Текст книги "Полли (СИ)"

Автор книги: Лидия Жиглова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Полли

Глава 1.

Промучившись до пяти утра, Полина встала. Выпила стакан воды, достала кофемолку и непочатую упаковку кофе. Для неё утреннее приготовление этого напитка было почти ритуалом – с оттенком таинства, почти священнодействием.

Сегодня предстояло продегустировать недавно купленный сорт. Полина любила пробовать разный кофе, тонко чувствовала аромат, различала оттенки крепости и знала толк в способах заваривания. А сейчас этот ритуал ещё и помогал хоть ненадолго отвлечься от беспокойных мыслей, собраться.

Она достала из шкафчика турку. Аккуратно насыпала только что намолотый кофе, вдохнула глубокий аромат и на мгновение замерла, позволяя этому запаху вытеснить все тревоги. Потом медленно залила холодной водой и поставила на огонь, следя, как поднимается пенка.

Каждый шаг был выверен: температура, пропорции, время приготовления. Это была её маленькая защита – ритм простых, точных действий, который не давал тревоге снова захватить голову.

Сделав первый осторожный глоток, Полина чуть прикрыла глаза: горечь разлилась во рту, а следом пришло тёплое, обволакивающее послевкусие. На какие‑то полминуты мир замер, сузился до этой чашки, но этого хватило, чтобы запустить жизнь нового дня.

Недавно Полина уволилась с работы. Формально – по собственному желанию, но на деле её к этому желанию планомерно и точно подвели.

Она была менеджером отдела продаж в компании, которая торговала комплектующими деталями для сантехники. Когда начальник отдела ушёл на пенсию, никто – и Полина в первую очередь – не сомневался, что должность достанется ей. Опыт, показатели, знание продукта – всё говорило в её пользу. Но вместо этого на место руководителя взяли девушку, которая едва окончила вуз.

И ладно бы та действительно превосходила Полину по навыкам – но нет. Эта новенькая фитинги от редукторов отличить не могла, а её уже сажали руководить отделом. «Ну вот, приехали!» – горько усмехнулась тогда Полина. Позже выяснилось, что девушка была племянницей босса. Дядя решил, что начинать с позиции простого менеджера ей «не гоже», и сразу посадил её в кресло руководителя.

Степаныч, её бывший начальник, в компьютерах разбирался слабо – для него это был тёмный лес. Он не то, что в новых программах – вообще ни в каких не ориентировался. С тех самых пор, как Полина пришла на работу после университета, всю эту часть он без раздумий свалил на неё. А она всё систематизировала, настроила так, чтобы было удобно.

Степаныч был человеком старой закалки – девяностые прошёл, выжил. Работал по-своему: всё определял на глаз, а потом сверял свои прикидки с компьютерными выкладками. Если цифры сходились, подмахивал документы, можно сказать, не глядя. Если сомневался – просил Полину объяснить «на пальцах», особо не вникая в графики, схемы и бесконечные столбцы с цифрами.

Полина никогда не роптала. Пусть человек спокойно работает в преклонном возрасте, расслабится. Как говорится, первую половину трудового стажа ты работаешь на авторитет, а потом авторитет работает на тебя. Все знали, что Степаныч в программах ни бум‑бум, но с него и не спрашивали. Он умел ставить цели, добиваться результата и по-настоящему ценил способных сотрудников. Мог своим авторитетом прикрыть, позволить при необходимости уйти пораньше или отлучиться. Полина помнила, как он разрешал ей брать работу на дом, когда она ухаживала за больной сестрой. Она была ему благодарна и не роптала, когда нужно было выполнять не свою работу.

А теперь ей предлагали всё делать за эту пигалицу, которая без году неделя, а уже возомнила себя крутой начальницей и держит, как говорится, пальцы веером. Но та напрасно думала, что стоит ей сказать: «Подготовьте документы к концу дня», то всё автоматически исполнится! Ну, уж нет. Не будет Полина за неё всё разгребать.

