Текст книги "Развод и женская месть (СИ)"

Автор книги: Лина Кросс

Соавторы: Марика Мур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 24

Кира

Я сидела на кухне с бокалом вина, смотрела на визитку, которую уже третий день перекладывала с места на место.

А в голове – шум. Вечный мой, женский.

«Слишком спокойно».

«Слишком вежливо».

«Слишком хороший».

«Наверняка уже женат. Или псих. Или притворяется».

«Точно притворяется».

Почему так? Почему мы – такие?

Я слышала, как в прихожей возится Матвей. Прилетел вчера на несколько дней – по делам, но выкраивал время, чтобы быть со мной.

Мой взрослый сын. Мой когда-то маленький ребёнок, который теперь уже сам мог пожалеть меня.

Иногда я смотрела на него и удивлялась – каким он стал. Мужчина. Надёжный. Тихий. Умный. Без истерик, без наигранности. Мой свет. Весь точно не в отца, и главное, что без его лжи.

– Мам, ты чего такая тихая? – спросил он, заходя на кухню с банкой газировки. – Похоже, ты тут устроила персональную драму. С музыкой и бокалом.

– Я просто думаю, – ответила я, крутя в пальцах визитку.

– Кто это? – кивнул он на бумажку.

Я задумалась на пару секунд. Потом всё же сказала:

– Мужчина. Встретились в спа, случайно. Он раньше водителем у твоего отца работал. Станислав. Сейчас на пенсии по выслуге, бывший военный. Очень адекватный. Вежливый. Уверенный. Не давит. Просто... заинтересован. Он пригласил на кофе.

Матвей приподнял брови:

– И ты, конечно, решила: слишком всё красиво, значит – враньё.

– Да, – честно сказала я. – Потому что... когда слишком гладко, я уже ищу занозу. Как будто не верю, что может быть просто хорошо.

Он сел напротив, отпил минералку, потом наклонился вперёд:

– Мам. Я вот тебе кое-что скажу. Только не ржать, хорошо?

– Ага.

– Я, кажется, тоже кого-то встретил. Не скажу, что там всё на века, но она... хорошая. Простая. Добрая. Без вот этих всех наших игр. И ты знаешь, я тоже сижу и думаю: «А где же подвох?» Типа, почему не орёт? Почему не манипулирует? Почему просто улыбается и пишет или звонит первой?

– Мы с тобой, сынок, как два ветерана, которых даже салют пугает, – пробормотала я, а в горле стало горько.

– Вот именно, – кивнул он. – Нас ранило, и теперь мы ищем ловушки даже в цветах. Но, может, пора признать: не все – гады. Не все играют. Некоторые просто появляются, когда надо. Без пафоса. Потому что так задумано.

Я смотрела на него. На родное, любимое лицо.

Он взрослый.

Он умнее, чем я была в его возрасте. И он – такой же раненый, как я.

И всё же не разочаровался.

– Мам... – сказал он мягко. – Я не хочу, чтобы ты всю жизнь отмахивалась от добра, потому что где-то тебя ударили злом. Если он хороший – узнай. Если врёт – разберёшься. Но не отталкивай до того, как он успел подойти.

Я кивнула. Молча. Потому что если бы я открыла рот, могла бы разрыдаться.

– Ну и, – добавил он, – ты ж у меня не дура. Сразу всё поймёшь. Ты вообще, между прочим, одна из самых чётких женщин, которых я знаю.

– Это ты из любви ко мне, – усмехнулась я.

– Нет, мам. Это потому что правда. Только не будь жёсткой, как бетон. Бетон – крепкий, но по нему больно биться. Будь, как трава. Её согнёшь – а она выпрямляется. И всегда тянется к свету.

Я засмеялась. Настояще. Тёпло. Матвей обнял меня через стол, неловко, но искренне.

А потом я встала, подошла к окну, достала телефон... и открыла контакт.

Станислав.

Он не писал. Не трогал. Ждал.

И вдруг – мне захотелось сделать шаг.

Может, счастье приходит не тогда, когда ты готова, а тогда, когда ты просто устаёшь жить без него?

Я нажала «написать».

