Текст книги "Развод и женская месть (СИ)"

Автор книги: Лина Кросс

Соавторы: Марика Мур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 17

Кира

Я наливаю Зареме чай. Настоящий, заварной, с чабрецом и душицей, как она любит. Она устроилась в кресле, подтянула ноги, кутается в мой серый вязаный плед – он пахнет лавандой, я недавно перебирала шкафы.

Мы молчим минуту. Просто слушаем, как ребёнок в квартире сверху гоняет по полу машинку. Лёгкие стуки – как фон к жизни. К новой жизни.

Подруга улетала на несколько неделю в родным заграницу, была в отпуске и я не грузила ее своим кошмаром, даже когда она звонила и сама спрашивала.

– Ну как он? – наконец спрашивает Зарема.

Я понимаю, о ком она.

Матвей.

Конечно.

– Всё хорошо у него, – отвечаю тихо, сдержанно. – На квартиру есть пара клиентов уже. Один вроде серьёзно заинтересовался. Риелтор сказала, задаток готов внести.

Зарема кивает. Она не смотрит на меня, просто обхватывает кружку обеими руками и вдыхает пар.

– В Сочи он устроился лучше даже, чем сам ожидал. Снял что-то небольшое, но светлое. Говорит, окна на море выходят. Нравится ему там.

Пауза. Я сдерживаю ком в горле.

– С работой тоже уладил всё. Знаешь, он всегда был упрямый. Если решил что-то – то идёт до конца.

– Иногда смена места – это всё, что нужно, – говорит Зарема, чуть вздыхая. – Особенно после такого... – она на секунду замолкает, – кошмара.

Я молчу.

– Ему точно легче будет там, подальше от этого всего, от неё… от него, – с горечью добавляет она. – Он же как в чужой клетке жил всё это время.

– Он бы сам так не сказал, – качаю головой. – Но я думаю, да. Именно клетка.

– А ты, Кира? Что дальше будешь делать ты, подруга?

Я отвожу взгляд к окну. На подоконнике стоят мои гиацинты – запоздало распустились, почти болезненно белые, как будто извиняются за всё.

– У меня что? – говорю. – Прекрасный адвокат. И развод. С разделом.

Зарема поднимает брови.

– Ты же хотела без раздела сначала...

– Хотела. Но потом пришёл Савва. С криками, с уговорами, с угрозами.

Я усмехаюсь. Губы дрожат, но я не дам себе снова плакать.

– Так что я подумала: если он хотел войны – будет война. Только не та, где я бегаю с разбитым сердцем и умоляю оставить меня в покое. А та, где за меня говорит человек с профессиональной злостью в глазах.

– Какой адвокат кстати? Хороший хоть, – осторожно спрашивает Зарема.

Я поднимаю глаза.

– Некрасов. Тигран Артурович.

Она моргает.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Это же... —

– Да, тот самый. Который развалил дело Корчагина в меньше, чем два месяца. И выиграл у Фирсова все споры по отцовству и имуществу.

– Он дорогой, Кира.

– Очень.

Я отпиваю чай и смотрю ей прямо в глаза.

– Но я больше не хочу, чтобы мной вытирали ноги. Не хочу взывать к совести человека, у которого её нет. Я хочу, чтобы он – Савва – увидел, что я не на коленях, а стою. И что рядом со мной – мои документы. Мои доказательства. Мой адвокат. И моя правда.

Зарема вздыхает. У неё в глазах – тревога, печаль, обида за меня.

– Я просто боюсь, Кира. Что он начнёт мстить. Что ты опять останешься одна среди всего этого.

– Нет, – говорю я и кладу руку ей на плечо. – Не останусь.

– Почему ты так уверена?

– Потому что я себе нужна.

Я впервые чувствую это отчётливо. Чётко.

– Я сама себе важна. И это новое что-то подруга. И я больше не позволю – никому – меня уничтожать.

Зарема берет меня за руку и сжимает её. Она ничего не говорит, только кивает. А я вдруг понимаю, как давно не держала кого-то за руку. Не физически – а вот так. По-настоящему.

И впервые за долгое время, я чувствую – я не сломалась. Я выжила. А это, как ни странно, начало.