«Это вообще не входит в мои должностные обязанности!» – сразу чётко обозначила она свою позицию. Девица тут же побежала жаловаться дяде. Тот вызвал Полину на ковёр и принялся распекать, словно нерадивую школьницу.

Тут Полина и не выдержала. Не выходя из кабинета, написала заявление на увольнение. Пусть теперь сами разбираются с поставками, комплектацией и сроками!

Ушла, как говориться «в никуда». Да, умом она понимала: сперва стоило подыскать новое место, а уж потом рубить с плеча. Но эта несправедливость так глубоко задела, что разум отступил перед обидой.

Что сделано, то сделано. А теперь – четыре проваленных собеседования подряд. И ведь ясно, что подсуетился генеральный. Её теперь не то, что начальником отдела – даже рядовым менеджером нигде не берут.

А вчера Степаныч позвонил. Он прослышал, какие страсти после его ухода кипели, и без предисловий выдал:

– Полина, я тут своему хорошему знакомому тебя порекомендовал. У них начальника отдела продаж ищут. Печки, печное оборудование… Ну, ты девка умная. Сантехнику продавала – с печками разберёшься. Завтра в девять. Адрес скину.

Лаконично, по‑деловому – как всегда. Степаныч вообще не любил лишних слов, когда дело касалось работы. Полина едва успела выдохнуть тихое «спасибо», а он уже положил трубку.

В восемь утра она была в полной боевой готовности. Строгий деловой костюм сидел идеально, папка с резюме – под рукой, макияж – скромный, но подчёркивающий черты. Она на секунду задержалась у зеркала, поймав собственный взгляд.

– Ну, с богом, – тихо проговорила она себе, и решительно вышла из квартиры.

В офисе её встретила секретарь и провела в кабинет директора. Мужчина лет пятидесяти бегло скользнул взглядом по документам, которые она положила на стол, и негромко проговорил:

– Я читал ваше резюме. Ну что ж… Я Валерия Степановича давно знаю. Доверяю ему как себе. Если он вас порекомендовал – значит, вы действительно этого стоите. Добро пожаловать в команду, Полина Анатольевна.

Он вышел из‑за стола и протянул руку. Полина, слегка смутившись, пожала её – и в этом жесте вдруг почувствовала не просто формальность, а какое‑то молчаливое обещание: здесь её готовы принять. После четырёх проваленных собеседований она и не рассчитывала на такую лёгкость, почти на мгновенное признание её ценности.

Так она была принята на должность начальника отдела продаж в металлообрабатывающую компанию.

Освоилась Полина быстро. Как и говорил Степаныч, продавать печки оказалось не сложнее, чем сантехнику – разве что терминология другая, да специфика чуть иная. Но она схватывала на лету: быстро выучила линейки продукции, разобралась в теплоотдаче, материалах и нюансах монтажа, то, какая модель лучше подойдёт под площадь и тип помещения.

Коллектив тоже быстро принял её. Люди видели, как умело она выстраивает работу: не с позиции «я тут главная», а по делу – чётко распределяла задачи. Замечали и то, с какой дотошностью она изучает документацию, стараясь не упустить ни одной детали. Ей было важно, чтобы команда начала работать как единый механизм. И с каждым днём это удавалось всё лучше.

Сегодня была очередная утренняя планёрка. За большим столом собрались начальники отделов, тихо переговаривались. Всё буднично, привычно. Ждали начала.

А потом вдруг отворилась дверь – и в кабинете все замерли. Полина сидела к двери спиной, и эта внезапная тишина обратила на себя внимание.

У всех присутствующих женщин разом изменились лица: в них проступило то самое особое выражение – умиление, радость, лёгкое обожание, будто в комнату вошёл не просто человек, а само воплощение чего‑то приятного и долгожданного. Кто‑то едва заметно улыбнулся, кто‑то поспешно поправил причёску.

Полина тоже повернула голову к входу – и замерла на миг.