Пауза. Потом:

«Добрый вечер. Кофе – всё ещё в силе?»

***

Он пришёл ровно в семь.

Не «без пяти», не «опаздывая на три». Ровно. Я увидела его из окна – он стоял у машины, не проверяя телефон, не пританцовывая от нетерпения, а просто… ждал. Спокойно.

Как будто знал: я приду. И не сомневался в этом.

Я вышла. В пальто, на каблуках, чуть подкрасив губы, хотя в какой-то момент хотела идти без всего – пусть смотрит на меня настоящую.

Но потом подумала: а я ведь не для него, для себя .

Потому что я – не разбитая. Я – целая.

Он увидел меня и улыбнулся. Просто, широко. И сказал:

– Ты красивая.

Без пошлости. Без «вау».

Так, как будто знал , что я это знаю, но хотел подтвердить.

– Привет, – сказала я. – Машина твоя?

– Ага, – кивнул. – Пятьсот лет ей, но как я. Верная и прошедшая всё.

Мы поехали в кафе на Покровке. Небольшое, с тёплым светом, деревянными столиками и итальянским шефом, который с хрипотцой пел что-то про тосканское лето.

Я ждала. Внутри была тишина, похожая на затаённое «ну и?..»

Он не лез в душу.

Не спрашивал о прошлом.

Не играл в «угадай, что я думаю». Просто говорил – о службе, о поездках, о Москве, о том, как скучает по запаху мокрой земли после дождя.

– Ты странный, – сказала я ему вдруг.

Он усмехнулся:

– Надеюсь, в хорошем смысле.

– В хорошем. Просто… обычно мужчины моего возраста либо давят, либо прячут живот и делают вид, что им двадцать пять. А ты – будто знаешь, кто ты есть.

Он посмотрел на меня. И тихо ответил:

– А ты будто не веришь, что тебя могут не ранить.

Я замерла.

Он сказал это спокойно. Не с жалостью, а с пониманием. И в этот момент мне захотелось сесть ближе. Не потому что «флирт», не потому что «тактильность», а потому что рядом с ним тепло.

Мы сидели до самого закрытия. Я пила сухое белое, он – черный кофе. Он не тронул меня ни разу. Даже пальцем. Только открыл дверь, когда мы шли обратно.

И в машине – не тронул. Просто довёз.

У подъезда заглушил мотор, повернулся ко мне:

– Я не буду торопить. Я умею ждать. Но знай: я рядом не потому что мне скучно. Я рядом, потому что ты – настоящая. И мне с такими по пути.

Я посмотрела на него.

И впервые за долгое-долгое время мне не захотелось бежать. Не захотелось объяснять, оправдываться, отшучиваться.

Я только сказала:

– Спасибо тебе. За то, что не полез туда, где ещё больно.

– Когда будет можно – скажешь сама.

– Может, и скажу. Спасибо за вечер.

Он кивнул.

Я вышла. Пальто пахло его машиной – кожей, чуть табаком, чем-то… очень «мужским».

Но не резким. А настоящим.

Дома я не включила свет. Просто села у окна.

И впервые не искала подвоха.

Потому что, может, иногда всё-таки не враги поджидают за углом, а – ответы . Спокойные, тёплые, добрые. В форме бывших военных, с глазами, полными смысла.

Прошла неделя. Мы не писали друг другу каждые пять минут, не дышали друг другу в ухо по видеосвязи. Он просто… был. То прислал фото заката с набережной.

То коротко написал: «Сегодня у тебя был трудный день. Береги спину. Ложись в ванну. Без телефона».

Как он это понимал – не знаю. Но чувствовал точно. И мне не нужно было спрашивать – зачем ты это пишешь. Мне было хорошо, что кто-то не требует, не жмёт, не влезает – а заботится.

И вот в субботу, днём, я вернулась домой. У двери – небольшой бумажный пакет. Без ленточек, без записок. Просто аккуратно стоял. Внутри – мягкие вязаные шерстяные носки. Не магазинные, а явно чьи-то руками. И баночка чая – с лавандой, ромашкой и чем-то ещё. На крышке – маркером:

«Для вечеров, когда ты хочешь быть тёплой, а не сильной. С.»

