Текст книги "Развод и женская месть (СИ)"

Автор книги: Лина Кросс

Соавторы: Марика Мур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА 21

Савелий

Дверь открылась почти сразу. Она стояла передо мной – спокойная, сдержанная, худая, в домашнем тёплом платье с запахом, запахнутым туго, как броня.

Зарема подруга Киры уже много лет. Та, что всегда смотрела на меня с изучающим выражением, будто ждала, когда я облажаюсь.

И, наверное, дождалась.

– Савва? – бровь чуть поднялась, голос ровный. – Ты с чем и главное самое – зачем?

– Мне надо поговорить с тобой. – Я стоял с опущенной головой, руки сжаты в кулаки, будто ждал удара. – Минут пятнадцать, Зарема, всего.

– С чего вдруг? – Она не отходила от двери.

– Кира. Мне нужно, чтобы ты… поговорила с ней. Помогла. Успокоила. Уговорила…

Она смотрела прямо в глаза, молча. Я не выдержал.

– Зарем, я всё просрал. Я знаю. Но… можно же исправить. Я не думал, что она… просто уйдёт. Без борьбы. Просто согласится на развод и исчезнет из жизни. Я думал, она одумается. Что… подумает. Что скажет, мол, «мы можем попробовать».

– Но она не сказала, – тихо кивнула Зарема. – Она просто пошла дальше. Уже без тебя.

Я кивнул.

Грудь сдавила тишина.

– Мне больно. Честно. Я думал, это всё можно починить. Хоть что-то. У нас же был… был и есть ребёнок. Мы были вместе. И вдруг – ни дома, ни жены, ни сына. Никого.

– А ты что ожидал, Савва? – Она перешла вглубь комнаты. – Что она устроит тебе драку на костях ваших отношений? Разобьёт тарелки, закричит, «вернись»? Ты же всё сделал так, чтобы тебе потом легче было уходить. Без истерик. Без привязанностей. Всё разложил по полкам. А теперь, когда стало холодно – вспомнил, что тепло было там, где ты сам всё взорвал? Ты сам согласился на все ее требования и что, думал Кира снизойдет поэтому и простит, шанс даст? Она не из тех.

Я молчал. Смотрел на деревянный стол, на вазу с сухоцветами. На её руки – спокойные, сложенные в замок.

– Ты же подписал всё, что она просила. Добровольно. Без боя.

– Потому что думал, она поймёт, что мне плохо, – прошептал я. – Что если я не борюсь – это не потому, что не люблю, а потому что… ну… не умею больше. Не знаю, как. Что просто… сломался.

Зарема покачала головой.

– Ты знал, как изменять. Как врать. Как влюбляться в двадцатилетних дурочек. Это ты умел. А теперь – что? Помощи хочешь? От меня?

– Да, – выдохнул я. – Ты же её подруга. Она тебе рассказывает. Ты знаешь, что у неё на сердце. Помоги, прошу. Я… я дна достиг. Даже сын со мной не говорит. Я будто умер. Только ещё хожу и дышу.

Зарема вздохнула и медленно села на край кресла.

– Ты уже всё сделал, чтобы стало поздно. Ты сам выбрал это дно. Ты плыл туда с удовольствием. И когда начал тонуть – никого уже не осталось рядом, кто хотел бы нырнуть за тобой.

– Я могу измениться. Правда.

– Ты не сможешь её вернуть, Савва. Это надо было думать раньше. Тогда, когда Кира приходила к тебе с ужином, а ты врал ей, что в офисе. Когда ты пил, а она плакала в ванной. Когда сын видел, как ты рвёшь материнское сердце. Когда ты предал их обоих. Ты уничтожил не только Киру, но и жизнь и веру в любовь и честность своего родного сына. Теперь там – пусто. И ты сам виноват.

Я встал.

Я подошёл ближе.

– Послушай… я… я ведь не только из-за неё пришёл. К тебе тоже. Мне плохо, Зарем. Одиноко. Очень. Мне не к кому идти.