В дверях стоял молодой человек. Безупречно одет – не по офисному шаблону, а со вкусом: стильно, но в рамках делового этикета. На нём были брюки свободного кроя, пиджак из мягкого трикотажа, который при всей своей непринуждённости отлично держал форму. Под пиджаком – простая футболка, без кричащих принтов, но идеально сидящая. На ногах – мокасины, лёгкие, аккуратные.

Он шагнул внутрь, окинул всё спокойным взглядом, улыбнулся и в кабинете будто стало чуть светлее. Тишина наконец рассыпалась на приглушённые приветствия, лёгкие смешки, торопливые «здравствуйте».

– Теперь можно и начинать, – произнёс Дмитрий Иванович, пожимая руку подошедшему к нему мужчине. Затем сел за стол, привычно обвёл взглядом собравшихся.

– Вот с вас и начнём, Игорь Викторович. Отчитайтесь о поездке в Среднюю Азию.

Полина была знакома со всем руководством – не знала только коммерческого директора Иванова И. В., который всё это время был в командировке. Тогда она не обратила внимания на фамилию: слишком уж распространённая.

А сейчас всё сошлось.

«Игорь Викторович…» – повторила Полина про себя, и внутри что‑то дрогнуло. Узнавание пронеслось потоком и остановилось в груди учащённым сердцебиением.

Она не знала, радоваться этому или огорчаться. Столько лет пыталась забыть ту историю, аккуратно обходила любые воспоминания, как острые углы, и почти поверила, что ей это удалось. Почти убедила себя, что первая любовь – это просто страница из юности, которую можно закрыть и больше к ней не возвращаться.

Виктор Иванов был её первой любовью. Это было нежное, трепетное чувство, вспыхнувшее, когда ей едва исполнилось пятнадцать лет. Он – взрослый мужчина, почти вдвое старше её, работал в проектном институте. К тому времени он уже был обременён семьёй с маленьким сыном – Игорьком. Её любовь, как это часто бывает у подростков, была безнадёжной, безответной. Но удивительно сладостной.

И не проходило ни одного дня, чтобы она не вспоминала Виктора. Обычно это происходило перед сном. Она представляла своего возлюбленного – и будто тонула в объятиях его сильных рук. Воспоминания о нём сплетались с фантазиями, уносили далеко от будничной суеты и убаюкивали, покачивая в своей нереальности. Ей становилось так уютно и спокойно, что она моментально засыпала, растворяясь в нежном блаженстве.

А сейчас она смотрела не просто на уверенного, собранного коммерческого директора, она смотрела на сына того самого Виктора – того, в которого влюбилась в пятнадцать, о котором грезила, кто до сих пор жил в её воспоминаниях.

Тот же разрез глаз. Та же чуть сдержанная манера держаться. Даже поворот головы, когда он кивал, соглашаясь с чем‑то, был до боли знакомым.

Игорь говорил уверенно, без лишней суеты:

– По итогам поездки удалось согласовать три контракта. Основной фокус был на поставках в Ташкент и Душанбе: наша продукция востребована, условия оказались приемлемыми. Сроки – в пределах квартала: первая партия уходит через пару недель, вторая – через шесть. Логистику уже проработали…

Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась энергия. Время от времени он бросал короткие взгляды то на Дмитрия Ивановича, то на экран, куда уже вывели графики.

Полина слушала, делая аккуратные пометки, а мысли уносили далеко…

Виктор был зятем одной маминой знакомой. Дом той знакомой определили под снос, а новая квартира ещё не была сдана – вот все и нагрянули к ним, чтобы переждать трудное время. Полинина мама всегда была сердобольной: никому не могла отказать в помощи и охотно подставляла плечо в беде. Так в их доме на целое лето обосновались ещё две семьи. С одной стороны – тётя Люба с мужем дядей Ваней, с другой – их дочь Валентина с мужем Виктором и малышом Игорьком. Дело было в конце мая, поэтому гостей разместили в доме, а сами хозяева перебрались в летнюю пристройку.