***

На сегодня назначена встреча с адвокатом.

Я приехала на полчаса раньше. Просто не могла сидеть дома. Шагала туда-сюда по кухне, пила воду, мыла уже чистую чашку, смотрела в окно, пока не поняла: лучше я подожду в офисе.

На третьем этаже здания, пахнущего кофе и печатью, было тихо. Секретарь – молодая, худая, с тугим хвостом – встретила меня с улыбкой, кивнула:

– Проходите, вас уже ждут.

Он действительно ждал. В кабинете пахло дорогим табаком, хотя он не курил. Просто такая мебель – плотная, кожаная, с намёком на силу и уверенность.

Тигран Артурович поднял глаза от бумаг и встал.

– Кира Романовна, – кивнул. – Рад видеть вас. Садитесь, пожалуйста.

Я села. Сердце било тихо, но настойчиво, как будто изнутри стучали пальцем: «Ну что, готова?»

– Есть новости, – начал он.

Я приготовилась. К худшему. К трудному. К сложному.

Но услышала:

– Ваш супруг не возражает против условий. Он согласен на всё, что вы выдвигали.

Я моргнула.

– На всё?

Он кивнул.

– Квартира, машина, доля в бизнесе. Все пункты. Подпишет. Без суда.

Я смотрю на него. Он спокоен. Уверен.

А у меня в голове звенит: нет, это не он. Это не Савва.

– Простите, – говорю медленно. – Но в чём подвох?

Он поднимает бровь.

– Подвох?

– Да. Это не похоже на него. Он бы сражался до последней копейки. Он бы подавал встречный иск. Он бы...

Я вдыхаю, медленно.

– Он не из тех, кто просто так отпускает.

Тигран откидывается на спинку кресла. Складывает руки на груди. Смотрит на меня внимательно, чуть дольше, чем принято.

– Иногда, Кира Романовна, люди вдруг осознают, что проиграли. Что дальше только хуже. И тогда – отступают.

Он делает паузу.

– Или делают вид, что отступают.

Я чувствую, как в груди становится тяжело.

– Вы думаете, это ловушка?

– Я думаю, – спокойно отвечает он, – что человек, у которого отбирают власть и контроль, сначала уступает, а потом ищет другой способ ударить.

Я киваю. Да. Вот это – уже похоже на Савву.

– А вы?

– Я подготовлю всё юридически. Так, чтобы не было лазеек. Никаких. Если он подпишет – мы фиксируем. И тогда, Кира Романовна, вы будете свободны.

Он склоняется ко мне чуть ближе.

– Но советую: не верьте в тишину. Она часто – не покой, а передышка перед бурей.

Я молчу. Не потому, что не знаю, что сказать. А потому что он прав.

Всё слишком тихо.

А Савва – не тот, кто уходит в тишине.

ГЛАВА 18

Кира

Спустя несколько дней я вышла из офиса адвоката в полном ошеломлении. Солнце било в глаза, воздух пах свободой и чуть-чуть – гарью от прошлой жизни. Он подписал. Он согласился. Без торга. Без визга, угроз, без привычных «я тебя уничтожу» и «ты никуда не уйдёшь». Савва принял все условия. Наш дом остался мне. Квартира в центре, которую мы сдавали, – мне. Доля в компании, которую мы вместе создавали пятнадцать лет, – мне.

Так просто?

Я ехала домой и то ли дрожала от злости, то ли от какого-то липкого беспокойства. Савва не из тех, кто сдаёт позиции. Особенно вот так – без выстрела, без скандала. У него в голове вся жизнь – это борьба. А тут... мир. Почти покой. Почти согласие.

Но я знала этого человека слишком хорошо.

Дома я молча разулась и пошла на кухню. Зарема уже была там, с чашкой кофе, как будто она жила у меня. И, по сути, да – последние дни она была моей тихой гаванью. Ни одного вопроса «ну, Кира, может, не стоит?» Ни попытки пожалеть. Только – «что делать будем?» и «я рядом». Она сидела на подоконнике в халате, волосы небрежно заколоты, глаза уставшие, но теплые.

– Ну? – спросила она, даже не дожидаясь, пока я сниму пальто.

