихи, а деньги, и только деньги. Но тогда о бизнесе ещё не было речи, а к стихам относились как общенародному достоянию.
Поколение фронтовиков уже тогда начинало постепенно уходить в мир иной. Потому писатели этого поколения ревностно относились к знакам внимания, к премиям и прочим отличиям. Думаю, что это ревностное отношение оказалась для Львова непереносимым испытанием. В восьмидесятые его выдвинули на соискание Государственной премии СССР. Он трепетно ждал лауреатского знака. К этому прилагались немалые деньги, но для Львова это не имело значения: он был весьма обеспеченный литератор. А вот то, что называлось государственным признанием[?]
Но премию дали кому-то другому. То ли под большой юбилей, то ли связей Львова не хватило. Но к нему хорошо относились, и дело кончилось компромиссом: его кандидатуру оставили на второй срок. То есть не отказали окончательно. Таким образом под судьбу Львова заложили мину замедленного действия[?] Через год всё закончилось для добрейшего Михаила Давыдовича ударом: премию ему не дали. А год ожидания оказался непереносимым стрессовым испытанием.
Вскоре он ушёл из жизни: потрёпанное сердце не выдержало разочарования. Наверное, не стоило так трепетно относиться к эфемерному признанию общества. Как тут не вспомнить стихи самого Михаила Давыдовича: «А если по дороге мы умрём, своею смертью разрывая доты, то пусть нас похоронят на высотах, которые мы всё-таки берём».
На его могиле установлен чёрный мраморный обелиск с простой надписью:
«Поэт Михаил Львов. 1917-1988».
И вот уже в новом веке, в январе 2013 года я обращаюсь к Михаилу Давыдовичу, точнее, к его образу в своей непрочной памяти со словами запоздалой благодарности.
Сергей МНАЦАКАНЯН
Не уставая ненавидеть
Не уставая ненавидеть
Дискуссия: Родное – чужое – вселенское
«ЛГ» начинает новую дискуссию. Тема: «Родное – чужое – вселенское» подсказана самой литературной ситуацией. Что такое русская литература сегодня – единый организм, где на русском языке пишут люди, живущие во всех уголках мира, или разрозненные части, где «тамбовская» литература спорит с «орловской», а писатели, проживающие за рубежом, не стесняются признаваться в ненависти к стране, в которой продолжают охотно печататься и делать литературную карьеру? Поводов к откровенному разговору на эту тему предостаточно. В «Новой газете» от 18 января опубликовано интервью с поэтом А. Цветковым, эмигрировавшим из России в далёком 1975 г. и ныне проживающим в Праге. В тексте содержатся, в частности, такие «откровения»: «Обрекая себя на русскую духовность, человек оставляет нераспаханными большие участки мозга и совести». Дискуссию открывает поэт и издатель Алексей Ивантер, размышляющий о природе поэзии А. Цветкова.
Приглашаем к разговору всех, кому небезразлична заявленная тема.
«Жил бы в России – стал бы хорошим поэтом», – сказал Ревич о Туроверове. Наверное, стал бы.
Хотя первая эмиграция в существенной своей части духовно осталась в России, она сама и была Россией, несла её в себе, передавала, как могла, своим детям, удерживала этот нематериальный плацдарм белого русского мира, пока он не был разрушен Второй мировой войной, оставшись уже только в отдельных личностях, нёсших в себе яркие светильники русского духа и русского православия.
Следующие волны русской и русско-еврейской эмиграции, в которых вынужденно или добровольно оказывались наши покидающие родину соотечественники, уносили с собой уже только их самих и столь малую толику русского мира, что его едва хватало на культурную консервацию, и то вынужденную. Если эмиграция белая была пронизана любовью к родине, что было естественным общественным чувством и не требовало обсуждения или доказательства, то эмиграции последующие зачастую уносили с собой не только ненависть к советской власти, но и активную неприязнь к России, а иногда и ко всему русскому вообще. Для многих эмигрантов 70-х, 80-х, 90-х и нулевых русский язык был проклятием, от него порою пытались отделаться как от ненужного тягостного прошлого. Никогда прежде ассимиляция русских не шла с такой скоростью, как в эти достославные годы.