Виктор сразу привлёк внимание Полины. Высокий, спортивный, светловолосый, он носил очки в тонкой металлической оправе – они придавали ему интеллигентный вид. Он и правда был таким: начитанным, спокойным, много знал и умел объяснить любую тему из школьной программы – да и просто поговорить с ним было интересно.

Его жена Валентина была совсем другой. Хоть она и была на много младше Виктора, но после родов сильно поправилась и выглядела старше своих лет. К тому же у неё был низкий голос, а смеялась она резко, почти гогочуще. Да и в учёбе Валентина не преуспела – едва получила основное общее образование, не окончив школу полностью.

Они с Виктором были настолько разными, что Полина не раз задавалась вопросом: «Что их могло связывать?» Однажды она не удержалась и спросила об этом маму.

– Ошибка молодости это называется, – коротко и с каким‑то сожалением ответила та.

В то время мамины слова прозвучали слишком расплывчато. Смысл она поняла лишь спустя годы.

Виктор, как молодой специалист, приехал в их город и снимал комнату у тёти Любы. Там, под одной крышей, всё и случилось. Валентина, которой и восемнадцати ещё не исполнилось, соблазнила его. А потом быстро забеременела – и Виктору пришлось жениться. Спешно, без выбора.

Полина не сомневалась, что инициатором была именно Валентина, потому как она, будучи уже замужем, жадно искала мужские взгляды и мужское внимание. Она ловила каждое слово, каждое движение в свою сторону. И не стеснялась об этом рассказывать – даже Полине.

С какой-то странной гордостью, с бравадой, она делилась подробностями: про парня, которого проводила в армию и не дождалась, про случайную встречу, когда он вернулся, а она уже была беременна. Рассказывала в красках, будто это не история её измены и поспешности, а особая заслуга, трофей. Без тени сожаления, без намёка на вину – напротив, даже с каким-то внутренним торжеством.

Тогда Полина и возненавидела её за то, как легко она обращалась с чужими чувствами, как гордилась тем, что вообще не должно быть поводом для гордости. Полина не понимала, как можно было вообще смотреть на кого-то, говорить о ком-то, когда рядом был Виктор – умный, красивый, с добрыми, внимательными глазами.

Вот и сейчас, стоило только воспоминанию о Валентине скользнуть по краю сознания, Полина поёжилась, будто от резкого холода. Буквально усилием воли она вернула себя в настоящее, в этот кабинет, в эту планёрку, где всё было чётко, по делу, без лишних драм, где говорил Игорь – сын того самого Виктора – спокойный, собранный, уверенно докладывающий о результатах командировки. И теперь, слушая его, Полина вдруг почувствовала, как прошлое мягко перекликается с настоящим. В том, как Игорь формулировал фразы, в его сдержанной манере держаться – во всём этом проступал тот самый Виктор. Не копия, не тень, а продолжение: тот же стержень, та же внутренняя собранность. Она смотрела на человека, с которым ей предстояло работать, и пыталась задержаться в этом, но мысли вновь и вновь переносили её в тот памятный год.

Тогда тётя Люба со всем семейством прожила у них в доме до самой осени. Полина поначалу просто наблюдала за Виктором – тихо, исподволь, стараясь не выдать своего интереса. Она замечала каждую мелочь: как он по утрам собирался на работу, как, хмуря лоб, расчёсывал волосы, как завтракал, аккуратно раскладывая на тарелке хлеб и сыр.

А потом она ловила себя на том, что ждёт его возвращения. Особенно её завораживало, как он преображался, стоило ему подойти к трёхлетнему сыну. Строгий, собранный мужчина вдруг становился мягким, терпеливым, смеялся негромко, по-особенному, и даже голос у него звучал иначе – теплее, глубже. Он не просто играл с ребёнком – он будто начинал видеть мир глазами сына и объяснял всё так, что даже самое простое становилось важным.

Говорить Виктор умел, казалось, обо всём. Он хорошо разбирался и в литературе, и в истории, мог с готовностью обсудить недавно вышедший фильм, не убивая при этом удовольствие от просмотра. Мог высказать мнение о музыке. Раньше Полина просто слушала песни, почти не задумываясь, о чём они, воспринимая как фон. Но после разговоров с Виктором она стала искать в них что-то большее: ей начали нравиться песни со смыслом, в которых чувствовалась искренность.