Я бросила сумку на стул, вздохнула и выдохнула:

– Он подписал. Всё. Без условий. Без визга.

– Савва? – её бровь медленно поползла вверх. – Ты серьёзно?

Я кивнула, села рядом, налив себе чай. Руки всё ещё немного дрожали. Не страх, нет. Нервная послесмертная дрожь. Как будто тебя сбил поезд, а ты осталась цела, но до сих пор не можешь поверить.

– Подозрительно, – пробормотала Зарема. – Очень подозрительно.

– Я ему не верю, – сказала я тихо. – Он либо что-то задумал, либо… сдался. А когда такие, как он, сдаются – значит, берегись.

Зарема помолчала. Потом медленно сползла с подоконника и подошла ко мне. Обняла сзади за плечи.

– Но ты выиграла, Кир. Ты выстояла.

Я сжала её руку:

– Пока – да. Но я знаю этого человека. Его затишье – это не прощение. Это пауза перед выстрелом. Он затаился.

– Может, ты его сломала, – пожала плечами Зарема. – Бывает и такое. Ты не просто ушла. Ты ушла громко. Красиво. И не на улицу, а в новую жизнь. С домом. С бизнесом. С сыном, который его возненавидел. Он, может, понял, что уже ничего не вернёт. Даже страх, который ты раньше перед ним чувствовала.

Я молчала. Я всё ещё чувствовала. Отголоски. Привычки. Тень его голоса, его тяжёлого взгляда, его замершей у двери фигуры, когда он приходил поздно и искал повод начать ссору.

– А Матвей? – спросила Зарема осторожно. – Он как?

– Тихий, молчит много, – ответила я. – Иногда пишет по вечерам. Потом просит: «Мам, держись». Вот и держусь. Ради него, и ради себя.

Я почувствовала, как что-то подступает к горлу, но глотнула.

– У тебя всё впереди, Кира, – мягко сказала Зарема. – Всё. Вот увидишь.

Я усмехнулась:

– Да? В сорок четыре? С валидолом в сумке и адвокатом в избранных?

– С чистым сердцем и с честью за плечами, – ответила она. – А это, милая, гораздо больше, чем кольцо на пальце и чужой мужчина в кровати.

Я прикрыла глаза. Откинулась на спинку стула.

– А ты знаешь, – сказала я, – я ведь не хотела всё это рушить. Я бы простила многое, может быть. Но только не предательство сына. Не это. Он перешёл черту.

– А ты вытащила вас всех обратно, – сказала Зарема. – Из этой грязи. Из вранья. И показала, что можно выжить. Выстоять. Ты сильная, Кира. Но не забудь, что ты не одна.

И я улыбнулась. Потому что, кажется – я действительно это почувствовала.

***

Я только-только закончила встречу с поставщиком, сижу, вношу в таблицу цены, щёлкаю мышкой, в голове звенит от усталости и кофе. День вроде тихий, клиентов почти не было – солнце выглянуло, весна, люди гуляют. Я уже хотела закрыть ноутбук и пойти на склад, когда дверь хлопнула с такой силой, что я вздрогнула.

– Ты счастлива?!

Голос сорван, высокий, истеричный. Я даже не сразу поняла, кто это. Поднимаю голову – и сердце просто на миг остановилось.

Ира.

Стоит в дверях, бледная, губы трясутся, в глазах – злость, отчаяние, и на руках… ребёнок. Мелкий, завернут в тонкий плед, личико покрасневшее, заплаканное.

– Ты добилась своего?! Ты довольна, да?! – кричит Ира, не закрывая дверь. – Он уходит! Слышишь, уходит! Говорит, что устал! Что всё, не хочет! Ни меня, ни сына, ни этой жизни!

Я встала, стол между нами как стена, но я не могу двигаться, только смотрю. Ира дрожит вся, волосы спутаны, на щеках – тушь, размазанная так, будто она плакала с утра. Ребёнок на руках всхлипывает, а она трясёт его от злости, от бессилия.

– Он сказал, что это не его ребёнок, что этот позор теперь моя забота! – орёт она, и голос срывается. – Он сказал: «Иди к своей мамаше или Матвею, пусть они теперь вас спасают!»