Но отдельные счастливцы умудрялись увезти с собой с родины более духмяный букет – не только неприязнь к реальной России и атеистическое советское сознание, но и любовь к русскому языку и к русской литературе. Такой груз на сердце – ноша непростая, а тем паче для человека неглупого и небесталанного. Люди сложившиеся, зрелые, состоявшиеся на родине иногда эту ношу вынести могли. Межиров, Сагаловский и др. не утратили в эмиграции своего таланта. Увезённый из России духовный опыт и любовь к Русскому Человеку как к духовному феномену накрепко связали их с русским миром, позволили остаться духовно русскими людьми и прекрасными русскими поэтами.
Язык – душа народа, а поэзия – сердцевина этой души. Невозможно не любить русский народ и быть русским поэтом. Но червь стихотворчества, ако глист бледный, поражает и души незрелые, не знающие любви земной и не верящие в любовь небесную. Имеющие русские контакты и книги, но лишённые русского мира – потому что русский мир жив любовью к русским и к России, пусть даже без Христа, несчастные эти человеки бессмысленно тратили и тратят силы на заурядное стихописание – чистописание, на американскую поэзию на русском языке. Они берут в осаду редакции толстых литературных журналов, создают новые – выхолощенные ещё до рождения («Интерпоэзия»), искренне не понимая природы своих литературных неудач, растрачивают себя в бестолковом окололитературном броуновском движении и сомнительном самопиаре. Горько, что люди эти в большинстве своём талантливые, но замахнувшиеся на недостижимое без Родины – на великую русскую поэзию. Одно слово – сочинители. Учителя наши в поэзии оставили нам эстетику высокой правды и память о слёзном даре. Судьбами своими доказали они, что русский поэт – это не сочинитель и не стихотворец, но сплав иной природы – сплав земной судьбы с небесной правдой и любовью.
«То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть», – красиво сказанул Некрасов. Ошибся Николай Алексеевич и горько за ошибку свою поплатился – ни ненавистью не упился, ни в любви не утвердился – страдал! Не уживаются в одном сердце любовь и ненависть – какое-то из этих чувств будет доминировать и рано или поздно обязательно возьмёт верх. Тем и велик Некрасов, что верх в его сердце всегда брала любовь, тем и несчастен был, что нёс в себе страшный груз ненависти.
Национализм – это любовь к родному, а фашизм – ненависть к чужеродному. А что такое неприязнь к родному? Говоря о каком-то явлении, мы обычно вспоминаем его древних носителей: ну что ж – флорентиец Данте поместил 30 с лихом флорентийцев в Ад, что не помешало ему остаться в памяти Флоренции великим поэтом. Вот и Алексей Петрович Цветков – «русский поэт, прозаик, переводчик», кажется, видит нас в Аду. Но, в отличие от Данте, поэтом он в нашей памяти не останется. Чем же так провинился перед русской поэзий Алексей Цветков, что я оказался готовым высказаться громко и нелицеприятно: литератор, прозаик, переводчик, сочинитель, – всё, что угодно, но никогда не русский поэт? Думаю, на этот вопрос Алексей Петрович с успехом ответит сам:
весь в ромашках редеющих трав
мало света и счастья немного
этот мир перед нами не прав
мы здесь пасынки слабого бога
заведу расшивную тетрадь
чёрный бархат на алой подкладке
чтобы всех кто рождён умирать
занести в алфавитном порядке
для каких-нибудь лучших веков
где судьба осторожней и строже
бродский проффер сопровский цветков
и ромашки и бабочки тоже
Красивые строки. Это манифест. Манифест страдающего от животного, вывезенного из СССР атеизма эмигранта, от безысходного духовного одиночества, поместившего себя в довольно разношёрстную компанию двух совершенно разных по мировоззрению мастеров и основателя издательства «Ардис». Цветков хочет чувствовать себя не только русским поэтом – ему если и не тепло, то почётно в этом обществе, – но и влиться в эмиграцию первую, хотя бы через упоминание Карла Проффера, много публиковавшего замечательных русских литераторов из первой волны эмиграции. Цветков строит миф, всеми силами хочет, чтобы он стал реальностью (вялой бродскинианы в его текстах действительно немало), чувствует себя, наверное, частью этой мифологии, но, увы, это детская игра человека взрослого и человека абсолютно иной природы, богоборческой, тёмной, полной искренним непониманием сущности бытия и беззастенчивой неприязнью к России:
здесь забыв собой гордиться
хрипло дышит человек
словно тусклая водица
ночь сочится из-под век
каждый зев привержен зелью
жизнь диктует где поддать
никогда на эту землю
не сходила благодать
Алексей Цветков родился на Украине, наверное, специально для того, чтобы я мог сказать ему: «Вибачте, ви забрехалися!» Потому что отвечать на эти слова «русскому поэту» по-русски даже и не хочется. Далёкий от русского духа и русской веры, «как долина Потомака от могилы Пастернака» (Станислав Лесневский), Цветков с комсомольским задором пытается едко иронизировать над верой нашей:
пытаться петь и верить вечно
считать что существует нечто
пищит и вертится в руках
жаль что не выглядит никак[?]