Она резко подняла глаза. Я стоял рядом, ближе, чем позволено. Слишком близко.

– Мне нужно, чтобы ты была со мной. Ты… ты ведь такая красивая. Ты всегда мне нравилась. Я мог бы… помочь тебе. Скрасить твоё одиночество. Тебе же тоже мужик нужен. Принять решение. – Я наклонился, дотронулся до её плеча. – Мы оба одни теперь. Может быть… это шанс?

– Савва, – напряженно и строго даже, сказала она.

Но я уже склонился. Пытался коснуться губ, шеи, почувствовать тепло под тканью.

Она резко оттолкнула меня, так сильно, что я чуть не потерял равновесие и ударился о стену. На секунду повисла тяжелая тишина, как перед взрывом.

Зарема схватила вазу с полки – тяжёлую, стеклянную, с узором, и подняла на уровень плеча. В её взгляде было больше решимости, чем страха.

– Ещё раз, Мартынов, ещё один шаг – и я разобью это на твоей башке. Не испытывай. Не путай меня со своими одноразовыми куклами.

Я застыл. Огляделся. Потом бросил срывающимся голосом:

– Что, принцип такой – не спать с бывшим подруги? Или просто не с кем вообще?

Она даже не моргнула.

– Принцип – не впускать в жизнь мужчин, которые отравляют всё, к чему прикасаются. Принцип – не подставлять плечо тем, кто ради молоденькой дуры растоптал всё, что у него было. А ещё принцип – помнить, кто ты. Я всё ещё верна своему мужу, хоть он и умер. А ты – при живой жене, которая тебя любила, и при сыне, который считал тебя героем, не смог член удержать. Это дно, Мартынов. Самое настоящее.

Я сжал кулаки, разозлился. Я не просил морали. Я пришёл за шансом. За человечностью. А мне плеснули в лицо ледяную воду.

– Ты слишком много на себя берёшь. Просто давно не трахалась – вот и обозлённая, как сука. Могла бы хоть подруге помочь.

– А я как раз помогаю, – спокойно ответила она, в голосе сталь. – Помогаю ей тем, что таких как ты не подпускаю. От вас можно заразиться. Понимаешь? Вот именно – заразиться: цинизмом, фальшью, гнильцой. Я лучше одна, чем с кем-то вроде тебя. Мне одного мужчины в жизни хватило. Он ушёл, но я ему всё ещё верна. Потому что он был человек. А ты – даже не тень. Трус. Слабак. И позор.

Я побледнел. Не ожидал.

Никогда бы не подумал, что Зарема, спокойная, тихая, строгая – способна раздавить меня вот так, без крика, без сцены. Просто словами. Хладнокровно. Мощно.

Почти благородно.

Я отвернулся и пошёл к двери. Руки дрожали. Не от страха – от стыда. Или ярости. Или обоих сразу.

А она стояла с той самой вазой в руке – и даже не опустила её до тех пор, пока я не вышел и не хлопнул дверью.

Сука!

Ночь была тёмная, как похмелье. Воздух – с привкусом грязи и сигаретного дыма, что вязнет в ноздрях, как тоска в костях.

Я шёл по двору Зареминого дома, даже не помня, как вышел. Тротуар петлял, фонари мигали – один, как раз над парковкой, моргал так, будто сейчас сгорит. Символично. Как я сам.

Слова её всё ещё стучали в висках :

«Ты даже не тень… Трус. Слабак. Позор.»

От них внутри холодно. До костей. Не потому, что она не права, а потому что – слишком права. Слишком видит меня насквозь, будто я пластик прозрачный, и всё внутри – гниль, кислота и пустота.

Я остановился у остановки, сел на скамейку. Ковырнул ботинком мокрый окурок, вытащил из кармана пачку, достал сигарету. Руки дрожали. Стук зажигалки заглушал мысль, но ненадолго.