Я делаю шаг, потом ещё один. Медленно, как в воде. Говорю спокойно:

– Ира, успокойся или отдай мне ребёнка. Он напуган.

– Мне он не нужен без него! Я его рожала не одна! А теперь вы все сделали вид, что меня не было! – Она подбегает к столу, почти швыряет переноску на стол. – Забери! Это теперь твоя ноша!

Она резко разворачивается, хватает сумку с пола, выскакивает из кабинета, захлопывает за собой дверь так, что стёкла дрожат. Я даже не успеваю её остановить. Только слышу, как детский всхлип переходит в крик.

И всё.

Тишина.

Я стою. Потом подхожу. В переноске – маленькое существо. Красный, сжатый кулачок. Ему почти два месяца. Крохотный, беззащитный, пахнет молочной смесью и паникой. Он плачет, захлёбывается от истерики, а у меня внутри – что-то опрокидывается. Какое-то материнское нутро встаёт на дыбы. Я не родила его. Я не ждала его. Я, чёрт подери, не хотела этого ребёнка. Но сейчас…

…я смотрю на него и понимаю, что его бросили. Все. Отец – предал. Мать – сбежала. А он просто лежит, орёт от ужаса и голода, и не может понять, что происходит. Я подхожу, медленно, аккуратно, беру на руки. Он тёплый, невесомый, сбивается с дыхания, но цепляется за мой палец. Крохотный, хрупкий, живой.

Я прижимаю его к себе, обнимаю, глажу по голове.

– Тихо, малыш… Тихо-тихо… Я здесь. Ты не один. Я не дам тебя в обиду, слышишь? Мы твоего папашу найдем и заставим взять ответственность за тебя.

И сама начинаю плакать. Не от жалости. От боли. От того, как всё разнесло. От того, что даже этот невинный крошечный комочек оказался в эпицентре взрослой подлости. От бессилия и от ярости. Что они позволили себе вот так – уйти. Вот просто – уйти.

А он остался.

Со мной.

ГЛАВА 19

Савелий

Я сидел у окна, в кресле, с бокалом виски и тупо смотрел на стену. Телевизор фонил какой-то политической хренью, на столе валялись распечатки, схемы, контакты. Всё это уже неделю – бесконечные попытки перезагрузить бизнес, обойти старых «друзей», найти хоть какую-то точку опоры.

Связи… Они были. Пока не потекло всё, как из рваной трубы. Пока не начались слухи, пока Матвей не разослал чёртов тест по всем конкурентам и не разошлись эти шепотки по кулуарам, по столам переговоров:

«Савелий Миронович Климов – изменяет жене с будущей женой своего сына. Да, именно так. А теперь ещё и наследника ему подкинули. Он хотел заставить своего сына растить ребенка которого заделал его жене. Потрясающе, да?»

Никто прямо не говорил. Но я видел глаза. Слышал, как телефоны отключались. Как счета начали тормозиться. Мне нужен был старт – деньги, партнёр, черт возьми, просто шанс.

Я пролистал в телефоне последний контакт – бывший совладелец одной питерской конторы. Можно попробовать. Он всегда был хитер, но ценил наглость. Надо ехать. Завтра. Или послезавтра.

И тут – тук-тук-тук.

Резкий, настойчивый стук.

Я посмотрел на дверь и поморщился. Не ждал никого. И вообще, мало кто теперь стучит – все либо исчезли, либо боятся. Подумал – может, соседи, может, кто с сервиса. Поставил бокал, пошёл.

Открыл.

И застыл.

На пороге стояла та, кого уже не думал что увижу.

Кира.

Молча. Уставшая, ровная, в пальто. И в руках – ребёнок. Тот самый. Малой. В переноске, сонный, голова в бок завалилась. Тишина. Никаких приветствий. Только её взгляд – острый, тяжёлый, вырезающий.

– Привет, Савелий, – сказала она холодно, входя мимо меня.

Я отступил. Молча. Она прошла вглубь квартиры, поставила переноску прямо на диван, огляделась – без особой оценки, просто констатация: жив ещё. Потом повернулась ко мне.

– Твоя идиотка принесла мне вашего сына. И ушла. Просто ушла. Сказала: "Мне он не нужен без Саввы". И хлопнула дверью.

У меня пересохло во рту.

– Что? – выдохнул я.

– Ты глухой? Я не сводница. Не спасатель. И точно не нянька. Этот ребёнок – не мой. Ира решила, что раз я старше и умнее, я разберусь. Но я разбираться не буду. Это – твой сын, Савва. Решай. И быстро.

Она говорила спокойно, но голос дрожал от ярости. Я смотрел на неё, потом на малого… и не мог вдохнуть. Как будто мир снова треснул. Снова этот ком стыда, вины, паники.

– Она… Ира ушла? – спросил я, будто идиот.

Кира кивнула.

– Не с тобой же она тут, надеюсь? И вы не решили скинуть ребенка на меня? – добавила с презрением.

– Нет. Не со мной. Мне она… Я не знаю.. Мне это всё – чужое. Глупое. Ошибочное. Я только… Я хотел… – я замолчал. Смотрел на сына. Маленького. Совсем чужого. Но моего. От той женщины, которую я имел, ради которой разрушил всё. А та, которую любил – стояла передо мной и смотрела, как на пустое место.

– Ты… ты его любишь? Матвей же тоже тебе не родной… – спросил я, глядя ей в лицо. – Мы ведь… Я думал о тебе, понимаешь?

Кира усмехнулась.

– Ты всегда думал только о себе, Савва. Это было твоё хобби. Но да, я любила. И тебя. И Матвея любила и люблю и буду. Только в отличие от тебя – по-настоящему. Без грязи.

– Я… Я люблю тебя, – сказал я почти шёпотом. – Сейчас. По-настоящему. Это всё – ошибка. Чудовищная. Я сожалею. Каждый день. Всё, что было с Ирой, – это… я даже описать не могу. Я просто был идиот. Прости меня, Кира. Пожалуйста.

Она замерла. Смотрела на меня так, будто решала – плюнуть или уйти. Потом кивнула на ребёнка.

– Твоя ошибка спит. На твоём диване. И теперь она дышит, ест, кричит и нуждается. Это не Ира, на нее как раз плевать. Это твой сын. И я не могу решать за тебя. Хочешь – забери. Хочешь – откажись. Только не тяни. И не надейся, что я снова подставлю плечо. Всё, Савва. Я своё плечо уже отдала. И себе его возвращаю. У меня один сын и другого мне не нужно, тем более вот так.

Она развернулась и пошла к двери.

– Кира, подожди… – шагнул я к ней.

Она обернулась.

– Не надо, Савва. Просто не надо. Не ври себе. Я – не вернусь. Я – не для того сейчас живу.

И ушла.

А я остался. Один. С тишиной. С бокалом, что так и остался стоять на полу. С сыном. Который был не виной, а следствием моей подлости. Моего выбора. Моего поражения.

***

Я вышла, не оборачиваясь.

Савва остался там, с переноской, с тем маленьким комочком, которого они с Ирой умудрились втолкнуть в эту жизнь как-то слишком легко и слишком быстро. А потом оба – разбежались. Как будто всё это – не на самом деле, как будто не живое, не настоящее. Не дыхание, не плач, не кровь маленького ребенка, принадлежавшая им обоим.

Я шла по лестнице, потому что в лифт заходить не хотелось – там пахло чужим потом, старым железом и чем-то ещё, от чего внутри поднималась тошнота. Ступени под ногами казались мягкими, как во сне. Я не чувствовала пальцев, не понимала, где начинаются мои плечи, и где заканчивается шея. Всё онемело. Как будто тело больше не моё. Только боль – тупая, тлеющая, прямо под рёбрами.

На улице было холодно. Ветер тянул за волосы и будто бил по щекам ледяной ладонью. Я засунула руки в карманы пальто и пошла, просто пошла. Куда – было неважно. Главное – подальше.

Телефон зазвонил, но я сбросила. Через десять шагов достала его сама, открыла список контактов. Нашла: Матвей. Мой сын. Единственное, что у меня получилось в этой жизни по-настоящему.