Полина всё чаще тянулась к этим разговорам. Ей нравилось, как Виктор не торопился с выводами, как подбирал слова, будто хотел быть не просто услышанным, а понятым. И в эти минуты она чувствовала себя не просто пятнадцатилетней девчонкой, а кем-то, чьё мнение имеет значение. Даже если она говорила что-то наивное, он не отмахивался, не улыбался снисходительно – он отвечал всерьёз, будто её мысль действительно была достойна обсуждения.

Именно тогда она и поняла, что влюбляется не в какой-то придуманный образ, а в эту его способность делать мир чуть понятнее, чуть светлее. В то, как он умел говорить о сложном просто, а о простом – с уважением.

Вспоминая это, Полина чуть наклонила голову, и на секунду позволила себе тихую признательную улыбку. За то, что когда-то рядом оказался человек, который научил её слушать не только слова, но и то, что между ними.

Игорёшка – так все звали мальчика – за то лето тоже сильно привязался к Полине. Она не просто играла с ним, а будто знала, как сделать так, чтобы ему было спокойно: могла посидеть рядом, пока он возится с машинками, могла рассказать короткую историю, где всё обязательно заканчивалось хорошо. А ещё она оставалась с ним, когда Валентина уходила по своим делам, которых с каждым днём у неё становилось всё больше.

Скоро стоило Полине только появиться в поле зрения, как та тут же оставляла сына на её попечение. И Полине это даже нравилось. Во‑первых, она искренне любила Игорёшку: он был сыном Виктора, и в каждом его движении, в каждом слове ей виделся отец. Во‑вторых, мальчик тянулся к ней, оставался без капризов, доверчиво прижимаясь с ней, будто так надёжнее. А в‑третьих… да, была и третья причина: Валентина не всегда возвращалась до прихода Виктора. И тогда Полина могла побыть рядом с ним чуть дольше, чем положено.

Все по-прежнему ели вместе. И потому Полина встречала Виктора с работы, накрывала на стол, ставила перед ним тарелку и усаживалась рядом – даже если в комнате были тётя Люба или мама. В эти минуты и случалось то самое волшебство, ради которого весь день казался светлее: они просто разговаривали. О чём-нибудь простом, о пустяках, которые складывались в кирпичики доверия и привязанности.

Однажды он пришёл, и Полина сразу поняла: что-то не так. Лицо у него было усталое, он периодически болезненно морщился.

– Что-то случилось? – тихо спросила она.

Виктор взглянул на неё с каким-то недоумением, будто не привык, что кто-то замечает его состояние и, наконец, произнёс:

– Нет. Ничего не случилось. Просто голова весь день болит.

– Таблетку дать? – предложила Полина и, поймав его вопросительный взгляд, торопливо добавила: – Сестра моя их принимает. У неё часто голова болит.

– Ну, дай, – неуверенно согласился он.

Виктор запил лекарство водой и прилёг прямо здесь, на диване в кухне. Полина тогда сама не поняла, как подошла и стала массировать ему виски, касаться подушечками пальцев его лица, сильнее вдавливать их, переместившись к волосам на голове. Нет, она не владела массажем. Кроме того, никогда его не делала, но тут пришло какое-то внутреннее понимание, а его молчаливое согласие придало ей уверенности.

Он лежал, прикрыв глаза, и лицо его постепенно становилось спокойнее, губы расслабились. На полу рядом сидел маленький Игорёшка и катал машинку, смешно оттопырив нижнюю губу, будто сосредоточенно прокладывал маршрут. И в этот миг Полина вдруг поймала себя на мысли, что вот оно – счастье. Настоящее, тихое, умещающееся в одной комнате.

