Текст книги "Наваждение"

Автор книги: Линкольн Чайлд

Соавторы: Дуглас Престон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Не верю ни единому слову, – высказался д’Агоста, когда детективы спускались на лифте. – Он просто хочет уверить нас, что у него не было мотива убивать, вот и доказывает, что Хелен не собиралась завладеть картиной. Прикрывает задницу, боится, как бы его не заподозрили в убийстве, – вот и все.

Пендергаст не отвечал.

– Парень явно себе на уме, мог бы придумать историю поумней. Они оба охотились за картиной, и Хелен его опережала. А Траппу не хотелось уступать свое законное наследство. Ясно как день. И потом эти его делишки – меха, слоновая кость… Определенно у него есть связи в Африке, и он мог ими воспользоваться, чтобы организовать убийство.

Двери лифта отворились, и приятели через вестибюль вышли в пахнущую морем ночь. Вздыхали волны; тысячи светящихся окон превратили темный пляж в играющую разноцветными огнями полосу. Из ближайшего ресторана доносилась мексиканская музыка.

– А как вы узнали про это барахло? – спросил д’Агоста, когда они зашагали по дороге.

Пендергаст как будто очнулся.

– Простите?

– Ну – вещи в гардеробе? Меха?

– По запаху.

– По запаху?

– Любой, кто имел такие вещи, скажет вам, что у меха больших кошек есть слабый запах – не то чтобы неприятный, скорее напоминает мускус, и его ни с чем не спутаешь. Мне это хорошо известно: в детстве мы с братом часто прятались в гардеробе, где у матери хранились меха. Известно, что Трапп занимается контрабандой слоновой кости и носорожьего рога – отсюда и до мехов недалеко.

– Понятно.

– Послушайте, Винсент, тут в двух кварталах ресторан «Карамино». Я слышал, там подают лучшие на побережье залива клешни каменного краба. Особенно хороши они с холодной водкой. А мне как раз очень нужно выпить.

29

Нью-Йорк

Капитан Хейворд вошла в помещение для допросов в цокольном этаже полицейского управления, и двое вызванных по делу свидетелей вскочили. Вскочил и сержант из отдела убийств. Хейворд нахмурилась.

– Так, все сели и расслабились. Я вам не президент. – Она понимала, как действуют на людей золотые капитанские лычки, особенно на моряков, но это было уж слишком; Хейворд даже становилось не по себе. – Извините, что пришлось потревожить вас в воскресенье. Сержант, пригласите свидетелей по очереди, в любом порядке.

Капитан прошла в кабинет из тех, что получше: в таких беседуют с доброжелательно настроенными свидетелями, а не разбираются с упрямыми подозреваемыми. Тут стояли кофейный столик, письменный стол и пара стульев. Инженер звуко – и видеозаписи был на месте и кивнул ей, показывая большой палец.

– Спасибо, что все так быстро организовали – сказала Хейворд.

На Новый год она дала себе зарок обуздать свой нрав с теми, кто ниже ее по служебной лестнице, а с теми, кто выше – не церемониться. «С подчиненными – помягче, с начальством – построже» – вот отныне ее девиз.

Хейворд выглянула из кабинета.

– Пригласите, пожалуйста, первого.

Сержант ввел первого свидетеля. Тот все еще был в форме. Хейворд усадила его.

– Я знаю, что вас уже опрашивали, но, надеюсь, вы не против поговорить еще раз. Постараюсь побыстрее. Кофе, чаю?

– Нет, спасибо, капитан, – ответил моряк.

– Вы – начальник службы безопасности судна?

– Да.

Начальник службы безопасности, добродушный пожилой джентльмен с шапкой седых волос, говорил с приятным британским акцентом. Он выглядел как отставной полицейский инспектор из какого-нибудь английского городка. «А скорее всего, – подумала Хейворд, – он и есть отставной инспектор»

– Итак, что произошло? – Лopa предпочитала начинать с самых общих вопросов.

– Все началось вскоре после отплытия. Мне доложили, что одна из пассажирок, Констанс Грин, странно себя ведет.

– Как понять – странно?