Нажала вызов. Он взял быстро.

– Мам, ты как? – голос был немного сонный или просто усталый.

Я сделала вдох. Потом другой. Слова застряли. Но надо было говорить.

– Сын… – начала тихо. – Слушай меня. Если твой отец тебе вдруг позвонит, напишет, выйдет на связь – и начнёт ныть про то, что этот ребёнок, мол, твой, что ты должен помочь, вмешаться, взять на себя… Не слушай его. Слышишь?

Пауза.

– Он уже не может мне написать. Я его заблокировал давно. После того, как ты рассказала… Ну, всё. А что, он что-то сделал? – голос стал жёстче. – Мам, что случилось?

Я остановилась у пешеходного перехода. Светофор мигал красным, но машин не было. Только ветер. И гул, гул, будто внутри.

– Сегодня… – выдохнула. – Ко мне в кабинет ворвалась Ира. С ребёнком. На руках. Орала, что Савва сказал, будто не нужна ему ни она, ни сын, что он уезжает. Что он "устал". Представляешь?

Он молчал.

– И знаешь, что она сделала? – продолжила я, и голос сорвался. – Она поставила ребёнка на мой стол. В переноске. И сказала: "Мне он не нужен без него. Ясно?". И ушла. Просто ушла. Вот так. На улицу. Без слёз даже. Только злость и истерика.

Светофор загорелся зелёным, но я не перешла. Стояла.

– Мать твою… – выдохнул Матвей. – Прости. Мам, ты в порядке?

Я вдруг рассмеялась. Глухо, безрадостно. Этот смех был не от веселья – он был как выдох, как способ не провалиться в слёзы.

– А ты как думаешь, Мот? – прошептала я. – Я в порядке? После всего? После того, как я увидела, как мой бывший муж стоит посреди квартиры, не зная, как подойти к своему собственному сыну? После того, как я понимаю, что эта девочка, которую ты когда-то выбрал, – не просто глупая, а пустая до страшного. И это пустота – теперь с руками и ножками, с глазами, и с дыханием. И его бросили. Просто бросили. И ты спрашиваешь – я в порядке?

– Мам… – только и сказал он.

– Нет, сын. Я не в порядке. Но я справлюсь. Потому что кто-то должен.

На той стороне улицы зажглась вывеска кафе. Я перешла. Пальцы дрожали.

– Ты не должен втягиваться. Не отвечай ему, если он пробьётся. Всё. Тебе не место в этом. У тебя своя жизнь. Слышишь?

– Слышу, – хрипло. – Мам, ты такая сильная… Но если тебе что-то будет нужно – я рядом. Всегда.

Я кивнула, хотя он не мог видеть.

– Я знаю, сын. Спасибо.

Я нажала «завершить» и спрятала телефон обратно.

В груди было жжение. В голове – вой. Но я шла дальше. Потому что, видимо, теперь это моя жизнь. Моя новая роль. Без иллюзий. Без Саввы. Без любви. Только – ясный взгляд. И страх за мальчика, который ничего не просил. А оказался – никому не нужным.

ГЛАВА 20

Кира

У меня всё ещё дрожали руки.

Нет, не от страха. Не от злости. От бессильной, пронзительной, дикой боли, которую некуда было деть. Боль не за себя – за ребёнка. Этого маленького мальчика, оставленного без шанса. Брошенного двумя идиотами, которым когда-то показалось, что они взрослые.

Воздуха не хватало. Хотелось бежать, сбрасывать с себя всё – запах его квартиры, тупую растерянность Саввы, его шатающуюся фигуру с бокалом виски и пустыми глазами.

– Прости, Кира, но я не знаю, что с ним делать... – эхом отозвались его слова в голове.

Ты – не знаешь?

Ты отец.

Ты и эта твоя... эта Ира, что свалила с ребёнком на руках, будто кефир в магазин сдать за акцию.

И теперь вы оба – "не знаете".

Я взяла телефон и долго смотрела на него. Нужно сделать это…нужно.

Набрала. Руки всё же дрожали.

– Дежурная часть, слушаю.