Я стояла на пороге, держала носки в руках – и дышала так, будто меня кто-то впервые поцеловал не в губы, а в сердце.

Спустя несколько дней мы с Заремой сидели в маленькой чайной в переулке – в той, где лепят вручную пирожки с чечевицей и всегда играет старая музыка из проигрывателя.

Зарема смотрела на меня с интересом – как смотрят, когда ты вдруг начинаешь… светиться.

– Ну? – сказала она. – Признавайся. Ты вся… другая.

– Какая?

– Мягкая. Плавная. Не жёсткая, как наждачка. Прямо… женственная.

Я вздохнула.

– Слушай, я… не знаю, что с ним будет. Может, ничего. Но когда он рядом – у меня не болит внутри. Я не думаю, что он врёт. Я не жду подвоха. Я просто дышу. И это, наверное, самое страшное и самое нужное.

Зарема подняла бровь:

– Ты влюбляешься?

– А если да?

– Ну тогда тебе пора перестать самой себе мешать. Ты заслужила.

Я смотрела на чашку с чаем.

– Представляешь, он мне носки принёс. Вязаные.

– Боже, какой ужас, – хмыкнула она. – Это же всё. Ты пропала.

Я засмеялась.

– Не знаю, Зарем. Я просто чувствую, что, может, впервые за долгое время – не я тащу. А меня кто-то… подхватывает. Не на себе несёт, нет. А просто рядом идёт.

Она коснулась моей руки:

– Ты – молодец. Что не убежала сразу.

Я кивнула.

– Знаешь, что ещё странно?

– Что?

– С ним – мне не хочется быть сильной. Я не сжимаюсь в кулак, не выгибаюсь в броню. Мне можно быть просто женщиной. Усталой, смешной, растерянной.

И знаешь что? Он не убегает. Он улыбается.

Зарема кивнула:

– Это и есть настоящее. Когда тебе можно быть разной. И всё равно быть любимой.

ГЛАВА 25

Кира

Стас встретил меня внизу – как будто было важно, чтобы я не блуждала по лестничным пролётам в одиночку.

На нём была рубашка цвета мокрого асфальта – с расстёгнутым воротом. Рукав немного засучен. Ключи он держал в руке – небрежно, без кольца, просто связкой.

Я отметила это – почему-то.

– Проходи, – сказал он, когда мы поднялись.

И я переступила порог.

Первое, что я почувствовала – тишина.

Она не была гнетущей, как в пустых квартирах. Она была… ровной. Надёжной.

Как будто этот дом всегда молчит спокойно. Не кричит, не спорит, не тревожит.

На полу – доски. Немного скрипят. На стенах – никаких дизайнерских вывертов. Две старые фотографии в деревянных рамках. На одной – мужчина в форме. Я узнала его. Это он. Лет на десять моложе. На второй – пёс. Большой. Лабрадор. С улыбкой, как у глупого ребёнка.

– Его звали Гром, – тихо сказал Стас. – Лучший напарник. И лучший друг.

– Ты скучаешь?

– Всегда.

Мы прошли в комнату – и я огляделась.

Книжный шкаф. Без лака, без подсветки.Книги – настоящие, не как на витринах. С загнутыми корешками, с записями на полях. Я подошла ближе. «Булгаков». «Гессе». «Довлатов».

И одна, очень старая, почти рассыпающаяся, – «Жизнь и судьба» Гроссмана.

Я провела пальцем по корешку. Он подошёл, взял её, открыл – и показал.

Внутри – аккуратным почерком:

«Береги в себе человека, Кирюша. Даже в аду, сынок».

Я вздрогнула.

– Кирюша?

Он улыбнулся.

– Я был Кирюшей до пятого класса. Мама тяжело переживала потерю мужа и видела во мне его. Потом в какой-то момент совладала с собой, и я стал наконец Стас. Но в письмах она так писала всегда.

Он не рассказывал. Просто показал.

И этого было достаточно.

На кухне – старая турка, чистый стол, стул с потертым сиденьем.

На подоконнике – баночка с сухой мятой. Не для декора, для жизни.

– У тебя уютно, – сказала я. Он пожал плечами.