– Она взяла на борт своего ребенка, трехмесячного младенца. Это уже необычно – я и не припомню, чтобы пассажиры брали в плавание таких малышей. Тем более – одна мать, без отца. И как только она оказалась на борту, какая-то общительная пассажирка захотела взглянуть на младенца и, наверное, наклонилась к нему слишком близко, а мисс Грин ей пригрозила.

– И как вы поступили?

– Я побеседовал с мисс Грин в ее каюте и пришел к выводу, что она лишь чересчур осторожная мать. Такое иногда случается, и никакой реальной угрозы не было. Женщина, которая пожаловалась, по-видимому, просто назойливая старая дама.

– И как она вам показалась? Мисс Грин, в смысле.

– Спокойная, собранная, держалась весьма официально.

– А ребенок?

– Находился там же, в ее каюте, – наша хозяйственная служба предоставила им кроватку. При мне он спал.

– А потом?

– Мисс Грин не выходила из каюты три или четыре дня. Оставшуюся часть пути ее видели часто. Ни о каких других происшествиях я не знаю, но на иммиграционном контроле она не смогла показать ребенка. Младенец, понимаете ли, был вписан в ее паспорт – обычная процедура, если ребенок родился за границей.

– Она показалась вам нормальной?

– Абсолютно нормальной, во всяком случае, во время единственного нашего с ней разговора. И необычно сдержанная для такой молодой девушки.

* * *

Следующим свидетелем был казначей, который подтвердил показания начальника службы безопасности: пассажирка взошла на борт с ребенком, никого к нему не подпускала и несколько дней просидела в каюте. Затем, в середине плавания, стала обедать в ресторане и прогуливаться по кораблю без ребенка. Все думали, что у нее либо есть няня, либо она воспользовалась помощью корабельного бюро услуг. Держалась она особняком, ни с кем не разговаривала, любые попытки общения пресекала.

– Я думал, – сказал казначей, – она из тех богатых чудаков, у которых полно денег, и они ведут себя, каким вздумается, и никто им слова не скажет. И еще… – Он замялся.

– Говорите.

– К концу плавания мне показалось, что она не совсем нормальная.

У двери в камеру Хейворд помедлила. Констанс Грин она никогда не видела, но много слышала о ней от Винни. Он всегда говорил о ней как о человеке старше себя, но, когда дверь открылась, Лора, к своему удивлению, увидела молодую девушку не старше двадцати двух или двадцати трех лет с элегантной, хоть и старомодной, короткой стрижкой. Констанс, выпрямившись, сидела на откидной койке в том же платье, в котором была на корабле.

– Можно войти?

Констанс Грин посмотрела на Хейворд. Капитан гордилась умением читать по глазам, но эти глаза были непроницаемы.

– Прошу вас.

Хейворд присела на единственный стул в камере. Неужели вот эта женщина выбросила в океан собственного ребенка?

– Я – капитан Хейворд.

– Весьма рада нашему знакомству, капитан.

Столь старомодно-вежливое приветствие в подобных условиях заставило Лору содрогнуться.

– Я – друг лейтенанта д’Агосты, с которым вы знакомы, и еще мне приходилось работать с вашим… дядей, особым агентом Пендергастом.

Констанс педантично поправила:

– Он мне не дядя. Алоиз – мой официальный опекун. Мы не состоим в родстве.

– Понятно. У вас есть семья?

– Нет, – последовал резкий ответ. – Давно нет никого.

– Простите. Во-первых – не поможете ли мне выяснить кое-какие детали? Нам не удалось найти никаких ваших данных. Вы, случайно, не помните вашего номера по системе социального страхования?

– У меня нет номера.

– Где вы родились?

– Здесь, в Ныо-Йорке. На Уотер-стрит.

– В какой больнице?

– Я родилась дома.

– Понимаю. – Хейворд решила оставить эту тему; юридический отдел и так все выяснит, а если подозреваемая признается, можно будет обойтись без неудобных вопросов.

– Констанс, я из отдела убийств, но ваше дело я не веду. Мне только нужно установить кое-какие факты. Вы никоим образом не обязаны отвечать на мои вопросы, и разговор у нас неофициальный. Вы понимаете?

– Благодарю вас, я прекрасно понимаю.

Хейворд не переставала удивляться старомодному тону ее речи, и манере держаться, и выражению глаз – старых и умных, очень странных на таком молодом лице. Она глубоко вздохнула.

– Вы вправду бросили вашего ребенка в океан?

– Да.

– Почему?

– Потому что он был воплощением зла. Как и его отец.

– А его отец…

– Мертв.

– Как его звали?

В комнате воцарилась тишина. Констанс смотрела в лицо Лоре своими холодными фиалковыми глазами. Ее взгляд лучше всяких слов дал понять: на этот вопрос она никогда и ни за что не ответит.

– А почему вы вернулись? Вы ведь жили за границей… Почему вернулись именно теперь?

– Потому что Алоизу понадобится моя помощь.

– Помощь? В чем именно?

Констанс не шевельнулась.

– Он не готов к предательству, которое его подстерегает.

30

Саванна, штат Джорджия

Джадсон Эстерхази стоял в своем кабинете, набитом антиквариатом и мебелью, и смотрел в одно из окон, выходящих на Уитфилд-сквер, теперь пустынный. Шел холодный дождь; вода, стекая с пальм и беседки в центре сквера, собиралась в лужи на мощеной Хабершем-стрит. Д’Агосте брат Хелен сегодня казался совсем другим: изящные манеры исчезли, лицо печально, красивые черты искажены.

– Она никогда не проявляла интереса к попугаям, в частности к каролинскому?

– Никогда, – ответил Эстерхази.

– А к «Черной рамке»? Она никогда о ней не упоминала, хотя бы мимоходом?

Эстерхази покачал головой.

– Все это для меня новость. Я, как и ты, теряюсь в догадках.

– Понимаю, как тебе тяжело.

Эстерхази отвернулся от окна. У него двигалась челюсть, и д’Агосте показалось, что он едва сдерживает гнев.

– И вполовину не так тяжело, как узнать про этого Траппа. Его, говорите, уже привлекали?

– Арестовывали, но виновным не признали.

– Это не значит, что он невиновен, – заметил Эстерхази.

– Еще как виновен, – вставил д’Агоста.

Эстерхази глянул в его сторону.

– И не только в подлоге и вымогательстве. Вы еще упоминали словесные и физические оскорбления.

Лейтенант кивнул.

– И он тоже хотел отыскать картину… «Черную рамку»?

– Больше, чем кто-либо другой, – сказал д’Агоста.

Эстерхази повернулся к окну и сжал кулаки.

– Джадсон, – сказал Пендергаст, – помни, что я тебе говорил.

– Ты потерял жену, – бросил через плечо Эстерхази, – а я – любимую младшую сестру. Забыть о таком нельзя, хотя можно как-то смириться. Но теперь, зная такое… – Он с трудом перевел дух. – Да еще этот бандит тоже, возможно, причастен…

– Мы пока не установили, – напомнил Пендергаст.

– Но, будьте уверены, все докажем, – вставил д’Агоста.

Эстерхази не отвечал. Он смотрел в окно отсутствующим взглядом, медленно двигая желваками.

31

Сарасота

На триста тридцать миль южнее стоял у окна другой человек.

Джон Вудхауз Трапп смотрел с десятого этажа на бродящих по пляжу и загорающих людей; к берегу тянулись длинные белые полосы прибоя, а сам пляж, казалось, не имел конца.

Отвернувшись от окна, он пересек комнату, недолго помедлил у зеркала в позолоченной раме. На него смотрело перекошенное от страха лицо со следами бессонной ночи.

А ведь он был осторожен, очень осторожен. Как же такое могло случиться? Так неожиданно возник в дверях бледный как призрак ангел мести… Трапп всегда играл по малой, никогда не рисковал. И это помогало… до сих пор.

Царившую в комнате тишину разорвал телефонный звонок. Трапп рванулся к телефону, схватил трубку. Два шпица на тахте не сводили с него глаз.

– Это Виктор. Что там стряслось?

– Господи, Виктор, наконец-то! Куда ты запропастился?

– Выходил прогуляться, – ответил грубый резкий голос. – Есть проблема?

– Еще какая. Очень скверное дело, просто дерьмо. Явился вчера вечером агент из ФБР, вынюхивал тут.

– Знакомый?

– Его зовут Пендергаст. А с ним коп из Нью-Йорка.

– И что им надо было?

– А как по-твоему? Он знает слишком много, Виктор, слишком! Нужно этим заняться, и немедленно.

– Ты имеешь в виду?.. – Грубый голос замолчал.

– Именно. Пора все сворачивать.

– Все?

– Все. Ты знаешь, как быть, Виктор. Проследи, чтоб все было сделано как надо. Проследи, чтобы все было сделано немедленно. – Трапп бросил трубку и стал смотреть в окно, на бескрайний голубой горизонт.

32

Грунтовая дорога вилась через сосновый лес и выходила на большой луг на краю мангрового болота. Стрелок оставил «Рейнджровер» на лугу и взял с заднего сиденья чехол с ружьем, папку и рюкзак. Эти вещи он отнес к небольшому холмику посреди луга и уложил в спутанной траве. Затем вынул из папки бумажную мишень и пошел к болоту, отсчитывая шаги. Полуденное солнце жгло даже сквозь ветки кипарисов, бросало желтые пятна на зеленокоричневую воду.

Выбрав толстый ствол поровнее, стрелок прибил к нему обойным молоточком мишень. Стоял довольно теплый для зимы день, градусов за шестьдесят по Фаренгейту; от болота пахло водой и гниющим деревом, в ветвях шумно возились и каркали вороны. До ближайшего жилья было десять миль. Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

Стрелок вернулся к своим вещам, отсчитывая шаги. Все верно, до мишени – примерно сто ярдов. Он открыл кейс-футляр «Пеликан» и вынул оттуда тактическую винтовку «Ремингтон 40 XS ».Тяжелая, зараза, фунтов пятнадцать, зато кучность стрельбы – отличная. Стрелок некоторое время ею не пользовался, но оружие было вычищено, смазано и готово к работе.

Он встал на колени, щелчком раскрыл двуногу, расправил, установил. Потом улегся в высокой траве, установил винтовку перед собой, подвигал, убедился, что она стоит прочно. Потом закрыл один глаз и прицелился в закрепленную на дереве мишень. Пока все нормально. Сунул руку в задний карман, достал коробку с патронами «винчестер», положил справа. Вытащил один патрон, загнал в патронник, потом другой – пока не наполнил внутренний магазин, рассчитанный на четыре патрона. Закрыл затвор и снова посмотрел в прицел.

Потом он, затаив дыхание, прицелился, подождал, пока сердце станет биться ровнее. Мышцы полностью расслабились, и прекратилось даже легкое подрагивание оружия, едва заметное по движению мишени в перекрестии прицела. Стрелок положил палец на спусковой крючок, слегка прижал. Легко выдохнул, посчитал удары сердца и в промежутке между ними – надавил. Щелчок – и несильная отдача. Он извлек гильзу, перевел дыхание, снова расслабился и опять медленно надавил на спуск. Опять щелчок и отдача. Звук быстро раскатился над болотами. Еще два выстрела, и магазин опустел. Стрелок собрал гильзы, положил в карман и отправился смотреть мишень.

Кучность неплохая – пули легли близко, образуя неровную дыру чуть левее и ниже центра мишени. Вынув из кармана линейку, он измерил отклонение пули, повернулся и медленно, чтобы не потерять расслабленности, зашагал обратно. Лег, взял винтовку, отрегулировал вертикальную и горизонтальную наводку прицела, учитывая расположение отметин на мишени. Опять выстрелил четыре раза, так же неспешно. Все четыре пули вошли в «яблочко», почти в одно отверстие. Довольный, стрелок снял с дерева мишень, скатал в шарик и сунул в карман. Потом вернулся на середину луга и снова занял огневую позицию. Теперь можно было и поразвлечься. Когда он начал стрелять, стая ворон с шумом взлетела и опустилась ярдах в трехстах на дальнем конце луга. Теперь они топтались под большой сосной – расхаживали по хвойному ковру, раскапывали шишки, выклевывали из них семена.

Глядя в прицел, стрелок выбрал птицу и навел на нее перекрестие: ворона трепала и ковыряла шишку, долбила клювом. Палец замер на стальном крюке… выстрел – и птица исчезла в облаке черных перьев, а ствол ближайшего дерева забрызгало красными ошметками. Стая с воплями махнула вверх, поднялась в небо и понеслась прочь над кронами деревьев.

Стрелок поискал другую цель; на этот раз – на болоте. Он поводил прицелом и на краю болота нашел: ярдах в ста пятидесяти на маленьком солнечном пятачке сидела на листе лилии здоровенная лягушка-вол. Он опять прицелился, расслабился и выстрелил. Вспыхнуло розовое облачко с каплями зеленой воды и кусочками листа. Оно эффектно осело на воду, поиграв радугой.

Третья пуля срезала голову мокасиновой змее, которая в перепуге торопилась удрать.

Остался один патрон. Теперь нужно найти что-нибудь потруднее. Стрелок оглядывал болото, уже не через прицел, но выстрелы растревожили местную живность, и вокруг стало пусто. Придется подождать.

Он вернулся к «Рейнджроверу», взял с заднего сиденья мягкий холщовый чехол, расстегнул и извлек чешскую двустволку двенадцатого калибра с резьбой на ложе: недорогое, но отличное оружие. Стрелку было тошно делать то, что он затеял. Он порылся в багажнике, отыскал переносные тиски и новехонькую ножовку. Потом положил ружье на колени, натер стволы оружейным маслом и разложил рядом бумажную мерную ленту. Сделав гвоздем пометку, взял ножовку и приступил к работе.

Дело оказалось долгое и нудное. Закончив, стрелок удалил напильничком заусенцы и слегка скосил край, зачистил металлической мочалкой и опять протер маслом. Затем переломил стволы, тщательно вычистил оттуда остатки опилок и загнал два патрона. Спустился к болоту, захватив двустволку и отпиленные стволы, которые закинул как можно дальше в воду, потом прижал оружие к поясу и нажал на спуск. Выстрел получился оглушительный, с бешеной отдачей. Даже изуродованная, двустволка действовала отлично. Второй ствол разрядился с таким же результатом. Стрелок снова переломил стволы, убрал в карман гильзы, протер оружие и снова зарядил. Второй раз оно тоже сработало отлично. Стволов было жаль, но результат радовал.

Вернувшись к машине, стрелок убрал оружие в чехол, чехол – в машину и достал из пакета термос и бутерброды. Ел он медленно, смакуя паштет из гусиной печени с трюфелями и прихлебывая из термоса горячий чай со сливками и сахаром. Он старался не думать о предстоящей задаче, а наслаждаться свежим воздухом и солнцем. Трапеза подходила к концу, когда над болотом взлетела самка канюка – она снялась с гнезда и лениво кружила над деревьями. До нее было примерно две с половиной сотни ярдов. Вот наконец-то задача, достойная его мастерства. Стрелок занял позицию – на этот раз со снайперской винтовкой – и стал целиться. Однако обзор у оптического прицела был маленький, и пришлось воспользоваться механическим. Он смотрел на птицу, следуя стволом за ее движениями. Тоже не дело: винтовка слишком тяжелая, а канюк движется быстро. Птица летала кругами, и нужно просто заранее прицелиться в рассчитанную точку, решил он. Через миг канюка в небе не стало, только несколько перышек покачивались на ветру.

Стрелок сложил двуногу, пересчитал стреляные гильзы, спрятал оружие в чехол, упаковал термос и остатки завтрака, поднял сумку. В последний раз огляделся; о его визите свидетельствовала лишь примятая в одном месте трава.

К машине он вернулся с чувством глубокого удовлетворения. Теперь можно дать себе волю: пусть ликует все тело, пусть подскочит адреналин, нужный для предстоящей охоты.

33

Порт-Аллен, штат Луизиана

В яркий, солнечный полдень д’Агоста стоял у дверей справочно-информационного центра на Корт-стрит и смотрел на реку. Кроме самого центра – прекрасного старинного кирпичного здания в отличном состоянии, – все казалось с иголочки новым: магазины, учреждения, жилые дома, разбросанные по берегу реки. С трудом верилось, что почти сто пятьдесят лет назад где-то здесь, совсем рядом, жил и умер врач Джона Джеймса Одюбона.

– Сначала город назывался Сен-Мишель, – сообщил стоявший рядом Пендергаст. – Порт-Аллен заложили в тысяча восемьсот девятом, но за пятьдесят лет большую часть города поглотила Миссисипи. А не совершить ли нам прогулку вдоль реки?

Он взял быстрый темп, и лейтенант поспешил следом, стараясь не отставать. Д’Агоста уже измучился и не понимал, как его товарищу удается сохранять энергию после недели непрерывных поездок – то автомобиль, то самолет, то один город, то другой, – да еще ложась спать за полночь и поднимаясь на рассвете. Порт-Аллен – это уже перебор.

Сначала напарники побывали в предпоследнем жилище доктора Торгенссона: красивый кирпичный дом в западной части города, ныне – похоронное бюро. Потом зашли в муниципалитет, где Пендергаст очаровал секретаршу, и она разрешила им покопаться в старых картах и подшивках документов.

И вот они здесь – на берегу Миссисипи, где, как сказал Трапп, провел в дощатом домишке последние месяцы несчастный доктор, сходя с ума от пьянства и сифилиса.

С величественной набережной открывался прекрасный вид. На противоположном берегу раскинулся Батон-Руж, по широкой шоколадно-коричневой реке деловито двигались буксиры и баржи.

– Это шлюз Порт-Аллена, – сказал Пендергаст, указывая на проем в насыпи, оканчивающийся желтыми воротами. – Самое большое сооружение подобного типа. Соединяет реку и Внутренний береговой канал.

Детективы прошли несколько кварталов; свежий ветерок с реки оживил д’Агосту. Они зашли в справочное бюро, и Пендергаст стал изучать объявления и рекламу.

– Как обидно – мы пропустили Праздник цимбал, – заметил он.

Д’Агоста искоса глянул на агента: тот так тяжело переживал, узнав, что жену его убили, зато новость, которую сообщила вчера Хейворд о Констанс Грин, воспринял с удивительным спокойствием. И хотя лейтенант был знаком с Пендергастом достаточно долго, он по-настоящему никогда его и не знал. Агент заботился о Констанс, но к известию о том, что она арестована по обвинению в детоубийстве, отнесся почти безразлично.

Пендергаст прошагал по зеленой травке к реке, остановился у наполовину затопленных развалин старого шлюза.

– В начале девятнадцатого века деловой центр был в двух или трех кварталах отсюда, вон там. – Он указал на вихрящиеся воды. – Теперь он принадлежит реке.

Пендергаст повел лейтенанта через набережную, через Коммерс-авеню; на Корт-стрит повернул налево, на Ачафалайя – направо.

– Когда доктору Торгенссону пришлось сюда переселиться, Сен-Мишель уже превратился в Западный Батон-Руж. Здесь был убогий рабочий поселок – между железнодорожной станцией и паромной переправой. – Пендергаст опять свернул, снова посмотрел в карту, прошел еще немного и остановился. – Полагаю, мы прибыли.

Прибыли они к небольшому торговому центру. Три здания стояли в ряд: закусочная «Макдоналдс», магазин сотовых телефонов и приземистое кричаще-яркое здание, принадлежащее местной сети пончиковых магазинов. Перед пончиковой стояли только две машины, зато у «Макдоналдса» дела шли вовсю.

– Здесь?! – воскликнул д’Агоста.

Пендергаст кивнул, показывая на магазин сотовых телефонов:

– Именно здесь стоял домишко Торгенссона.

Д'Агоста по очереди посмотрел на три дома. Дух его, воспрянувший после прогулки, опять упал.

– Трапп прав. Безнадежно, – пробормотал он.

Пендергаст сунул руки в карманы и двинулся к торговому центру. Он зашел во все магазины, один за другим. Д’Агоста не нашел в себе сил пойти следом и остался ждать на автомобильной стоянке.

Агент вернулся через пять минут.

Ничего не сказав, он стал внимательно оглядывать горизонт, едва заметно поворачиваясь, пока не повернулся на все триста шестьдесят градусов. Затем он проделал это еще раз, но остановился на полпути.

– Взгляните вон на то здание, Винсент.

Д’Агоста посмотрел в указанном направлении – в сторону справочного бюро, которое они прошли в самом начале прогулки.

– А что такое?

– Там раньше была насосная станция. Судя по неоготическому стилю, здание относится к периоду строительства Сен-Мишеля. – Пендергаст сделал паузу. – Да, я уверен, так и есть.

Д’Агоста ждал. Пендергаст обернулся и указал в противоположном направлении.

С этой точки хорошо просматривались и набережная, и развалины старого шлюза, и раскинувшаяся за ними Миссисипи.

– Любопытно, – заметил агент, – что наш торговый центр лежит на одной линии между насосной станцией и старым затопленным шлюзом.

Пендергаст быстро двинулся в направлении реки. Д’Агоста ковылял позади.

Остановившись почти у самой воды, агент наклонился и стал разглядывать старый водосток, от которого шла большая каменная труба, заделанная цементом и частично засыпанная.

Пендергаст выпрямился.

– Так я и думал. Здесь был старый акведук.

– Да? И что?

– Его перестали использовать и заделали, когда восточную половину Сен-Мишеля поглотила вода. Замечательно!

Д’Агоста не разделял энтузиазма своего спутника по поводу этой исторической подробности.

– Теперь понимаете, Винсент? Дом, в котором жил Торгенссон, построили после того, как закрыли акведук!

Лейтенант пожал плечами. Хоть убей, непонятно, к чему клонит Пендергаст.

– В этих краях так было принято – если строили здание над старым водопроводом или акведуком, то использовали его как фундамент. Ведь иначе яму под фундамент пришлось бы рыть вручную.

– Так вы думаете, труба все еще там?

– Именно. В тысяча восемьсот пятьдесят пятом, когда строили дом, в качестве фундамента, вероятно, использовал и секцию закрытого тоннеля, уже сухого. Старые акведуки были не круглые, а квадратные и возводились из камня, скрепленного известковым раствором. Строителям оставалось только укрепить конструкцию, возвести две кирпичные стены – перпендикулярно двум уже существующим, и вуаля! – фундамент готов!

– Вы полагаете, мы найдем там «Черную рамку»? – затаив дыхание, спросил д’Агоста. – В подвале у Торгенссона?

– Нет. Не в подвале. Помните, записку, которую показывал Трапп? «Мы обыскали весь дом сверху донизу. Там нет ничего ценного, и уж точно нет картины Одюбона».

– Если не в подвале, то чего тогда суетиться?

Сдержанность Пендергаста иногда его просто бесила.

– Подумайте: несколько домов над старым тоннелем, под каждым – отдельный сектор фундамента. И еще, Винсент, не забывайте о пустотах между домами. Подвалы примерно такого же размера, как и дома над ними.

– То есть… между подвалами есть пустоты?

– Несомненно. Секторы старого акведука между домами, заложенные кирпичом. Именно там Торгенссон мог спрятать «Черную рамку».

– Для чего ее прятать?

– Коль скоро картина была так ему дорога, что доктор не продал ее даже в самой большой нужде, можно предположить, что он вообще не мог с ней надолго расстаться. И в то же время приходилось прятать ее от кредиторов.

– Так ведь в дом ударила молния. Он сгорел дотла.

– Именно. Но если мы рассуждаем верно, то картина невредима – в каком-нибудь тайнике, в бывшем акведуке, между подвалом Торгенссона и соседним.

– То есть нам только и нужно, что забраться в подвал магазина сотовых трубок.

Пендергаст успокаивающе положил руку ему на плечо.

– Увы, в магазине нет подвала. Я проверил, когда заходил туда. Должно быть, его засыпали после пожара.

Из д’Агосты словно опять выпустили воздух.

– Тогда какого черта нам делать? Не можем же мы взять бульдозер, снести магазин и раскопать подвал!

– Не можем. Зато можем проникнуть в тайник из соседнего подвала, который, как я убедился, существует.

В глазах агента снова промелькнул блеск, которого недоставало в последние дни, – блеск азарта.

– Я бы не отказался от пончиков, – заявил он. – А вы?

34

Сент-Фрэнсисвилль, штат Луизиана

Доктор философии Моррис Блэклеттер очень осторожно подключил сервопривод к задним колесам. Он проверил их, проверил еще раз, потом вынул USB-кабель из блока контроля направления движения и воткнул его в ноутбук – и включил диагностику. Написал программку из четырех строчек, загрузил ее в блок контроля и запустил. Маленький робот, довольно нелепая конструкция из процессоров, моторчиков, сенсоров, задрал толстенькие колеса, включил передний мотор, поехал по полу и ровно через пять секунд резко остановился.

Это достижение вызвало у Блэклеттера приступ непомерной гордости. За весь свой отпуск – а он и английскими соборами налюбовался, и в полутемных пабах посидел – он ни разу так не наслаждался моментом.

Много лет назад Блэклеттер прочитал научную статью, в которой объяснялось, почему люди, уйдя на покой, часто увлекаются вещами, совершенно отличными оттого, чем они занимались на работе. Это, уныло подумал он, как раз его случай. Долгие годы работы в системе здравоохранения – сначала в «ВНК», потом в фармацевтических и исследовательских фирмах – Блэклеттер был поглощен мыслями о человеческом теле, о том, как оно работает, отчего возникают сбои, как сохранить здоровье или вылечить болезнь. А теперь он играет с роботами – полная противоположность человеческой плоти.

Если робот испортится – его просто выбрасывают и покупают другого. Ни смерти, ни скорби.

Как все это отличается от тех времен, когда он ездил по странам третьего мира, опаленный солнцем, искусанный москитами… да еще повстанцы, да еще продажные чиновники… Иногда и сам больной, он сражался с эпидемиями. Он спас сотни, а может, и тысячи жизней, но гораздо, гораздо больше людей умерли. Не по его вине, конечно. Впрочем, была еще одна вещь, о которой Блэклеттер старался не думать. Именно потому он бежал от плоти и крови и занялся пластиком и кремнием…

Теперь он снова об этом вспомнил. Блэклеттер потряс головой, словно хотел стряхнуть с себя ужасную вину, и посмотрел на робота. Чувство вины медленно уходило – что сделано, то сделано, а его намерения всегда были чисты.

На лице доктора появилась улыбка. Он поднял руку и щелкнул пальцами.

Звуковой сенсор среагировал на звук, и робот повернулся.

– Робо хочет крекер, – проскрипел он безжизненным металлическим голосом.

Испытывая дурацкое удовольствие, Блэклеттер поднялся и прошел в кухню – выпить последнюю чашечку чаю, перед тем как отправиться на боковую. Взявшись за чайник, он замер и прислушался. Вот опять – скрипнуло дерево.

Блэклеттер поставил чайник на стол. Ветер? Нет, ночь стояла тихая, безветренная.

Кто-то на улице? Нет, звук слишком близкий и четкий.

Может, показалось? Такое случается – когда нет живых собеседников, мозг создает собственных. Ведь он же прокопался в своем кабинете несколько часов, а теперь…

Опять скрип. Теперь стало ясно: звук идет из дома.

– Кто это? – крикнул Блэклеттер.

Скрип прекратился.

Грабитель? Маловероятно. По соседству есть дома побольше и побогаче. Тогда – кто?

Скрип возобновился: размеренный, неторопливый, он шел из гостиной у входной двери.

Блэклеттер поискал телефон и увидел только пустую подставку. Черт бы побрал эти беспроводные трубки!.. Куда он ее задевал? Ну ясно – в кабинете, на столе возле ноутбука. Он быстро прошел в кабинет, схватил трубку. И замер. В холле оказался человек. Из темноты выступил высокий мужчина в длинном плотном плаще.

– Что вы делаете в моем доме? – возмутился Блэклеттер. – Что вам нужно?

Незваный гость не отвечал. Он распахнул плащ, обнажив обрез с двумя стволами. Приклад у обреза был черного дерева с резным орнаментом. Стволы слегка блеснули синевой.

Блэклеттер не мог отвести глаз от оружия. Он отступил назад.

– Постойте! Не нужно! Вы совершаете ошибку… мы же можем поговорить…

Стволы дернулись кверху. Громко бабахнуло: выстрелы из обоих стволов прозвучали почти одновременно. Блэклеттер с грохотом обрушился на стену и сполз на пол. С полок посыпались картины в рамках и разные безделушки.

А входная дверь уже закрывалась.