Ей безумно захотелось поверить, что никакой Валентины с её резким смехом нет, что всё устроено иначе: он – её муж, она – его жена, а Игорёшка – их сын. Пусть хоть на несколько минут, пусть как сон наяву. Но этого хватило, чтобы ощутить бесконечное счастье.

С тех пор она ещё крепче привязалась к мальчику. Он постоянно напоминал ей Виктора. Полина смотрела в его глаза и видела отцовские, обнимала его и чувствовала, что обнимает частичку того, кто стал для неё всем в этом мире.

Когда дом сдали и жильцы переехали в новую квартиру, их общение не прекратилось. Игорёк к тому времени пошёл в детский сад, а Валентина устроилась на работу – окончила какие‑то курсы и теперь трудилась в районном военкомате. Рабочий день у неё, как и у Виктора, заканчивался в шесть, так что забирать мальчика приходилось кому придётся. Нередко этой «кем придётся» становилась Полина – особенно когда тётя Люба выходила в ночную смену.

Скоро это почти превратилось в её негласную обязанность, но Полину это ничуть не тяготило. На учёбу не влияло: она всегда училась хорошо, а мать, сама привыкшая никому не отказывать в помощи, только одобряла дочь.

Лишь однажды чужие слова неприятно задели её. Как‑то раз Полина отказалась пойти гулять с подружками – сказала, что ей нужно забрать Игорька. Мать одной из девочек, которая была свидетельницей их разговора, бросила с пренебрежением:

– Хорошо устроились. Нашли себе бесплатную няньку.

Тогда эти слова даже немного оскорбили Полину. Ведь именно в эти дни её ждала встреча с Виктором, который приходил раньше Валентины. А это было куда приятнее, чем болтать с подружками.

Полина старалась к его приходу хоть немного прибраться, пока Игорёшка возился с игрушками, по которым успевал соскучиться за день в садике. Иногда она даже готовила что‑нибудь простое. У Валентины дома никогда ничего не было готово, а Полине хотелось, чтобы Виктор приходил в тихий, уютный дом, где его ждут.

И он это ценил. Всегда замечал её старания, хвалил любую еду – будь то самые обычные макароны с сыром или жареная картошка с луком. Ел с аппетитом, потом устраивался на диване, а она подсаживалась рядом и, почти не задумываясь, перебирала пальцами его волосы. В эти минуты они говорили обо всём на свете: как прошёл её день в школе, как вёл себя Игорёшка, что интересного случилось. Для Полины это и было счастьем – не громким, не ярким, а тихим, желанным, в котором каждое слово имело вес.

Но всё мгновенно рассыпалось с приходом Валентины. Она врывалась в квартиру шумно, заполняя пространство заученными пошлыми присказками вроде «Два удара – восемь дырок». Это она про вилку говорила. Или «Вот, дали ему год! А он отсидел двенадцать месяцев и вышел!». И смеялась своим резким, гогочущим смехом, искренне считая это остроумным, не понимая, что этим уже набила всем оскомину.

С её появлением Полина тут же старалась исчезнуть. Ей казалось, что Валентина способна одним своим голосом разрушить то хрупкое, тёплое послевкусие их разговоров.

Виктор иногда уезжал в командировки, и тогда Валентина без стеснения обращалась к Полине: посидеть с Игорьком на выходных и она никогда не отказывала. Они весело проводили время: гуляли, играли, а вечерами Полина читала ему книжки. Игорёк мгновенно схватывал текст, запоминал интонации, а потом цитировал фрагменты наизусть – то серьёзно, то с забавной важностью, будто сам их сочинил. «Он явно пошёл в отца», – отмечала она про себя, и эта мысль её грела.

Однажды Полине нужно было срочно подготовить доклад. Не стала ждать возвращения Валентины – дождалась, когда тётя Люба отоспится после ночной смены, и отвела Игорька к ней. Благо жили они в соседнем подъезде того же дома. С докладом управились быстро, и подруга тут же предложила навестить её двоюродную сестру, которая жила за логом. Мол, к той приехали гости из деревни, будет весело, посидим, поболтаем.