Весь этот душевный мрак (впрочем, и у самого Цветкова иллюзий на эту тему нет: «не то что чужая душа своя потёмки») преподносится пиар-агентством Алексея Цветкова под руковод[?]ством Александра Кабанова (киевского поэта – не путать с расчленителем) за[?] русскую классику, вершину родной речи, высокую русскую поэзию.
эта древняя в дырах природа
и немые слова изо рта
извергаются без перевода
тушбехата ве-нехемата
(А я переведу, поправив ударение, тушбехат[?] ве-нехемат[?] – восхвалений и утешений (иврит.) Кедрон – буквально «тёмный». Темнота не покидает автора. В стихотворческой эстетике, к которой тяготеет Цветков, НЕКТО – это автор, сам Алексей Цветков, в данном случае – конный с дудой у седла, – на прокатном автомобиле в Святой Земле сочиняющий стихи, не знающий Бога и не утешенный Им.
некто конный в крови или мыле
злая музыка сводит уста
но когда плащаницу открыли
изнутри оказалась пуста
капли звёзд на невидимой коже
едкий свет под глазами утри
спи бесстрашно нас кажется тоже
развернули и пусто внутри
Нет, не пусто внутри у Алексея Цветкова, отнюдь! Но темно. Хотя он и пытается «смотреть вверх, превозмогая свет». Вот отрывок из «диалога христа и грешной души» (такое чувство, что графическая эстетика Аполлинера использована только для того, чтобы Христа написать со строчной буквы):
поступала и жила как сама решила
если твой закон зуб за зуб око за око
значит зря старались
ренессанс и барокко
как могла пересекла
вброд юдоль икоты
спросить напоследок
господи или кто ты
Диалог с Христом, в которого автор не верит, развивается в русле той же самой невероятной гордыни, с которой Цветков пишет о «расколотой стране», «где леденел весь ум». Вообще стихо[?]творное творчество Цветкова – это затянутое попурри из Бродского, Гандлевского и Сопровского. Но чувство бессмысленности человеческой жизни тут личное, цветковское, как и всё бессмысленное («всё проходит ни шиша не остаётся»), тяготеющее к не цитируемому из человеколюбия многословию. От мастеров поэтического слова, рядом с которыми видит себя Цветков, его отделяет пропасть нелюбви к России, нелюбви болезненной, потому что свойственной нам всем зависимости от русской речи он не избежал. Но речь, подвешенная в воздухе, родной язык, под которым нет возлюбленной тобой земли, – становятся речью мёртвой и языком неживым, и всё, что пишешь ты на нём, – оказывается лишённым жизни.
На культурном поле нашем растёт всякое. И то, чему суждено процвесть, и засохшее на корню. Так было и так будет. Стихи, лишённые любви ко всему, кроме себя, – не новость в литературе. Не новость и тяготение части читателей к разрушительному, демоническому мировоззрению. Новость только в том, что молчать об этом становится уже почти так же разрушительно.
Алексей ИВАНТЕР