– Здравствуйте... Меня зовут Кира Романовна Мартынова... простите, Доронина. Я хочу сообщить, что ребёнок – грудной – остался в квартире с отцом, который находится в состоянии сильного алкогольного опьянения. Мать ребёнка исчезла, оставила младенца без присмотра. Судя по всему сбежала.

– Адрес?

Я продиктовала. Квартира Саввы.

– Вы кто ему?

– Я бывшая супруга отца ребёнка. Меня позвали, чтобы «разобраться», но я не имею к ребёнку никакого отношения. Мать малыша оставила его мне со словами «Что ей он не нужен…» Я не могу оставить это так. Это опасно. Ребёнок может пострадать.

Мужчина еще задавал вопросы, я отвечала и ходила по квартире не находя себе месте.

Спустя минут пять или быть может больше, я отключилась.

Теперь всё было официально. Законно. Правильно.

Теперь этот мальчик – не останется наедине с человеком, который понятия не имеет, что с ним делать.

Теперь мать – будет объявлена в розыск, как минимум административный, за то, что оставила ребёнка в опасности.

Я просто сидела, сцепив пальцы на телефоне. Смотрела вперед и ничего не видела. А потом – заплакала.

Тихо. Глухо. Без крика. Просто – как течёт вода из старой трубы.

Я не хотела мстить ему, этому маленькому малышу.

Я не хотела войны.

Я хотела, чтобы всё было как должно.

Но, видимо, в этой жизни – если не ты, то никто.

А если ты – то до конца.

***

Прошло всего несколько дней.

Но по ощущениям – будто месяц. Или год. Я будто старела прямо на глазах у зеркала, даже не скрываясь.

Пила кофе, от которого только мутило. Не могла ни читать, ни слушать музыку. Телефон всё это время молчал. Ни Саввы, ни Иры – ни одного сигнала.

До этого утра.

Позвонили из отдела опеки.

– Кира Романовна? Добрый день. Это Орлова Марина Алексеевна, инспектор опеки района. Вас указывают в заявлении как свидетеля ситуации по ребёнку Савелия Мироновича Мартынова. Все верно? Нам нужно, чтобы вы подъехали для дачи пояснений.

Я спокойно ответила:

– Конечно. Я приеду.

Ничего другого я бы и не сделала.

Я села в такси. Искать улики, шантажировать, мстить – это всё не про меня. Я делала то, что считала правильным. Единственное, что спасало в этом кошмаре.

Коридор был унылый. Стены цвета, который уже так просто и не определить. Пахло бумагой и чуть – сыростью.

Меня провели в кабинет.

– Садитесь, Кира Романовна, – сказала женщина, лет сорока с лишним, усталая, в очках. – Мы уже проводим проверку по факту поступившего сообщения. С ребёнком сейчас работают. На момент прихода сотрудников отец находился в состоянии алкогольного опьянения, подтверждено. Ребёнок был без присмотра. Господин Мартынов, судя по всему, пытался справится, но не вышло.

Я кивнула.

– Всё именно так. Я привезла ребёнка, потому что его мать – Ирина Игоревна Кизилова – бросила его у меня в кабинете. Сказала, что отец ушёл, и он ей не нужен без него. Поставила переноску на стол и ушла.

– И вы отвезли ребёнка отцу и как понимаю своему супругу?

– Да. Потому что он – биологический отец ребенка. Это установлено. Я не имела ни права, ни морального ресурса заниматься этим ребёнком. Это не моя обязанность.

Инспектор молча записывала.

– Что можете сказать о родителях?

– Всё что вы и так знаете теперь. Отец пьёт и ищет себя. Мать – исчезла. Я не видела её с того дня. Насколько знаю, на связь с ним или с органами она не выходит. Она оставила грудного ребёнка без законных оснований и поручений. Это уголовно наказуемо.

Инспектор кивнула:

– Мы уже передали материалы. Полиция ищет мать. В отношении отца – временно ограничены родительские права. Ребёнок изъят и помещён в Дом ребёнка на период проверки.

– С ним всё хорошо? – не удержалась я.

– Да. Его осмотрели, провели все необходимые процедуры, не стоит переживать – ребёнок в удовлетворительном состоянии. Плачущий, голодный, но без признаков насилия.

Я кивнула. Это я и так знала.

Откинулась в спинку.

Где-то внутри меня рвануло. Не жалость к ним. Не к Ире. Не к Савве.

А к этой маленькой, брошенной жизни.

Когда я вышла из здания, город был тот же.

Машины ездили, собаки тянули поводки, молодая пара смеялась, не заметив, как я едва держалась на ногах.

Как будто всё – продолжалось.

А я стояла. Словно в стороне от этого мира. Словно не я трясла в руках младенца, прижатого к груди, решая, кому он нужен.

И только одна мысль билась в висках:

«Как легко их жизнь допустила до родительства. Тех, кому это не нужно. И как несправедливо по отношению к тем, кто мечтает о ребёнке и не может его зачать.»

Он позвонил вечером.

Я как раз вернулась домой, скинула куртку, и в прихожей телефон начал звенеть, как пожарная тревога.

Савва.

Я замерла, будто перед прыжком. В груди всё похолодело.

– Ты охренела?! – заорал он в трубку, не дождавшись даже моего “алло”.

– Это ты?! Это твоих рук дело, да?!

Я молчала. Он дышал тяжело, шумно, будто бежал.

– Ты устроила, чтобы ко мне вломились, как к наркоману?! Всё перерыли, всё просто, забрали малого – ТЫ РАДА ТЕПЕРЬ, ДА?! судья сраная?!

– Савва, – спокойно сказала я, как будто говорила с пациентом в психушке, – ты был выпивший и дальше видим еще больше. Ребёнок остался один. Ты не хотел его. Это не я, это последствия. Последствия твоей жизни.

– Ты приволокла его, а потом и сдала?! Это что, у тебя такая новая схема? Притащила, а потом – опека?

Я хмыкнула.

– Ты хоть слышишь себя? Или ты всё ещё в виски плаваешь?

– Он МАЛЕНЬКИЙ, КИРА! МАЛОЙ! Это мой сын! Его забрали! Чёрт бы тебя побрал!

– Не надо орать на меня, – я стиснула зубы. – Сына ты получишь тогда, когда будешь способен закрыть холодильник не ногой и не спутал бы его с чайником. А пока что – ты человек, оставивший младенца без заботы и присмотра. Возьми себя в руки и если осознал всё, то борись за этого малыша. Всё только от тебя зависит.

Он замолчал.

А потом – зло, тяжело, с глухой яростью:

– Ты же хотела, чтобы мне было больно. Хотела, да? Вот и добилась. Ну радуйся, стерва, давай, празднуй. В этом был твой план…лишить меня всего.

– Я хотела, чтобы ребёнка не бросили второй раз. И да, если ради этого тебя вытащили из твоей вонючей ямы – прекрасно. Считай это моим подарком на память.

– Ты не смеешь мне указывать. Это МОЙ сын!

– Пока лишь биологически, Савва. А по-человечески – ты просто мужик, который не справился даже с бутылочкой.

Тишина. Я знала, что он выдохся. Что там, на другом конце, он стоит, как побитый пёс.

Но мне было не жалко.

– Савва, – я продолжила, уже тише. – Этот ребёнок не просил, чтобы вы его рожали. Не просил быть втянутым в ваши игры, измены, алкоголь. Но вы оба сделали так, что в его жизни никого не осталось. Ни матери, ни отца. И ты ещё смеешь на меня орать?

– Я... я не знал, что всё так пойдёт... – выдавил он наконец.

– Проблема не в том, что ты не знал. А в том, что ты вообще ни черта не знал – ни о жизни, ни о себе.

– Кира... – До свидания, Савва. Я закончила с этим. И, кстати, не вздумай на меня жалобы писать – органы опеки всё видели сами. Пей поменьше. Хотя бы теперь. Просто прекрати всё разрушать и возьми заботу об этом мальчишке на себя. Стань ему отцом.

Я отключила звонок.

Прислонилась к стене и медленно выдохнула.

Тишина. Дом. Стены. Свет от лампы в прихожей.

А внутри всё дрожит. Всё гудит.

Не потому, что страшно. А потому что всё, что могло – уже рухнуло. И я, мать его, устояла.