В тот вечер, несмотря на поздний час, не стали ждать автобус, а решили срезать путь – пройти через лог. Там были сбитые деревянные ступеньки, кое‑где расшатанные, но знакомые до последней занозы. Когда девочки ступили на них, на противоположной стороне показались две фигуры. Подруги не испугались: судя по силуэтам, по тому, как люди шли, обнявшись, как останавливались, чтобы поцеловаться, – это была влюблённая пара, целиком поглощённая друг другом. Им точно было не до случайных прохожих. И девочки решительно двинулись вперёд.

Когда поравнялись на переходной площадке, Полина мельком взглянула на женщину – и вдруг обмерла. Это была Валентина. Та тоже не ожидала увидеть Полину в такой час и в таком месте. Она торопливо убрала руку с плеча мужчины, но он свою руку с её талии так и не снял – будто даже не заметил, что появились посторонние.

– Ты как здесь? – вначале растерянно спросила Валентина, но быстро взяла себя в руки и спросила строго. – А с кем Игорёшка?

– Он с тётей Любой, – ответила Полина, и голос её прозвучал непривычно холодно, будто слова примерзали к языку. Она не стала больше ничего говорить. Просто пошла дальше, вверх по ступенькам, не оглядываясь. Внутри всё сжалось, как от резкого удара пощёчины, а потом застыло тяжёлым и неподвижным оскорблением.

Полина и раньше не жаловала Валентину, а сейчас она ненавидела её. Обида за Виктора накрыла с головой.

Только когда они выбрались на ровную дорогу, Полина наконец выдохнула и, глядя прямо перед собой, с нескрываемым отвращением сказала подруге:

– Представляешь, эта тварь Виктору изменяет!

Сказала резко, зло, окончательно, словно вынесла приговор, за которым обязательно должно последовать наказание. И в тот момент ей казалось, что иначе и быть не может: если кто-то так легко ломает чужую жизнь, он должен за это ответить.

В тот же вечер Полина всё рассказала матери – торопливо, сбивчиво, глотая ком в горле, и с юношеским максимализмом, в котором было больше боли, чем злости, заявила:

– Если она немедленно не прекратит общаться с этим мужиком, то я всё расскажу Виктору!

Мама слушала молча, не перебивая, только чуть хмурилась, будто пыталась удержать в себе ту самую тяжесть, которую дочь принесла с собой. Потом тихо сказала:

– Не надо ничего рассказывать. Это чужая семья и она тебя не должна касаться. Я сама поговорю.

Полина тогда не поняла – ей казалось, что справедливость должна быть немедленной, как удар, который останавливает зло. Но в мамином голосе была такая твёрдость, что возражать казалось бессмысленным.

Она не знала, о чём говорили мама с тётей Любой, но после этого разговора Полину больше не просили забрать Игорька, не звали посидеть с ним даже на час. Сначала это огорчало, а потом пришло понимание: её не просто не зовут – её старательно отодвигают, её сознательно вычёркивают из жизни Виктора.

Вскоре она узнала, что Валентина с мужем съехали, поменяв квартиру на большую, и теперь живут в другом районе. Полина тосковала и по Виктору, и по мальчику. По тому, как он смешно оттопыривал губу, катая машинку, по тому, как доверчиво утыкался носом в её шею. Тосковала по разговорам с Виктором и по тишине с ним, которая не была пустотой, а была наполнена сладким ожиданием. Это словно её наказали за поступок Валентины и отобрали всё, чем она дорожила, оставив внутри пустоту, которую нечем было заполнить.

Даже последний класс в школе не спасал. Учёба заполняла время: уроки, подготовка, контрольные – всё шло своим чередом, ровно и предсказуемо. И она двигалась по этому расписанию, как по давно известному маршруту, где дни складывались в недели, недели – в месяцы, а тоска… Нет, она не исчезла, она просто спряталась куда-то на самый край сознания и стала привычной, незаметной в повседневности, но порой звучащей очень пронзительно, когда Полина оставалась наедине с воспоминаниями.