– У меня – просто. Я сам не всегда знаю, уютно ли. Но здесь дышится.

Я села.

Он сварил кофе. Без разговоров. Спокойно, с вниманием. Не в спешке, не в позе бариста, а по-настоящему.

Поставил передо мной. Без сахара.

– Я помню, – сказал он. – Ты в хаммаме тогда сказала, что сладкий не пьёшь.

Я смотрела на чашку – и вдруг поняла, что трепещу. Оттого, что кто-то запомнил. Не потому, что надо, а просто потому, что слушал.

– Знаешь, – сказала я вдруг. – У тебя как в фильмах. Где живут настоящие.

Он посмотрел на меня.

– А ты настоящая?

Я чуть усмехнулась:

– Стараюсь. Но у меня это не всегда получается. Иногда я броня. Иногда сарказм. Иногда колючка.

Он подошёл ближе.

– А я не боюсь пораниться.

Я посмотрела ему в глаза. Глубокие, тёмные, с тонкой морщинкой в уголке.

– А я боюсь.

– Я знаю.

– А если я сбегу?

Он кивнул:

– Значит, мне придётся идти за тобой. Медленно. Спокойно. Без угроз и условий.

Я сжала чашку. Кофе обжигал пальцы – и это было хорошо. Значит, я живая.

***

– Ты серьёзно? – я уставилась на него, прищурившись от яркого июньского солнца.

Стас не переставал меня удивлять день ото дня. Сейчас он стоял у машины с рюкзаком и термосом в руке, улыбаясь, как мальчишка. – Палатка, термос, озеро. Тишина. Ты и я. – И комары. – У меня есть спрей. – И жесткий мат на дне палатки? – У меня есть одеяла. – И я? Он посмотрел: – У меня есть ты – если согласишься.

Соглашение далось не сразу. Но уже вечером я сидела рядом с ним в машине, с пледом на коленях, с волосами, собранными в хвост. Он вёл спокойно. На трассе почти не говорил. Лишь иногда смотрел на меня, будто проверяя: я точно не передумала?

Мы приехали к озеру уже в сумерках. Небо – тёмно-синее, глубокое. Воздух – прохладный, но не пронизывающий. Ветер приносил запах травы, влажной земли и какого-то июньского, почти забытого детства.

Он поставил палатку быстро. Я помогала, неуклюже, путая верёвки, смеясь сквозь усталость. Он не ругался. Только смотрел с теплом и терпением – как будто знал, что я могу, просто не привыкла.

Потом был чай из термоса. И костёр потрескивал. Я сняла кроссовки, встала босыми ногами в траву. Станислав подошёл сзади, положил ладони мне на плечи – и долго молчал.

– Спасибо, что ты здесь, – сказал он.

– А могла бы не быть, – ответила я.

– Но ты – здесь. Это главное.

Позже, в палатке, было темно. Только фонарик, висящий сверху, мерцал мягко, словно светлячок.

Он лежал на боку, смотрел на меня.

Я на него.

Потом приблизилась. Просто… прижалась. Головой – к его груди. Слушала, как ровно стучит сердце. Как будто для меня. Как будто меня успокаивает.

– Ты стал мне… очень дорог, – сказала я вдруг. – И мне страшно. Он провёл рукой по моей спине.

– Я знаю.

– Это всё как будто… слишком хорошо.

– А если это – просто правильно?

Я подняла голову. Наши лица были близко.

Он наклонился – и поцеловал. Тихо, почти невесомо. Потом ещё раз. И ещё.

Моя рука легла на его грудь. Его ладонь – на мою талию. Тела медленно нашли друг друга – как будто знали, как надо. Без суеты. Без давления. Как будто, между нами, давно было всё – только мы не решались признаться.

Я не стонала громко. Я дышала – ему в шею. Я шептала его имя. Я цеплялась за него – пальцами, кожей, губами. Он держал меня, как будто я была чем-то важным, хрупким, живым.

Когда всё затихло, я лежала у него на груди, уже не прячась. Он гладил мои волосы, не говоря ни слова.

А я вдруг почувствовала, как щека становится мокрой. Я не хотела плакать. Но слеза скатилась сама. Он заметил, но не испугался.

– Прости, – прошептала я. – Это не от боли. Это от… благодарности. Он поцеловал меня в лоб:

– Тогда и я скажу.

Я подняла глаза.

– Я рядом. Я здесь. Я с тобой. Не бойся больше.

Мы лежали, слушая, как сквозь ткань палатки слышно озеро.

Плеск. Тишина. Далёкий шорох листвы.

– Может, всё не зря, Кира, – сказал он тихо.

– Может, – ответила я. – А может, мы просто долго шли к этой ночи. Очень долго.

Он улыбнулся.

– Но мы – дошли.

Следующие недели пролетели как в сказке. Я словно летать научилась и это было прекрасно. Счастье в мелочах.

Я сидела на работе и перебирала накладные, были мелкие нестыковки, нужно найти и исправить.

Он вошёл, как будто был тут всегда.

Хлопнула дверь, прошёл ресепшен, мимо девочек в белых халатах.

– Ну привет, дорогая, – сказал Савва и плюхнулся на стул напротив, как будто мы виделись вчера.

Моё тело тут же напряглось. Как будто в вену влили яд. Плечи одеревенели, пальцы намертво вцепились в чашку.

Он улыбался. Так, как умеют улыбаться те, кто не чувствует вины. Кто всё ещё уверен, что имеет право.

На стол он положил коричневый конверт.

– Держи. Твоё.

Я смотрела на него, не мигая.

Потом открыла.

Первое фото – я и Стас. Он держит меня под руку. Мы смеёмся. Фон – торговый центр, я помню точно: вечер субботы, мы тогда заехали купить кое-что домой.

Следующее – мы на парковке. Я целую его в щёку, смеясь. Его рука – на моей талии.

Дальше – мы сидим в машине. Я что-то говорю, глаза блестят. Он смотрит на меня, будто мир вокруг перестал существовать.

Я отложила фотографии. Медленно. Осторожно. Как будто держала в руках мины. Савва смотрел с видом победителя.

– Симпатичный у тебя водитель. Узнал я его не сразу. Подбираешь старое за мной?

– Бывший водитель, – тихо уточнила я. – Да и тебя не касается это.

– Да неважно. Смешно просто. Как ты быстро переобулась. А ещё – моралистка. Такая вся гордая. Принципиальная. А сама – смотри на себя.

Я смотрела на него с холодом в груди.

Он пах как раньше – кожей, дорогим лосьоном и… наглостью. Наглостью в чистом виде.

– Ты зачем пришёл?

– Хотел посмотреть на тебя вблизи. – Он усмехнулся. – Да и… поговорить. Предупредить.

– Предупредить?

– Ага.

Я медленно встала.

– Вставай.

Он поднял брови:

– Прости?

– Вставай и уходи. Прямо сейчас.

– У нас разговор...

– Нет. У нас ничего нет. И ты – никто. Эти фото можешь засунуть себе... куда обычно прячешь свои грязные уловки.

Он встал. Подошёл ближе. Смотрел сверху вниз.

– Думаешь, он с тобой надолго? Думаешь, он святой? Все вы одинаковые. В постель пустила – всё, крутится теперь вокруг тебя?

– Нет, – я посмотрела ему в глаза. – Просто я наконец не путаю любовь с властью. И не путаю мужчин с гнилью.

Он усмехнулся.

– Тебе не стыдно? Вот так… быстро? После меня.

– После тебя? Мне после тебя хотелось отмыться. Душу отбелить. Тело – вычистить щёткой. И только он – смог меня не тронуть, а прикоснуться. Понимаешь разницу, Савва?

Он дёрнулся. Мимолётно. Потом снова склонил голову.

– Ну… посмотрим.

– Да, – я кивнула. – У нас тут, в салоне, камеры, не забыл?

– Да хоть дроны! Я тебя назад не приму, сука.

– Подумаю над дронами обязательно.

Он вышел молча.

Оставив за собой запах дорогого парфюма и гнили.

Я села обратно. Снова взяла чашку. Сделала глоток.

Чай был уже холодным.