Если она расскажет Кире…

Я втянул дым, стиснув зубы.

Кира мне не поверит. Зареме она верит больше, чем священнику. Даже больше, чем себе. Они как сестры. Доверие у них – как старое дерево: уже не срубишь одним махом. Надо подтачивать, долго. Или…

Сыграть на боли. На сочувствии.

Я вдохнул поглубже. Медленно. Как будто вместе с дымом вытягивал из себя остатки гордости.

Скажу, что пришёл к Зареме, чтобы поговорить. Хотел попросить, чтобы уговорила Киру дать мне шанс. Что просил про сына. Что всё разваливается, и мне нужно хотя бы услышать, что не всё потеряно.

Остановился, прикрыл глаза.

Если Зарема расскажет, что я на неё полез – совру. Скажу, что это она… На эмоциях, после разговора. Захотела утешения. А я оттолкнул её, потому что мне нужна только Кира. Только она.

Надо, чтобы это звучало не как оправдание, а как покаяние. Как слабость. И любовь. И признание.

Я затянулся глубже, сигарета обожгла губы. Выбросил её, не докурив. Повернулся и двинулся прочь – куда глаза глядят, но ноги несли домой. Туда, где было пусто. Где стояла пустая переноска. Где кроватка детская так и осталась не собрана.

Сына забрали. Жена чужая. Подруга жены – враг.

Но я ещё не проиграл. Я Савва Мартынов, мать вашу. Я умею возвращать себе своё.

Я просто пока ещё не нашёл правильную ложь.

Но найду. Надо только дышать. И дождаться момента, когда Кира снова посмотрит на меня не через прицел, а просто – как на человека.

Я выжду. Я отыграю. Я сделаю из развалин мост. Лживый, шаткий – неважно. Лишь бы снова быть ближе. Лишь бы снова чувствовать её запах, слышать, как она ругается, как дышит.

Меня никто не бросал и она первой не станет.

Я всё ещё знаю, как она дышит ночью. Никто, даже этот адвокат с армянским именем, не знает. А я – знаю.

И это ещё не конец.

ГЛАВА 22

Кира

Я стояла у окна, держала в руке чашку с облепиховым чаем и смотрела, как пар поднимается лёгкой дымкой.

Рабочий день в салоне только начинался. Клиенток ещё не было, тишина, тёплая, почти уютная… если бы внутри не бурлило всё, как в кастрюле, забытой на плите.

Я не могла выкинуть из головы взгляд Саввы, когда я стояла у него в квартире с этим крошкой на руках. Не мог поверить, что всё действительно рухнуло. Что я не боюсь. Что я пошла до самого конца.

В это время в холле хлопнула дверь. Я уже по звуку поняла – это Зарема. Ход у неё резкий, уверенный, как и характер.

– Доброе утро, родная, – бросила она и подошла ко мне. Села на кресло у стены, прямо, как на допрос.

Что-то в ней было не так. В глазах – огонь и тяжесть. Я вскинула бровь.

– Что случилось? – спросила я. – Ты выглядишь, как будто на похоронах плясала.

Она вздохнула, провела рукой по волосам, сцепила пальцы в замок.

– Вчера вечером ко мне заявился Савва.

Я вздрогнула, будто кто-то стукнул в солнечное сплетение. Молча опустила чашку на столик.

– Что?.. Почему к тебе?

– Да. Поздно, пьяный, с глазами собаки, которую сбили, но она всё ещё ползёт за хозяином.

Я медленно села. У меня задрожали колени.

– Зачем?

– "Поговорить". – сделала Зарема акцент, – Попросил уговорить тебя дать ему шанс. Что он якобы всё понял, что любит, страдает, один, сын его ненавидит, жизнь летит под откос.

Я сжала зубы.

– Он в своём уме?.. Он… просто так решил вдруг припереться к тебе?.. – у меня в груди начало стучать. Быстро. Резко.

– Не просто. Когда я сказала, что поздно, что вы уже чужие, что он всё просрал – он взбесился. Потом начал врать. Давить. А потом, Кира… – она сделала паузу, – он начал лезть ко мне.

– Что?!

– Схватил. Придвинул. Шепчет в ухо: Ты тоже одна. Хочешь помогу и все такое, урод. Начал хватать. За платье. За талию.

– Ты... ты его ударила? Он не сделал ничего…

– Нет. Я взяла вазу и сказала: ещё шаг – и разобью её об его башку. Прямо так и сказала: "Ты меня с куклами не путай, Мартынов. Я тебе не одноразовая игрушка." Он испугался. Побледнел. Ушёл. Как пёс, которого выгнали из дома.

Я сидела, не дыша. В груди – злость, отвращение, шок. Всё одновременно.

– Господи, Зарема… он совсем… скатился. Я бы вызвала полицию. Прямо тогда. Ты молодец, что остановила его. Я… Боже. – я встала, зашлась шагами по комнате. – Он… Ты представляешь, ЧТО он себе позволяет? Ко мне не смеет приближаться без моего согласия, а к тебе, моей подруге… Пьяное, мерзкое животное.

– Он думал, я слабее. Что я, как те, кого он снимал.

– Ему надо бояться. Потому что дальше так не будет. Всё. Конец. Это даже не дно. Это ад и он вырыт руками. Собственными.

– Кир, я тебе это рассказываю не чтобы разозлить. А чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И если вдруг он начнёт врать – ты знала, что правда вот она. Без прикрас. Без сглаживаний.

Я подошла, села рядом. У меня дрожали руки.

– Это просто дно. Этот человек… чужой. Я даже сына с ним не ассоциирую. Всё, Зарем. Я похоронила его окончательно. Сегодня.

Мы замолчали. Где-то в холле послышались шаги первой клиентки. Я посмотрела в зеркало. Лицо – холодное, сосредоточенное. Без грамма нежности. Ни капли сомнения.

– Ты сильная, Кира. Не забывай это, – тихо сказала Зарема и встала.

Я кивнула, чувствуя, как ненавижу этого урода. Какой же придурок.

Конечно. Вот сцена – поздний вечер, Кира возвращается домой. Савва подкарауливает её у подъезда. Написано объёмно, с реалистичным диалогом, напряжением, эмоциями, внутренней силой Киры и её окончательной, холодной точкой.

***

Поздний вечер.

Я вышла из такси с тяжёлой сумкой, уставшая после долгого дня, но внутри – как будто за стеклом. Я почти не чувствовала ни усталости, ни холода. Я стала другой. Мне это начинало нравиться. Стало ясно: когда перестаёшь ждать справедливости – начинаешь делать её сама.

Я шла к подъезду, достала ключ-карту, подняла глаза – и застыла.

Он стоял в тени, будто слился с вечерним двором. Ссутулившийся, небритый, глаза налиты, губы нервно дёргаются. В кожаной куртке и тех же джинсах, в которых я видела его неделю назад. Пахло от него крепко – перегар, табак, дезодорант и какая-то безысходность.

– Кира. Подожди. Мне надо сказать.

Я не остановилась. Пошла к подъезду. Он бросился чуть вперед.

– Ты должна выслушать. Эта твоя подруга – просто дно, поняла? Я пришёл к ней по-человечески, поговорить. Помощи попросить. А она… она начала лезть ко мне, Кира! Она хотела меня, понимаешь?! Расстёгивала платье, дышала в лицо, специально вино налила. А теперь разыгрывает святую! Хотела тебя настроить против меня! Я знаю, что она уже так и сделала. Мерзкая стерва.

Я остановилась. Медленно повернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты закончил? Или ещё постараешься докопаться до нового дна?

Он опешил, как будто не ожидал такой реакции. Его голос надломился.

– Ты мне не веришь?.. Я же пришёл… просто… я думал, она поможет. А она начала играть, лезть, провоцировать… ты же знаешь, у неё давно никто не был, обозлилась на весь мир. А теперь выставляет это, как будто я...

– Савва.

Я сказала это тихо, как приговор.

– Ты – последний человек, которому я теперь могу поверить. И советую тебе уйти. Потому что у нас теперь камеры. В подъезде. В квартире. И на парковке. Я позаботилась об этом. Любой твой шаг – записан.

Он отступил на шаг, как будто по-настоящему испугался.

– Камеры?.. Ты что, тут теперь слежку устроила?

– Нет. Я просто устала быть беззащитной рядом с тобой. Теперь – у меня броня. И если ты ещё раз подойдёшь ко мне, к сыну или к моей подруге – поверь, видео будет не только у меня. Я умею защищаться. А ты – слишком привык, что никто тебе не даёт по рукам. Вот теперь я даю.

Он замер. Потом криво усмехнулся.

– Ты изменилась. Стала жёсткой. Злой.

– Я стала настоящей. Такой, какой всегда должна была быть, когда рядом был ты. Уходи, Савва. Мы с тобой – не просто в разводе. Мы чужие. Ты – ничто в моей жизни. Только пятно, которое я отстирала.

Он смотрел на меня секунду, две. Потом резко развернулся и ушёл, не попрощавшись, не обернувшись.

Я вошла в подъезд и нажала кнопку вызова лифта. В груди – ни боли, ни страха. Только холодная, чистая уверенность.

ГЛАВА 23

Кира

Пальто всё ещё на мне, ботинки не сняты. Сумка на полу. Всё внутри горело – не от боли, а от такого отвращения, что аж зубы сводило. Я достала телефон и набрала Зарему.

– Ну что, дорогая, клоун уже был у подъезда. И, наконец, покинул свой персональный цирк.

Зарема не сразу поняла, но потом быстро уловила:

– Ты серьёзно? Он реально пришёл? У тебя хватило терпения слушать?

– Да ты что. Этот спектакль я бы и за деньги посмотрела. Я еле сдержалась, чтобы не плевануть ему в рожу. И, угадай, с чего он начал? С обвинения. Мол, это ты всё устроила. Старая, озлобленная, никем не трахнутая женщина решила затащить его в койку. А потом – выставить его передо мной виноватым.

– Ах ты ж мразь какая. – Зарема сдавила слова так, что даже я по ту сторону телефона почувствовала, как она сжала зубы. – Он это сказал? В лицо?

– Серьёзно. Врал с такой уверенностью, будто сам начал верить. Словно он пришёл с цветами, а ты его, беднягу, повела на диван и платье с себя сорвала.

– Да я бы сдохла, прежде чем... – Зарема сорвалась и захохотала с тем острым, выверенным сарказмом, который появляется, когда злость и брезгливость совпадают. – Ты представляешь, какая у него картина в голове? Я – соблазнительница-манипулятор, пытающаяся отжать у тебя бывшего!

– О, он прямым текстом сказал: ты меня развести хотела. Жеребца, мать его. Так что, Заремушка, поздравляю. Теперь ты – охотница за Савкиным мясом.

– Фу, Кира. Боже, ты представляешь, насколько он пропитался этим самодовольством? Это ведь он всё разрушил. Он вас предал, он ушёл. Он крутился с малолеткой. Он пытался лезть ко мне. А теперь ты виновата. И я виновата. Только не он. Он – жертва!

– Да, бедный жеребец. Его преследуют ведьмы. Причём одна из них – с камерой в подъезде. – Я усмехнулась, отпивая недопитый чай. – Я ему прямо сказала: шаг в мою сторону – и запись по всем адресам уйдёт. Я не шучу.

– И правильно. Я тебе клянусь, если бы он ко мне ещё раз подошёл, я бы не просто вазой, я бы кастрюлей по голове. И с радостью села бы за это на сутки или сколько там нужно.

– Слушай, Зарем. Я тебе должна сказать – ты держалась как царица. Я горжусь, что у меня такая подруга. Правда. Ты могла промолчать, могла вообще ничего не говорить. Но ты всё рассказала. Ты выбрала сторону, и это была не женская гниль, а человеческая честность. Спасибо тебе.

– Кир… Ну ты чего, мы же не прощаемся. Я с тобой. До конца. И если этот кретин ещё раз появится – он получит уже не просто словами.

– Да пусть появляется. Я теперь другая. Он мне – никто. Ни запаха, ни вкуса, ни тени. Просто… грязная память, которую я выбросила на мороз.

– Вот это – моя Кира. – Зарема выдохнула. – Пошли в субботу в хаммам. Будем сжигать прошлое. Ну, и ноги побреем – может, и у нас, нормальных, что-то новое начнётся.

– Да хоть в Сахару. Главное – без призраков.

***

Пар струился мягко и вязко, как густой мед, укутывая тело теплом и тишиной. Густой аромат эвкалипта щекотал нос, кожа запотела сразу же, как мы вошли в парную. Пространство замкнутое, гулкое – всё, как я любила.

Зарема сидела на мраморной скамье напротив, ноги в белом полотенце, волосы собраны в узел. В её лице – спокойствие той, кто знает цену молчанию.

– Если бы мне неделю назад сказали, что я буду вот так в хаммаме, а не в СИЗО – не поверила бы, – буркнула подруга, прикрыв глаза.

– Повезло, что ваза оказалась пустая, – усмехнулась я. – А то не только СИЗО. Следствие, экспертизы, "психоэмоциональное состояние в момент нанесения удара"... Всё как у людей.

– Представляешь, если бы он потом ещё пожаловался на моральный вред? Мол, подруга бывшей... не захотела.

Мы обе тихо расхохотались.

– Ну хоть ирония у тебя жива, – вздохнула Зарема. – Я боялась, ты скиснешь. А ты – вон как, осталась острая и держишь форму.

– Я держусь, потому что рядом те, кто не предал. Ты. Матвей. Даже Таня из салона молча принесла мне конфеты и просто села рядом. Понимаешь? Просто села.

Зарема кивнула. Улыбка у неё была усталая, но настоящая.

– А мне твой бывший в лицо сказал, что я – старая, обозлённая и "давно не трахалась". Вот так – весь набор. И вообще он частично прав. Не трахалась. Потому что мы – не в его "клубе одноразовых кукол", как он привык. А обозлённая… Так пусть благодарит, что я не истеричная. Я – молчаливая ярость. Это опаснее.

Мы молчали какое-то время.

– Знаешь, – сказала она, расправляя плечи. – Я ведь всё думаю – а если бы я его тогда не оттолкнула? Если бы он добился своего? Что бы он сказал тебе?

– Слушай, не думай. Ты повела себя как человек. Я – это оценила. А он… пусть катится туда, где тепло и темно. Там его уже ждут – с любовью и новыми проблемами.

Мы замолчали.

Пар стелился по плитке, влага стекала по спине, дышалось тяжело, но в этом была своя магия. Словно вся грязь – физическая и душевная – испарялась.

– Давай, – сказала Зарема, – сожжём всё. Вот здесь. Внутри. Бывших, боль, предательство. Всё – вымыть, выветрить, выдрать.

– Хорошо, – кивнула я. – А потом... накрашусь, надену платье, каблуки. И не ради кого-то. Ради себя. Ради той, которую он почти убил, но она – не сдохла. Даже сильнее стала.

Зарема подалась вперёд и глянула мне в глаза:

– Вот за эту речь – тебе медаль. И баночку чёрной глины в подарок.

– Договорились. А потом ещё ледяной бассейн – чтоб окончательно воскреснуть.

– Да. Мы – живые. И нас много. Не только в романах и песнях. В хаммамах, в лифтах, в маршрутках, в залах суда. Везде. Мы – живём. Даже после предательства.

После хаммама мы с Заремой, как две уставшие, но обновлённые амазонки, сидели в лаунж-зоне на террасе. Было прохладно, но мягкий плед и чашка чая с жасмином делали своё дело. Ветерок касался щёк – не резкий, а бодрый, как первый настоящий глоток свободы после затяжной войны.

– Ты знаешь, – Зарема лениво потянулась, – я иногда думаю: а может, это и была судьба? Что всё так должно было. Потому что теперь ты – ты. Не жена. Не функция. А ты.

– А может, просто Бог упрямым даёт особую школу, – усмехнулась я.

В этот момент я почувствовала: кто-то смотрит. Не назойливо, не с пошлой ухмылкой, а просто... смотрит. Прямо. Спокойно. Как будто узнаёт.

Я медленно повернулась и встретилась глазами с высоким мужчиной лет сорока пяти. Светлый, коротко стриженый, плечи – как у танка, спина прямая, лицо строгое, но в глазах – нечто мягкое, даже тёплое. Он держал чашку крепкого чая и стоял у стойки в пяти метрах от нас.

– Ого, – шепнула Зарема, склонившись ко мне. – Он на тебя так смотрит, будто ты последний самолет с эвакуацией.

Я невольно усмехнулась.

Он чуть кивнул мне. Без тени наглости. Просто знак вежливого "здравствуйте". Я кивнула в ответ – так, будто случайно, но в голове щёлкнуло: где-то я его видела.

Через несколько минут он подошёл. Не прямо, а с вежливой улыбкой и лёгкой нерешительностью.

– Кира?

Я приподняла бровь.

– Да. А вы…

– Станислав. Мы пересекались раньше. Я работал водителем у… Савелия Мартынова. Давно уже. Года четыре назад.

Я замерла. Конечно. Теперь я вспомнила. Он тогда встречал меня у клиники, когда я с дочкой ездила на обследование. Тогда он ещё подал мне руку, когда я оступилась у машины. Всегда был вежлив, сдержан, как будто из другого времени. Своего не навязывал, не лез.

– Точно, – сказала я. – Станислав. Да, вы тогда только вернулись с военной службы?

– Да. После травмы. На гражданке сложно, но я держался. Потом ушёл от Мартынова – по своим причинам. Сейчас, можно сказать, живу тише, спокойнее. Иногда подрабатываю. Но в целом – на пенсии по выслуге. Просто стараюсь оставаться в форме.

Он сказал это просто. Без понтов. Без самодовольства. С достоинством.

– Рад был вас увидеть. Не ожидал. Но, честно, приятно. Вы почти не изменились.

– Это хаммам, – улыбнулась я. – Там всё лишнее вымывается.

Он кивнул и чуть улыбнулся.

– Если когда-нибудь захотите выпить кофе или просто – поговорить, без обязательств... я бы не возражал. – Он сказал это почти шепотом, оставив на столике свою визитку. – Приятного вечера.

И ушёл. Не обернувшись. Спокойно. Как будто знал: не надо добивать, если уже попал в цель.

Зарема резко выдохнула:

– Так. Ты мне сейчас всё объясняешь. Кто этот генерал из рекламы элитной охраны?

Я посмотрела ей в глаза и медленно ответила:

– Это… бывший водитель Саввы. Станислав. Военный. Умный. Спокойный. И – нормальный человек. Вот что странно. Мне… стало спокойно от него. Как будто, знаешь, рядом встал тот, кто не сломается, если что.

– Ммм. – Зарема прищурилась. – Вот это уже интересно. Он смотрит на тебя не просто так. Уж поверь женщине, у которой в жизни были и погонщики, и каблуки, и подонки. Этот – не на один вечер.

Я молча взяла визитку.

Станислав Грачев. Личная безопасность. Консалтинг.

Телефон. Шрифт строгий. Никаких розовых сердечек.

И внутри – шевельнулось. Что-то. Маленькое. Тёплое. Не надежда даже. Просто жизнь.