Они увиделись с Виктором после только однажды. Полина возвращалась после зачисления в университет, и настроение было на высоте – она стала студенткой! День выдался солнечным, ярким, будто специально под её радость. Полина купила мороженое, присела на скамейку, облизывала освежающую сладость – и внутри всё улыбалось от предвкушения новой жизни.

Вдруг она увидела его. Он шёл по тротуару, чуть ссутулившись, опустив голову и глядя под ноги, но всё равно был узнаваем с первого шага. Полина окликнула его и на секунду застыла, боясь, что ошиблась. Но он обернулся, и улыбка отразилась на его лице – тёплая, чуть усталая, но настоящая, искренняя.

– Полли! Какой красавицей стала! Как ты здесь?

– Вот, в университет поступила! – выпалила она, и в этом «поступила» было столько гордости, что хотелось, чтобы он понял: она не та девочка, которую он знал. Она – взрослая!

Полина не заметила, как мороженое соскользнуло и упало возле ног, задев при падении платье. От чего вскрикнула, торопливо выбросила остатки в урну и с каким-то отчаянным смущением посмотрела на Виктора. Он тут же достал платок, протянул ей. Она взяла, хотя в сумочке лежали влажные салфетки. Ей хотелось держать именно его платок, тереть им пятно, будто это прикосновение могло продлить момент.

Полина снова присела на скамью, всё ещё сжимая в руках этот кусок ткани. Виктор присел рядом.

– Рассказывай, как живёшь? – продолжил он спокойно, по-домашнему, как будто и не было расстования.

– Хорошо. Вот школу окончила, в торгово-экономический университет поступила.

– Ты всегда была умницей, – произнёс он, и его слова отозвались в ней нежностью, от которой становилось и тепло, и больно.

– А ты как? – спросила Полина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Как Игорёшка?

Виктор чуть помрачнел, будто задел старую рану.

– Работаю. Вернее, пытаюсь… – он помолчал. – Наш институт практически сдох. Приходится искать другие способы дохода. А Игорёшка растёт. Совсем большой стал.

– Он обо мне вспоминает? – спросила она вдруг, сама не зная зачем. Скорее, чтобы вернуть тот прежний доверительный тон, когда они могли говорить о пустяках, и это всё равно было важно.

– Раньше очень часто. Сейчас реже, но вспоминает. Он к тебе был очень привязан. Любил тебя.

– А ты? – вопрос сорвался с губ раньше, чем она успела его остановить. И всё внутри замерло, ожидая ответа.

Виктор внимательно посмотрел на неё, долго, будто пытался разглядеть в этой взрослой девушке ту самую девочку, что когда-то так искренне ему верила. Потом спокойно, по-доброму произнёс:

– Тебя невозможно было не любить, ты славная, добрая девочка.

Эти слова обожгли. Он говорил с ней как с ребёнком, а ей скоро уже восемнадцать, она уже взрослая, она всё ещё любит его! Внутри всё вскипело от несправедливости этого «девочка», от того, как легко он держал дистанцию, будто она не имела права на настоящие чувства.

– Тогда поцелуй меня! – резко сказала она, не отводя взгляда. Тот был прямой, вызывающий, почти дерзкий.

Виктор снова заглянул ей в глаза, будто пытаясь найти там хоть тень сомнения, хоть намёк на игру. Потом обхватил голову руками и прикоснулся губами к её лбу – бережно, по-отечески.

Полина вспыхнула.

– Нет. Не так! Я не ребёнок! – она обвила его руками и впилась в его губы – отчаянно, неумело, с той самой болью, которую копила долгое время.

Виктор мягко, но твёрдо отстранился.

– Полина. Не нужно. Я старый дядька, обременённый семьёй, а ты совсем девочка. У тебя светлое, счастливое будущее.

Он встал.

– Прощай. Всего тебе самого доброго.

Развернулся и пошёл прочь.

Полина рванулась следом, не в силах сдержать эту обжигающую смесь обиды и отчаяния, и прокричала вдогонку: