Текст книги "Заживо погребенные"

Автор книги: Линда Фэйрстайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 15

– Доктор Ичико, скажите, почему вы вдруг передумали? Почему считаете нужным все-таки скрыть личность вашей бывшей пациентки?

Репортер «Нью-Йорк» накинулся на психиатра, когда тот, закончив работу, выходил из своего офиса на Шестой авеню. Интервью показали в семь часов вечера.

Доктор поднял воротник пальто и быстро проследовал мимо камер. Он скорее не защищался от холода, а скрывал лицо.

– Правда, что вам предложили значительную сумму денег, чтобы вы рассказали обо всем на телевидении завтра вечером?

Доктор отмахивался, норовя увильнуть в проход между двумя припаркованными машинами.

– Полиция считает, что это убийство, но вы отказываетесь говорить с ними, доктор. Может быть, я не прав?

Репортер наконец сдался и обернулся к камере.

– Это был доктор Ву-Джин Ичико, – продолжил он. – Возможно, у него в руках ключ к разгадке тайны женского скелета. Об этой находке мы рассказывали на прошлой неделе. Похоже на то, что уважаемый доктор набивает себе цену.

Бренда Уитни не заперла офис – в зале по связям с общественностью Майк, я и Мерсер должны были еще раз просмотреть конференцию в вечернем выпуске новостей. В пять тридцать, когда Батталья выпроводил репортеров, я позвонила Майку. Майк и рассказал, что история с доктором принимает странный оборот.

– Ичико пытается заработать на минутной славе. Обслуживал отщепенцев, пьяниц и наркоманов, и тут вдруг улыбнулась удача.

Майк не дослушал речь репортера.

– С кого он начал? – спросил Мерсер.

– Первым делом позвонил в «Пост», – ответил Майк. – Как только прочитал их статью. Те в него вцепились – еще бы! Возможность эксклюзивного интервью! Мы узнали об этом только потому, что редакторы обратились в управление, чтобы навести справки – не шарлатан ли этот Ичико. А ему так понравилась их реакция, что он стал названивать всем подряд, чтобы создать конкуренцию и набить цену.

– Я думала, СМИ не платят своим источникам. Думала, они все-таки придерживаются какой-то этики, – сказала я.

– Этика и СМИ. Думал, ты намного умнее, Куп, – проговорил Майк. – Новостной продюсер готов купить у доктора право на эту историю. Сосватал его в программу «Фактор преступления» – знаешь, где бывшие зэки рассказывают, как они творили свои гнусные дела и как им удавалось уйти от закона. Доктору готовы заплатить двадцать пять тысяч долларов за то, что ему известно. Потом какие-то фрагменты покажут в новостях. А нам остатки сладки.

– Дежа вю, – протянула я.

– Да, все то же самое.

Несколько лет назад мы работали по одному громкому убийству. Была задушена молодая женщина. Друзья обвиняемого сняли на видео его кривляния в суде. Паренек был под кокаином, смеялся в камеру, вертел в руках какую-то куклу и сломал ей шею. Вместо того, чтобы дать полиции сведения о том, что этот парень говорил по делу, или хотя бы сообщить нам о существовании пленки, предприимчивый «режиссер» сбыл пленку телевизионщикам для показов после суда.

– Скотти знает? – Я вспомнила про детектива из отдела нераскрытых преступлений.

– Он услышал об этом по радио и сразу помчался в контору к Ичико. Но дальше приемной его не пустили.

– Передайте Скотти, что я жду его завтра как можно раньше, – распорядилась я. – Мы начнем расследование в Большой коллегии и вызовем доктора в суд. Если он не хочет говорить с полицией, пусть расскажет присяжным. А упрется – привлечем за неуважение к суду.

Мы с Мерсером досматривали новости. Майк сделал несколько звонков, воспользовавшись телефоном на столе Бренды. Прилетела одна из сестер Эмили Апшоу, чтобы сопроводить ее тело в Мичиган. Сегодня она должна была быть в морге. Согласилась поговорить с нами в восемь вечера, после встречи с патологоанатомом.

Телевизор у Бренды стоял на старой зеленой тумбе. В двадцать пять минут восьмого мы переключили канал. Требек задавал последний вопрос: «Нововведения Бенджамина Франклина».

– Ставлю двадцатку, – сказала я.

– Я хорошо знаю отцов-основателей, которые были воинами, а не политиками…

– Расслабься, Майк. Мерсер, ты?

Он вытащил банкноту из кошелька и положил на стол.

– Ты лишаешь меня последнего куска, Атекс. Громоотвод, двухфокусные очки, библиотечный абонемент. Я знаю по этому поводу только то, что проходят в школе…

Требек зачитал вопрос:

– Этот роман стал первым печатным произведением, вышедшим в Америке. Он был отпечатан на станке Франклина в 1744-м.

Майк кинул в экран комок бумаги.

– Ну и подстава. Литература под маской истории, как ты выражаешься. Тогда никто не писал романов. Все были заняты подготовкой к революции или воевали с индейцами и французами.

– Покажи мне деньги.

– Зарплата в следующую пятницу. Ты все думаешь, Мерсер?

Тот показал на экран. У двоих участников ответные листы были пусты.

– Я знаю столько же, сколько они, – пробурчал Мерсер.

– К сожалению, Джош, ответ неверный, – сказал Требек владельцу школы по дрессировке собак.

– Ты, должно быть, хреново играешь в покер, Куп. Тебя выдает эта мерзкая самодовольная улыбочка, – снова сказал Майк, направляясь к двери. – Хитрость не твой конек. Так что там…

– «Памела», – сказала я. – Сэмюел Ричардсон. Напечатана в Англии в 1740 году и переиздана Франклином. Второе название – «Вознагражденная добродетель». Героиня уклоняется от распутных посягательств человека, у которого служит.

Я положила в кошелек деньги, которые поставил Мерсер.

– Ладно. Добавь на мой счет двадцатку, и пошли займемся Эмили Апшоу. Если б ты меньше сидела уткнувшись носом в книги и больше общалась с людьми, то смогла бы удержать мужика, который однажды окажется в твоей спальне.

– Думаешь, я их на этом этапе упускаю?

– Скорее всего, блондинка моя. Ты делаешь что-то не так.

Мерсер обнял меня. Майк шагал впереди по темному коридору.

– Тогда мне нужно брать уроки у тебя, Майк. По рукам? Как это я раньше не додумалась. Начнем сегодня вечером?

Майк остановился. Обернулся к нам и запустил пальцы в густую черную шевелюру. Несмотря на тусклый свет, я разглядела у него на лице смущенное выражение.

– Мерсер, ты слышал? – спросил он.

– Да. Но мне кажется, наш юрист блефует.

– Я готов, как и ты, – сказал Майк. – Подожди, вот обзаведусь супругой, и, когда она уедет из города, ты попробуешь соблазнить меня. А сейчас, извини, ничего не выйдет.

– Почему ты все время треплешь волосы? Нервничаешь?

Майк сунул руки в карманы и пошел к лифту.

– Все и так уверены, что мы с тобой давно переспали. На мою репутацию это может влиять и так и сяк – в зависимости от того, какого мнения люди о тебе. Но у меня нет никакого желания лично убеждаться в том, что ты держишь под подушкой искусственную челюсть с острыми зубами.

– Ты паразит, Чэпмен, – сказал Мерсер.

– Не мешай ей. Она строит на меня планы, а ты ее удерживаешь.

– Значит, так. Либо ты идешь со мной домой, либо ты раз навсегда прекращаешь трепаться про мою сексуальную жизнь.

– Я беспокоюсь насчет Дня святого Валентина. Тебе будет холодно и одиноко.

– Я уже занята. Можешь расслабиться.

– И кто же этот бедолага, которого угораздило так вляпаться?

Открылись двери лифта.

– Молчи, Алекс, – сказал Мерсер.

Майк приставал ко мне все время, пока мы спускались и потом шли к его машине. Только когда мы подъезжали к моргу, мне удалось привести его в чувство и переключиться на тему смерти Эмили Апшоу.

Доктор Чет Киршнер, главный патологоанатом, передал, что с сестрой Эмили можно поговорить в его кабинете. Служаший открыл дверь, и мы увидели ее. Она сидела там одна, с закрытыми глазами, наклонив голову и держа в руках измятый платок.

Мы представились и объяснили, что занимаемся расследованием убийства. Сэлли Брендон было около пятидесяти. Она казалась выше и стройнее младшей сестры. Только что видела тело и теперь пыталась взять себя в руки. Потом стала расспрашивать нас о случившемся.

Майк и Мерсер ответили на большинство ее вопросов. Потом Мерсер взял инициативу в свои руки. В ходе работы ему не раз приходилось общаться с жертвами и их родственниками. Он говорил твердо и в то же время с состраданием, людям это нравилось. Майк же любил заниматься расследованием убийств не в последнюю очередь именно потому, что ненавидел устанавливать подобные эмоциональные отношения. Ему казалось, что это только замедляет работу.

Когда Сэлли немного рассказала о себе, детективы стали задавать ей вопросы о сестре.

– Она была самой младшей, мистер Уоллес. Я старше на семь лет. Еще есть средняя сестра. Мы росли в дружной семье. Но в восемнадцать лет я поступила в колледж, Эмили было всего одиннадцать…

– Когда вы стали взрослыми, какие у вас были отношения?

Сэлли мяла в руках носовой платок.

– Мы не общались. После колледжа я сразу же вышла замуж, у меня появились дети. Эмили переехала в Нью-Йорк. После этого жизнь родителей сделалась просто невыносимой.

– Почему?

Сэлли вздохнула.

– Я до сих пор не могу простить ей этих ее выходок. Я понимаю, сейчас это звучит ужасно…

– Расскажите подробнее.

– Эмили оказалась совсем не такая, как мы с Бетси, средней сестрой. Родители были очень серьезными и набожными людьми. Пресвитерианцы. И мы с Бетси не доставили им ни минуты беспокойства. А Эмили – стоило ей немножко подрасти, она сделалась просто неуправляемой. Водилась с ребятами старше себя и стала выпивать еще в средней школе.

– А наркотики? – спросил Мерсер.

– Об этом тогда никто не знал. В семье просто представить не могли такое. Я все время была на занятиях и не замечала у нее никаких странностей. Мама не хотела ни о чем слышать, а отец был уверен, что все беды можно победить молитвой. Никто это не обсуждал.

– Но она продолжала учиться в школе?

– Это было единственное, что ее удерживало. Эмили нравилась школа, ей нравилось учиться. Она писала, это всегда было для нее отдушиной. – Сэлли оставила платок в покое и взглянула на меня. – Понятия не имею, как ей это удавалось, но она сдавала все экзамены и получала хорошие оценки, даже когда была в запое.

– Она лечилась, когда жила с родителями?

Сэлли покачала головой.

– Они не хотели признавать, что ей надо лечиться.

– Они вообще ничего не хотели замечать?

– Нет, это не так, мистер Уоллес. Невозможно было ничего не замечать, когда она была на шестом месяце беременности.

– Когда это случилось?

– В выпускном классе. Не то что этого никто не ожидал… Но маму с папой это просто подкосило. Они не смогли…

Ей снова пришлось замолчать. Успокоившись, она продолжала:

– В то время в городке с населением в тысячу восемьсот человек невозможно было помыслить… Они отправили ее рожать ко мне.

– И она родила?

Сэлли Брендон кивнула. По ее лицу опять побежали слезы.

– Да, она родила девочку.

– Что с ней стало? Она отдала ее для удочерения?

– Нет, мисс Купер. Я согласилась воспитать ребенка как своего. В то время у меня уже было двое мальчиков. Я приняла девочку при условии, что Эмили навсегда забудет к нам дорогу.

Жестокое решение.

– Она согласилась?

– Мне показалось, это устроило ее во всех отношениях, – сказала Брендон. Она сидела прямо, глядя мне в глаза. – За месяц до родов Эмили мы пошли к соседям на обед. Оставили ее с детьми. Она выпила две бутылки вина и уснула на диване с сигаретой в руке. Сигарета упала, чехлы на диване загорелись. Благодарение богу, наши дети и Эмили остались невредимы. Но ее я видеть не могла после этого.

– Понятно, – сказал Мерсер, наливая Сэлли воды из-под крана.

– Эмили закончила школу. Получила стипендию для учебы в Нью-Йоркском университете. А дочку с радостью оставила мне. Она презирала нас с нашими семейными радостями. Мечтала уехать, потому что нравы маленького городка стесняли ее свободу.

– Она соблюдала договор?

– Добросовестно. Ее дочь была зачата в пьяном угаре и дыму марихуаны. Это была случайная связь. Муж считает, что это случилось, когда она впервые поехала в Нью-Йорк – для собеседования и зачисления. Действительно, она родила через девять месяцев после этого. Ребенок был для нее неудобством. Зато она сделала его героем романа, который тогда писала. Ей было наплевать на материнство. В семье для нее никто ничего не значил. Все было только материалом для ее книги.

– Значит, вы почти ничего не знали о ней после того, как расстались?

– До меня доходили слухи. Мы с мамой часто о ней говорили. Для мамы ее бегство стало страшной трагедией. Она могла выплакать свое горе только мне и средней сестре. К тому времени она поняла, что Эмили нуждается в помощи, что она стала алкоголичкой и наркоманкой. Но было поздно. Эмили жила в Нью-Йорке и не хотела ничего слышать о своей прошлой жизни. Я поддерживала эти разговоры только для того, чтобы знать, что Эмили не собирается возвращаться.

– И она не вернулась?

– Однажды хотела приехать. Но это было больше двадцати лет назад. Муж дал ей понять, что ее никто не ждет. С тех пор мы о ней не слышали.

– А с дочерью они когда-нибудь виделись?

– Она моя дочь, мисс Купер, – сказала Сэлли. – Поймите вы, Амелия моя дочь.

– Что еще вы можете рассказать об Эмили? – спросил Майк. – Вам известно, чем она занималась в последнее время?

– Наверное, писала.

Было видно, что она сказала это наугад.

– Вы не знаете, возможно, ей грозила опасность?

Майк, наверное, подумал о Тедди, который заходил в ее компьютер в поисках какого-то файла.

– Родители у нас умерли, мистер Чэпмен. Я что-то узнавала о ней только через них. Так что, понимаете… О двух последних годах я ничего сказать не могу.

– Тогда начнем сначала, – предложил Майк, держа в руке открытый блокнот. Я увидела слова «Нью-Йоркский университет» и знак вопроса. – Вам известно, закончила ли она университет?

– Да. На год позже, по-моему, потому что она постоянно срывалась.

– Вы имеете в виду злоупотребление?

– Да, алкоголь, – произнесла Сэлли, откинувшись на спинку стула и положив руки на стол. – Потом ее поймали за воровство в магазине… Мне очень тяжело об этом говорить. Я уверена, что все это вы можете найти в полицейских досье. Ее осудили условно, насколько я поняла, потому что до этого судимостей не было. Но потом появились другие проблемы, намного серьезней, когда она перешла на тяжелые наркотики типа кокаина. Это все мне рассказывала мама.

– Откуда у нее были деньги? – спросила я.

Сэлли поджала губы.

– Вы, наверное, думаете, что я ее ненавидела. Но такие уж вы вопросы задаете. Мать присылала ей деньги. Тайком от папы. Отец давал маме деньги, чтобы она хоть чем-то немножко себя порадовала. И все эти деньги мама посылала Эмили. Несколько лет я ничего об этом не знала, иначе прекратила бы это раньше.

– Сестра рассказывала о каких-нибудь своих отношениях? – спросил Майк.

Сэлли усмехнулась.

– Видимо, надо было подробней рассказать вам об отце. Окружение Эмили состояло из людей, о которых дома она не смела даже упоминать.

– Имя Монти о чем-то вам говорит?

Немного подумав, Сэлли Брендон покачала головой.

– Нет. Несколько месяцев она с кем-то действительно жила. Она хотела вернуться в Мичиган, когда разорвала эти отношения.

Она снова помолчала.

– Потом у нее появился один полицейский. Мама надеялась, что ей это будет на пользу. Я сомневаюсь, чтобы это было что-то серьезное. И, по-моему, этих обоих парней звали как-то по-другому. Но я не уверена. Я даже не уверена в том, что это были два разных человека.

Сэлли Брендон была в смятении. Приходилось ворошить то, что она так долго старалась стереть из памяти.

– Что это был за полицейский?

– По-моему, он имел какое-то отношение к ее аресту. Не помню, как его звали, но он несколько раз звонил, чтобы поговорить с мамой. Насколько я поняла, он хотел помочь Эмили начать новую жизнь. Эмили первый раз проходила реабилитацию благодаря ему – это он и ее преподаватель по литературе ее уговорили. По-моему, это были единственные люди, которые относились к Эмили бескорыстно – с ее двенадцатилетнего возраста Крун упоминал профессора, благодаря поддержке которого Эмили прошла этот курс.

– Возможно, муж помнит, как их звали. Я вам дам телефон, можете у него спросить. В тот единственный раз, когда Эмили звонила нам с просьбой помочь, она разговаривала с ним. Помните, я говорила – когда она хотела к нам вернуться.

Майк записал домашний телефон Брендонов.

– Завтра дома я буду перебирать ее вещи и поищу старые рукописи, – сказала Сэлли. – Я просто уверена – там есть какие-нибудь упоминания о ее сумасшедшем приятеле. Если это, конечно, не очередной ее пьяный бред.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, снова вспоминая слова Круна.

– Это был предлог, который она использовала, когда хотела вернуться, мисс Купер. Я тогда советовалась с психиатром, специалистом по алкоголизму и наркомании. Он сказал, что алкоголики и наркоманы отлично умеют манипулировать людьми. Мы с мужем не собирались пускать ее к себе, какие бы истории она ни выдумывала, чтобы нас разжалобить. Врач заверил нас, что это был плод ее воображения.

– Что именно? Что она рассказала вашему мужу?

– Она сказала, что ее жизнь в опасности, что ей надо уехать из Нью-Йорка, – ответила Сэлли. Она махнула рукой, как будто отгоняя мысль о том, что это могло быть правдой. – Мы хорошо знали Эмили. Она вечно все преувеличивала и любила сочинять.

– Она боялась кого-то конкретно? – продолжала я спрашивать.

Убийство Эмили подтверждало, что ее тогдашние страхи были небеспочвенны. Она не просто так умоляла о помощи. Хотелось, чтобы ее сестра это наконец поняла.

– Она говорила, что это был ее приятель. Он якобы перебрался к ней. Мы могли только гадать, что там случилось. Наверное, она не смогла выкинуть его из квартиры, поэтому решила на какое-то время уехать к нам.

– Он плохо с ней обходился? – спросила я. – Она боялась его?

– Она ни разу не говорила, что он ее как-то обидел, – вкрадчиво проговорила Сэлли Брендон. – В это я бы поверила. А то, что она сказала, было просто пьяным бредом.

– Почему?

– Она заявила мужу, что ее знакомый убил женщину, и поэтому она боится его. Она была почему-то уверена, что он кого-то схоронил заживо.

Глава 16

– Кто рано встает, тому бог подает. Я, честно сказать, не был готов к тому, что ты дернешь меня в такую рань, – говорил Майк. – Надеюсь, ты прихватила завтрак? А то у меня в карманах ветер, а я умираю с голоду.

Я показала на пакет на столе у Лоры.

– Два бублика твои. Что у тебя с деньгами? Могу одолжить.

– Слишком длинная история. Расскажу на следующей неделе. Я занял бы пару сотен, чтобы дотянуть до получки, если не возражаешь. Я знаю, мой долг за «Опасность» уже вырос до небес.

– Возьми в бумажнике. Сколько надо, – сказала я, снова обращаясь к экрану компьютера. Я пришла в семь тридцать, надеясь найти в архивах старые записи об аресте Эмили Апшоу за наркотики. Майк приехал к девяти.

– Есть что-нибудь? – спросил он.

– Не думаю, что старые данные сохранились. И если это действительно был первый арест, то дело было автоматически уничтожено.

Тем, кто находился под судом впервые, назначали испытательный срок на полгода, а обвинение аннулировалось – при условии, что осужденный вновь не попадался.

Майк набрал номер.

– Алло, кто это? Привет, Ральф. Помнишь Апшоу, вчера делали вскрытие? Посмотри, готова там карта с отпечатками ее пальцев? Да, я подожду.

Судмедэксперт всегда снимал у покойных отпечатки пальцев. Во многих случаях требовалось опознание, иногда это помогало в расследовании.

– Отлично. Перебрось их в отдел опознания, – сказал Майк и положил трубку. – Надеюсь, ее защитник, какой бы он ни был, не озаботился тем, чтобы удалить отпечатки из архива.

– Мы сможем узнать, как зовут полицейского, который производил арест.

– А также имя типа, с которым она водила шашни, если он был соучастником.

Я снова обернулась к столу и сказала:

– Значит, так. Что нам нужно. Скотти поднимет данные о налогах и собственности на дом на Третьей улице? Надо проверить список лиц, проживавших там двадцать-тридцать лет назад.

– Попросим его, когда он подойдет.

– Вы говорили обо мне? – раздался голос Скотти Тарена.

– Легок на помине, – сказал Майк. Он поднялся и пожал руку детективу. Это был ветеран с тридцатилетним стажем. Коренастый, ростом с Майка, седоволосый. Его нос выглядел так, словно по нему молотили кулаками.

– Доброе утро.

Встав, я двинулась к Тарену, собираясь пожать ему руку и тут же всучить повестку в суд на имя доктора Ичико – тому надлежало предстать перед Большой коллегией. Я только что ее распечатала.

– У меня как раз кофе и твои любимые круассаны. Снимай пальто. Будем решать, что делать дальше.

– Не могу, Алекс. – Тарен скрестил пальцы, словно отпугивая злых духов с вампирами. – Приказано не принимать от тебя распоряжений. А кофе я выпью. Замерз как собака.

– О чем это ты?

– Этот ваш болван Маккинни. Вчера увидел доктора по телевизору и звонит насчет скелета среди ночи. У него возникла та же мысль насчет повестки, что и у вас. Он как с цепи сорвался, когда узнал, что вы этим уже занимаетесь.

– Вот как? Да, именно этим я сейчас и занимаюсь. И ты будешь…

– Он пользуется своим положением, Алекс. Говорит, что он заместитель начальника и пока что никого не назначал. Я должен из-под земли достать этого Ичико и притащить к нему. А мистера Чэпмена мне следует… – не буду повторять. Боюсь показаться грубым.

Я подняла трубку – договориться о встрече с окружным прокурором. Видя, что я нажимаю кнопку быстрой связи с ассистентом Баттальи, Майк перехватил мою руку и положил трубку на место.

– Думай, куда лезешь. Понятно, что это тебя бесит. Но ты ухватилась за этот скелет, совершенно ничего о нем не зная. Маккинни хочет, чтобы доктор предстал перед Большой коллегией, – ну и пусть. У нас полно дел. Ведь Скотти ничего не будет от нас скрывать.

– Только продолжай меня подкармливать, Алекс. Я буду рассказывать обо всем, что вас интересует.

– Сведения о принадлежности…

– Вчера я начал над этим работать. К концу недели должно что-то появиться. Нам со всей страны звонят отделы по учету без вести пропавших. Как только мы разошлем описание ее зубов, некоторые звонки можно будет отсеять.

– Куп считает, что это дело связано с воскресным убийством в Верхнем Ист-Сайде. Попозже найдешь время встретиться? – спросил Майк.

– Сомневаюсь. В любом случае позвоню, когда привезу сюда Ичико. Как бы мне не опоздать к Маккинни. Он не бывает здесь раньше десяти тридцати, но сегодня обещал специально приехать пораньше.

Скотти Тарен отдал честь и вышел в коридор.

– Какие планы на сегодня? – спросил Майк.

– Значит, Ичико я уже заниматься не буду. После обеда представлю дело Анники Джелт в Большую коллегию. А с утра помогу одному из наших с трудным свидетелем.

– Тогда я слетаю в Главное управление и постараюсь найти документы по Эмили Апшоу. Созвонимся. Молодой прокурор Стюарт Вебстер работал в отделе всего пять месяцев, под началом одного из лучших моих коллег, Райана Блэкмера. Но неделю назад они столкнулись с проблемой, которую не смогли решить даже сообща. Свидетельница, восемнадцатилетняя девочка, никак не шла на контакт. Я попросила их прийти вместе с ней ко мне в кабинет в десять часов.

Райан приехал первым, чтобы изложить суть дела.

– За вами последнее слово. Если этому делу дать ход, оно попадет в прессу.

– Почему?

– Свидетельницу зовут Йоланда. Она утверждает, что ее изнасиловали в вагоне метро, на ходу поезда, когда он подъезжал к Таймс-сквер.

Конечно, такая новость сразу попадет в заголовки. И после этого женщины будут бояться пользоваться метрополитеном.

– Ты ей не веришь?

– БТВ.

Это неофициальное обозначение, принятое у нас в отделе. «Большой толстый врун».

– Вы не смогли ее расколоть?

– Ее старшая сестра все время вмешивалась. Ей кажется, что мы слишком давим. Я пытался не впускать ее в кабинет, но безуспешно.

– Думаешь, у нее есть мотив? – спросила я. Когда свидетель дает ложные показания, он всегда чем-то руководствуется. Если это основание обнаружить, можно дойти до правды.

– Возможно, ее просто застукала транспортная полиция. Поступило сообщение от пассажира, что он видел половой акт в метро. Когда полицейский подходил к ней, она подняла голову и стала орать, что ее насилуют.

– Он хотел упечь их обоих за непристойное поведение в общественном месте?

– Коп говорит, что не успел ничего сделать. Что она стала вопить, как его увидела, – сказал Райан. – Другой факт. Сестра вернулась домой раньше обычного, около полуночи, а Йоланды все еще не было.

– Кем работает сестра?

– Стриптизерша. Трудится в баре «Розовая кошечка» на Варик-стрит. Так она платит за учебу в университете.

– Стриптизерша? Все понятно.

В дверь постучал Вебстер. Я махнула ему рукой, приглашая войти. Он привел обеих сестер, Йоланду и Ванду. Нас представили.

– Йоланда, садитесь, пожалуйста, здесь. Ванда, вас я прошу подождать в конференц-зале, пока я вас не вызову.

– Долго ждать? У меня занятия днем, – сказала Ванда.

– Чем откровенней будет Йоланда, тем меньше мы потратим времени, – ответила я.

Танцевальный костюм Ванды едва прикрывал ее тело. Она еще не успела переодеться. Вообще-то я боялась предположить, что у нее сейчас будут за занятия.

Ванда приподняла лицо сестры за подбородок, так что их глаза встретились, и сказала:

– Давай выкладывай все как есть. Не трать время, у меня куча дел.

Юная школьница (в прошлом, потому что ее отчислили) начала рассказывать. Встретилась с Лаконом в шесть часов вечера в прошлую среду. У «Старбакса» на Бродвее.

– О чем вы с ним говорили?

– Ни о чем.

– Как все началось? Первое, что он сказал?

– Ну, он подошел и сказал, что я, типа, клевая, и все такое.

– Йоланда, что ты делала, когда он подошел к тебе?

– Ничего.

– В шесть часов вечера холодно и темно. Почему ты стояла на улице?

– Не помню, – Йоланда уставилась на свои ногти и три сантиметра длиной и сколупывала разноцветный лак.

– Йоланда, пожалуйста, смотри на меня, когда отвечаешь. Мы говорим о вещах, которые произошли меньше недели назад, – твердо сказала я. – Думаю, ты нее можешь вспомнить. По крайней мере попытайся.

Взглянув на меня, она снова принялась за узор на ногтях.

– Я вроде как друга ждала, когда он сменится на работе.

– Он работает в «Старбаксе»?

– Ну.

– Во сколько он закончил работать?

– Точно не знаю. В шесть должен был закончить. Но я там торчала до шести пятнадцати, а он так и не вышел. Ну, и я отвалила.

– Почему?

– Из-за Лакона. Он хотел меня в кино сводить.

– Вы долго разговаривали, прежде чем ты согласилась пойти в кино?

– Ну, минут десять. Чтобы как следует познакомиться, типа.

Йоланда сколупывала сухой лак себе в руку, а потом бросала на ковер.

– На какой фильм вы пошли?

– Не помню.

– В какой кинотеатр?

– Там рядом, где мы познакомились. Рядом с Бродвеем и центром Линкольна.

– О чем был фильм?

– Типа Джеки Чана, боевик.

– Йоланда, если ты будешь давать показания в суде, тебе придется рассказать присяжным обо всем, что происходило после того, как Лакон заговорил с тобой. Им не понравятся ответы типа «я не знаю», «я не помню». Присяжные и судьи не смогут никого посадить, если ты не расскажешь им все в подробностях.

Она раздраженно щелкнула пальцами. Поверхность стола блеснула неоновым светом.

– Я не виновата, что заснула в этой киношке.

– Лакон говорит другое. – Если она могла дурачить меня, то и я могу. – Он сказал, что вы не смотрели фильм по другой причине.

– Почему вы ему верите? Чего он сказал?

– А ты как думаешь?

Йоланда стала грызть ноготь.

– Я не знаю.

– Сделай одолжение, положи руки на стул. И сядь. Перестань ковырять лак и сядь на руки, пока мы разговариваем.

Я дождалась, пока она спрячет руки с облупленными ногтями себе под задницу.

– А если администратор кинотеатра рассказал полицейским то же, что и Лакон?

Она уставилась на меня.

– Тоже врет. – Она оглянулась через плечо.

– Не беспокойся, дверь закрыта. Твоя сестра нас не слышит. Значит, они оба врут, когда говорят, что вы целовались и занимались сексом?

– Это мне с ним было не в кайф.

– А что в кайф?

– Ну, когда мы были как друзья. Старые друзья.

– Во сколько закончился фильм?

– Я не знаю.

– Куда вы пошли, когда закончился фильм?

– Не помню.

– Вы что-нибудь выпивали? Или перекусили?

– Не помню.

Райан и Стюарт переглянулись.

– Алекс, у нее полная амнезия. Она ничего не помнит до того момента, как очутилась в поезде, – сказал Райан. – Целых три часа полностью выпали у нее из памяти.

– А что говорит Лакон?

– После фильма он купил бутылку вина за восемь долларов. На улице было слишком холодно, а денег на номер в отеле у них не было, поэтому они сели в метро, катались там и занимались любовью… занимались сексом, пока им не помешали.

Казалось, Йоланда не обращала внимания на слова Райана, который передавал показания полицейского. Она вела себя так, словно не имела никакого отношения к аресту Лакона по обвинению в изнасиловании.

– Куда вы поехали, когда сели в поезд? – спросила я.

– Домой. Я замерзла и устала. Я сказала ему, что хочу домой.

Я заглянула в рапорт, приложенный к обвинению.

– Йоланда, ты живешь в Верхнем городе. Тогда почему ты села в поезд, который шел в Нижний?

Она взглянула на потолок.

– Меня изнасиловали. Я не должна на все это отвечать.

– Нет, Йоланда, тебе придется отвечать. Пожалуйста, расскажи, как и когда вы сели в поезд?

– Мы вошли в вагон перед тем, как это случилось. Лакон затащил меня в метро.

– Как он это сделал?

– Он схватил меня за руку и потащил вниз по эскалатору.

– И тащил вплоть до перрона? Там никого больше не было?

– Я, ну, никого не видела. А когда подошел поезд, он втолкнул меня туда и сказал, чтоб я заткнулась.

Уставившись на фотографию над моим компьютером, она болтала ногами.

– И он сразу тобой овладел? Между центром Линкольна и Таймс-сквер? За несколько минут до появления полицейского?

– Ну да. Да, сразу.

– Где твоя сумочка, Йоланда?

Она вцепилась в маленькую сумочку. Длинный ремень был обмотан вокруг шеи и перекинут через плечо.

– Пожалуйста, открой и высыпи все на стол.

– Чего? – Она отдернула сумочку.

Я встала и протянула к ней руку.

– Я должна это делать?

– Да, я попросила тебя высыпать все из сумочки.

– Можно мне в туалет на минуточку?

– Нельзя, пока мы не закончим.

Она посмотрела на Райана и Стюарта, надеясь на помощь, но безрезультатно. С неохотой она вывалила содержимое сумочки на стол. Сверху оказались три папиросы с марихуаной. Я подняла их и положила себе на ладонь.

– Черт, – выругалась Йоланда. – Это Лакон их туда положил. Это не мое. Клянусь, я была без понятия, что они там.

– Лакон тогда курил?

– Да, вроде. Я вообще не дую. И не ширяюсь.

– А нож зачем?

Я нажала на кнопку. Из металлического футлярчика выскользнуло короткое смертоносное лезвие.

– Это для защиты.

– В среду он был у тебя?

– Да, но я не успела его вытащить. Я так перепугалась, что он у меня из башки выскочил.

Я развернула скомканные клочки бумаги.