Но внутри меня – было тепло. Потому что я больше не дрожу. Мне на него плевать и на его уловки и все задумки.

ГЛАВА 26

Кира

Когда я рассказала Стасу обо всём – о Савве, о фотографиях, о его визите в салон – он не вспылил. Не стал кричать или махать кулаками. Он просто сел напротив, молча выслушал и потом сказал:

– Я всё решу. Ты больше не увидишь его. Никогда.

Я тогда смотрела на него – высокого, сильного, с этими чуть поседевшими висками, с глазами, в которых было железо, но и какая-то доброта, которая меня обезоруживала каждый раз. Я верила. Не знаю как. Просто… верила.

И он сделал. Без скандалов, без грязи, без истерик. Савва исчез. Словно испарился. Ни звонков, ни сообщений, ни тени на горизонте. Не знаю, как Стас это провернул, но я даже не спрашивала. Потому что поняла – он не просто «рядом». Он – за меня. Насовсем. Так, как это бывает один раз в жизни.

***

Следующий год пролетел, как в сказке.

И вот сегодня – мой девичник.

В нашем спа – с вином, лепестками роз, пледами, смехом, свечами. Со мной Зарема, Вика и Оля. Девчонки мои. Мои крылья.

Я лежу в шёлковом халате, бокал в руке, волосы убраны на макушке, лицо распаренное – и в душе так светло, что аж страшно.

– Подруга… – протянула Зарема, глядя на меня поверх бокала. – Вот хоть убей – не верю. Ты. Замуж. Опять.

– Ну я сама не особо верю, что сказала да, представляешь? – улыбаюсь, пряча глаза.

– И главное – не за миллионера. Не за какого-то там владельца автосалонов или строительных концернов. А за нормального, реального мужика! – Она театрально хлопает ладонью по коленке. – Это просто… шок!

Оля фыркает:

– Он бывший военный, между прочим. Очень даже крутой.

– Ну да, крутой, – Зарема подмигивает. – Только не в смысле "своя яхта на Мальдивах", а в смысле – шалаш построит, рыбу наловит и за шиворот оттащит, если что.

– А я вообще не понимаю, – говорю я, с улыбкой. – Почему мы всю жизнь думали, что счастье – это про деньги, амбиции, статус?

– Потому что нам это вдалбливали, – вздыхает Вика. – Вокруг только и говорят: "нормального мужчину найди", "чтоб с машиной, с квартирой, с бизнесом", а то что у него в душе – по боку.

– А у Стаса в душе целый мир, – говорю я тихо. – Он – спокойствие. Без фальши. Без пафоса. Он меня любит просто потому, что я есть. Не за что-то. А просто так.

Мы молчим немного. У каждой в глазах что-то своё. Сколько мы прошли… и ведь никто бы не сказал, что всё повернётся вот так.

Зарема подливает себе ещё и, прищурившись, говорит:

– Короче… Клиентка у меня была. С Красногорска. Говорит, там у них Савва твой живёт. С ребёнком. Один. Без Ирки.

– Что значит – один?

– Вот так. Она рассказывала, мол, его иногда видят на детской площадке с ребёнком. Ирка вроде как ушла. Сказала – мать из неё хреновая, а в Савве без денег она не видит смысла.

– Ушла... Куда?У нее что привычка такая? То ушла, то пришла и снова.

– Никто не знает. Клиентка сказала, что по слухам она к какому-то айтишнику переехала – то ли в Сочи, то ли в Питер. А ребёнка оставила Савве. Просто… ушла. Сказала, мол, не готова быть мамой.

– Так... просто? – я чувствовала, как медленно пульсирует что-то в груди.

– Угу. Говорит, Савва теперь будто другой стал. Не пьёт, не ходит по бабам, таскает этого малього. Живёт скромно. Даже... работает вроде.

Я смотрела в пол. Словно старалась врубиться в это: Савва. В трениках. С детской коляской. Без понтов. Без тачек.

– И ребёнок с ним? – переспросила я.

– Да.

– Ира просто… сбежала?

– Ну не прям сбежала. Оставила. Сказала, «не хочу так жить». И всё. Он не стал ни кричать, ни бегать за ней. Принял. И воспитывает.

– А ребёнку как… полтора года?

– Где-то так. Клиентка говорит, мальчишка красивый. Спокойный. Савва его любит.

Я откинулась на спинку дивана. Странное чувство. Словно что-то перевернули. Или… наконец поставили правильно.

– Ты что думаешь? – спросила Зарема осторожно.

Я долго молчала. Потом ответила:

– Думаю, если б он хоть на десять процентов был таким рядом со мной… мы бы сейчас жили совсем в другой жизни.

– Да, – кивнула она. – Но тогда и Стаса бы не было.

– Да… И этого тепла. И этой тишины по утрам. И уверенности. Я… всё равно не вернулась бы туда. Никогда.

Зарема взяла мою руку. Сжала.

– Он наказан, подруга. Самым точным способом. Своим отражением в зеркале. И одиночеством, которое не закроешь ни мальчишкой, ни игрушками, ни даже любовью – если ты сам внутри развалина.

Я выдохнула.

– Надеюсь, мальчик будет счастлив. Без неё. Пусть хоть у него в жизни всё сложится.

И вдруг подумала: может быть, иногда справедливость действительно приходит. Тихо. Без мести. Без скандалов. Просто – как урок.

Зарема тянет бокал ко мне:

– За то, что ты теперь в правильном мире. Где тебя любят. Где нет боли. Где всё – по-настоящему.

– За нас всех, – добавляю я. – За то, что жизнь – она вообще очень непредсказуемая. И если ты думаешь, что всё кончено – может быть, это просто начало.

Мы чокаемся. Смех. Тепло.

Я смотрю в их лица и понимаю – мне так хорошо, что даже немного страшно.

Но я больше не бегу от счастья.

Я иду к нему навстречу.

***

Я проснулась рано. За окном ещё только серело, город был как будто на паузе – без шума, без машин, без суеты. Я подошла к окну и просто стояла, босая, с кружкой в руках, слушая, как в груди нарастает тихое, непонятное волнение. Не страх. Не тревога. А что-то вроде… необъяснимого смирения перед жизнью. Она ведь может быть доброй. Иногда. Неожиданно.

На кухне хлопнула дверь – тихо, как будто кто-то не хотел разбудить. Я не удивилась, когда увидела Матвея. Он всё ещё был тот же, только теперь – с мужскими плечами, с лёгкой щетиной и взрослыми глазами. Но когда он смотрит на меня, всё равно – мой Мотя. Маленький мальчик, которого я когда-то таскала по поликлиникам, кружкам и дворам.

– Не спишь? – спросил он, подходя и обнимая меня сзади, как делал это с детства.

– Да вот. Проснулась сама. Сердце дёргает. Как будто... – Я вздохнула. – Как будто невеста.

– Ну так ты и есть невеста, – усмехнулся он, целуя меня в висок. – Красивая. Умная. Грозная. Честная. Очень правильная. И немножко упрямая.

– Немножко?.. – фыркаю, поворачиваясь к нему.

– Ну ладно. Совсем немного, – смеётся. – Но я ведь привык.

– Ты вообще один привык, – говорю я, и в голосе вдруг что-то надламывается.

Он смотрит на меня внимательно. Потом берёт мои ладони в свои – тёплые, крепкие, уже не мальчишеские.

– Мам... – говорит он тихо. – Ты даже не представляешь, насколько я горжусь тобой. Я всегда знал, что у меня особенная мама. Не как у других. У меня мама-скала. Мама, которая держала дом, когда всё валилось. Которая не развалилась сама. Которая даже когда плакала – делала это тихо, чтобы я не видел. А я всё равно видел.

– Матвей… – я уже почти не держусь, слёзы падают прямо на его рубашку, а он обнимает меня, крепко-крепко, как будто я – его ребёнок.

– Ты не просто мама. Ты человек, который дал мне всё. И я хочу, чтобы ты знала – я тебе благодарен не только за детство. А за каждый день, в который ты жила, даже когда не хотела. За то, что не сдалась. За то, что показала мне, что любовь – не про громкие слова. Она в поступках. В том, как ты готовила, работала, защищала меня, как никому не позволяла обидеть.

– Ты у меня самый хороший, – шепчу я сквозь слёзы. – Самый.

– А ты у меня настоящая, мам.

Он чуть отстраняется и берёт мои щеки в ладони.

– И вот сейчас… ты выходишь замуж. И я просто счастлив. Потому что ты заслужила этого мужика. Он тебя любит. Он тебя не пугает. Он рядом не потому, что ты удобная, а потому что ты – ты.

– А мне страшно, – признаюсь. – Не знаю, почему. Я вроде счастлива, но...

– Мам. Жизнь – она такая. Когда наконец становится хорошо, мы всё время думаем, что нас обманули. Потому что привыкли к боли. Но может, пора уже… принять, что счастье бывает. И оно – вот. Оно с тобой.

Мы смеёмся сквозь слёзы. Я утыкаюсь в его плечо, и какое же это великое, невыразимое чувство – стоять вот так, утром, за день до новой жизни, и понимать, что сын у тебя – не просто вырос, а стал мужчиной, который видит. Чувствует. Понимает.

– Спасибо, – говорю я, глядя ему в глаза. – За то, что ты со мной.

– Спасибо тебе, мам. За жизнь. Пусть ты её мне не подарила, но ты её мне создала. День за днём. Верь теперь, пожалуйста, что и ты заслужила новую свою жизнь. Красивую. Спокойную. Рядом с тем, кто не предаст.

Мы стоим в тишине. И в этой тишине я чувствую: всё правильно. Всё наконец-то – правильно.

Я не хотела пышности. Не про меня эти длинные хвосты платья, золотые арки и торты с фейерверками.

Хотела по-человечески. Честно. С теми, кто был рядом, когда всё рушилось. И с тем, кто теперь рядом, когда всё наконец строится.

Свадьба была в небольшом ресторане за городом. Такой, с деревом по стенам, старым пианино у барной стойки, и теплом, которое не от декора – от людей. Цветы были простые – ромашки, васильки, немного пионов. Платье – кремовое, с кружевами на плечах и тонкой лентой на талии. Волосы собраны, немного кудрей у висков. Без короны, без фаты. Но я – невеста. Настоящая.

Матвей ждал у машины и, когда я вышла, просто посмотрел. Долго. Потом выдохнул:

– Мам… Ты лучше всех. Честно.

Я улыбнулась.

– Идём?

– Конечно. Я тебя не просто веду – я тебя отпускаю к нему и даже без страха, мамуль.

Он повёл меня под руку. Всё как-то сразу затихло, и я слышала только, как ветер шелестит листья, как кто-то всхлипывает (точно Зарема), и как в груди моё сердце будто запело.

И он стоял там. Мой мужчина.

В светлой рубашке, с чуть приподнятым подбородком, с тем взглядом, от которого в животе тянет, как в юности.

Станислав.

Не принц. Но опора. Тепло. Сила. И – дом.

Он улыбнулся мне, как будто увидел солнце впервые.

Мы подошли. Матвей передал мою руку Стасу, но перед этим сказал тихо, но так, что я запомню на всю жизнь:

– Только попробуй, понял? Она у меня одна такая.

Стас кивнул. И взял меня за руку – уверенно, крепко, по-мужски. Так берут, когда не сомневаются.

Была короткая речь регистратора, всё очень просто: о том, что любовь – это доверие, что жизнь – это дорога вдвоём, и что вы вместе – потому что хотите быть рядом. И всё.

Когда он надел мне кольцо – простое, золотое, без камней, я почувствовала, что на палец мне села свобода. Свобода быть собой. И любимой. Не за форму. А за суть.

Он посмотрел в глаза и сказал:

– Теперь ты – моя жена.

– А ты – мой муж.

Зарема уже утирала слёзы.

Я сидела за своим свадебным столом, с тёплым светом ламп, с людьми, которых люблю, с мужем, который держал мою ладонь под скатертью, и понимала: жизнь настоящая – это не про блеск. А про силу. Про память. Про боль, которую пережили. Про то, как поднимаемся, с разбитым сердцем, и всё равно идём.

И если повезло – встречаем своего человека.

Не идеального.

Но родного.