Текст книги "День рождения"

Автор книги: Лидия Некрасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава XXX. Тайна

Ветер с головой зарывался в кучи снега. Он метался по саду, он выл, натыкаясь на стены, на деревья, на забор. Зима пришла рано. Она ре шила поскорее прибрать осенний беспорядок. Но ветер злился и портил все, что делала зима.

В классе дрожали девочки. Ольга Карловна сидела взъерошенная, злая, замотанная в платок. На руках у нее были перчатки. На ногах валенки. А девочки мерзли в сатиновых платьях.

– Мария Черкасова и Олимпиада Павловская! – Ольга Карловна вытянула шею. – Пойдите в кабинет к начальнице, попросите классные тетради.

Мака и Лисичка вскочили.

– Тихо! – загудела Ольга Карловна. – Не бежать. Тихо.

Мака и Лисичка тихо вышли за дверь.

В коридоре было совсем пусто. Из-за дверей классов доносились голоса девочек. В одном классе читали. В другом считали… Мака и Лисичка, прыгая через ступеньки, взбежали по лестнице и остановились у дверей кабинета. Начальница громко говорила кому-то:

– Нет, нет, мы никого не оставим.

– Ну, а те девочки, у которых есть матери? – спросил мужской спокойный голос.

– Все равно. Какое нам дело? Ведь это на время. Когда наша победоносная армия прогонит большевиков, мы опять вернемся сюда! – шумела начальница.

– Значит, вы хотите ничего не говорить детям, ничего не сообщать родителям, прямо погрузиться и уехать? – сомневался голос.

– Ну конечно! – взвизгнула начальница. – Ведь если что-нибудь станет известно, начнутся крики, разговоры, сцены. Я не выношу сцен. Мы просто уедем. Послезавтра все будет готово. Большевики уже подходят к Харькову. Они уже совсем близко. Какой ужас! Нам нельзя терять времени. На послезавтра графиня позаботилась заказать вагон. Мы уедем. Да как в конце концов вы не понимаете? Ведь приют – это наш доход. Мы не можем терять детей. Мы принуждены с ними возиться. Это нам нужно.

Мака посмотрела на Лисичку. Лисичка посмотрела на Маку.

– Стучи, – сказала Мака. Лисичка постучала.

– Войдите, – сказала начальница. Мака и Лисичка вошли.

Начальница, красная, взволнованная, сидела за столом. Спиной к двери стоял высокий человек и пускал облака дыма. Куча окурков лежала в пепельнице.

– Ольга Карловна просит дать тетради нашего класса, – сказала Мака. Голос у нее дрожал. В горле что-то царапало.

– Пожалуйста, – сказала Лисичка и толкнула Маку локтем.

– Да, пожалуйста, – выдавила из себя Мака.

Начальница схватила со стола кипу тетрадок и сунула их девочкам. Мака схватила тетради и выскочила из кабинета.

– Идите, идите, – кричала вслед начальница. – Не мешайте работать.

На лестнице девочки остановились.

– Я не поеду, – сказала Лисичка. – У меня мама здесь живет, в этом городе.

– Я тоже не поеду, – сказала Мака. – Я ведь должна найти свою маму. Я знаю, что мама меня ищет.

Из-за дверей классов доносились голоса. В одних считали, в других читали. И всех этих девочек собирались куда-то увозить.

Нагруженные тетрадями и тайной, девочки вошли в класс.

– На места! – крикнула Ольга Карловна.

Мака и Лисичка сели за парту. Но они не могли смирно сидеть. Они не могли молчать. Тайна распирала их. Тайна выглядывала у них из глаз. А нужно было молчать до вечера. Никогда еще день не был таким длинным. Наконец он кончился, все легли в кровати.

– Слушайте, – сказала Лисичка и подняла руку. – Вы хотите уехать?

Девочки испуганно сели.

– Скоро сюда придут большевики. Наш приют хотят увезти. У кого есть мамы? – спросила Лисичка.

– У меня! У меня! У меня! – раздались голоса.

– И у меня! – сказала Лисичка.

– И у меня! – сказала Мака.

Она знала, что ее мама есть. Она знала, что мама ее ищет.

Лисичка рассказала все, что они с Макой слышали у дверей кабинета.

– Я знаю, – сказала худая, костлявая девочка. Ее звали Тася. – Я знаю. Большевики едят людей.

Она пискнула и зарылась с головой под одеяло.

Мака рассердилась.

– Большевики не едят людей. Мой дедушка был большевик.

Ира-ябеда хихикнула.

– Большевичка, помалкивай!

Кто-то заплакал. Кто-то заныл.

– Но ведь это ужас! Если они людей едят…

– А я не верю… И не хочу уезжать! – сказала Лисичка.

– Тебя не спросят, – вздохнула девочка с красными пятнами на щеках. – Тебя не спросят. Возьмут и увезут. Значит, надо.

Она вздохнула и закашлялась.

– Ну хорошо, – сказала Лисичка. – Хотите уезжать? Уезжайте.

Оля-веснушка вежливо сообщила:

– Ольга Карловна ведь много раз рассказывала, что большевики – людоеды.

– Ну и слушай свою Ольгу Карловну. Слушай эту немку, – рассердилась Лисичка. – Уезжайте, пожалуйста!

Она завернулась в свое одеяло. Мака села на кровать и обняла руками коленки. Девочки долго ворочались, шептались, но, наконец, заснули. Тогда Лисичка вылезла из-под одеяла и перелезла к Маке на кровать. Они легли рядом, обнялись и долго-долго о чем-то шептались.

Глава XXXI. Дорога через забор

День начался, как обычно. Только в бельевой связывали узлы, запаковывали платья. Потихоньку, стараясь не шуметь, во время уроков багаж отвезли на вокзал.

Мака и Лисичка, хмурились и ни с кем не разговаривали.

После уроков девочки пошли на прогулку.

Вышла из двери на дорожку Ольга Карловна, как злая, нахохлившаяся наседка. За ней девочки, как цыплята, в длинных шубах, в капорах и в калошах. Мака и Лисичка шли последними.

Ветер лег спать. Снег лежал аккуратными кучами. Зима прибрала весь осенний беспорядок. Несколько раз девочки прошли кругом дома, по ровным белым аллеям. В маленькой пристройке, прилепившейся около подъезда, жила няня Арефья. Она выглядывала из окошечка каждый раз, как девочки проходили мимо ее домика.

– Видишь, как хорошо, няня Арефья дома! – шепнула Мака Лисичке.

Прогулка кончилась. Медленно глотала девочек тяжелая парадная дверь. Мака и Лисичка немножко отстали, еще в саду, еще не поднимаясь на лестницу. Они встали за широкими каменными перилами.

Как только последняя пара скрылась и дверь глухо захлопнулась, Мака и Лисичка кинулись к домику няни Арефьи. Они забарабанили в дверь.

Испуганная няня Арефья сейчас же открыла.

Девочки юркнули под ее руками в комнату.

– Что вы? Что вы? Куда вы? – засуетилась няня Арефья.

– Нянечка, милая! – Лисичка сложила руки. – Нянечка, милая! Спаси нас. Нас хотят увезти.

– Знаю, знаю, маленькие вы мои, бедные. Бедные вы мои, – обняла няня Арефья девочек. – Идите скорее, догоняйте своих, идите.

Мака вдруг села на низенькую скамеечку.

– Мы, няня Арефья, не пойдем. Ты нас спрячь. Мы отсюда уйдем. Сейчас нас поймают в этих казенных шубах, а вечером, когда стемнеет, мы уйдем.

Лисичка бросилась на шею няне Арефье:

– Нянечка, спрячь нас.

Няня Арефья всплеснула руками.

– Что вы? Что вы, детки? Разве ж можно! Да вас найдут! Да что будет!

– Нянечка, нас сразу не хватятся, пока разденутся, пока пойдут обедать…

И вдруг раздался стук в дверь.

– Арефья, – кричал дворник, – ты не видела двух приюток, ушли куда-то?

Няня Арефья с перепуганным лицом втолкнула девочек за пеструю ситцевую занавеску. За занавеской стояла кровать няни Арефьи.

В двери вбежала уборщица Катя и дворник.

Няня Арефья задернула занавеску.

– Подумай ты, девались куда-то! Вот сейчас, говорят, с прогулки пропали. Велели нам весь сад обыскать, ворота ведь заперты, не уйти им.

Няня Арефья пробормотала что-то непонятное.

– Ты что, спала, что ли? – заворчал дворник.

– Ух, неповоротная какая! Одевайся скорей, пойдем.

Няня Арефья накинула кофту, платок и, все так же бормоча что-то, вышла вместе с ними.

Щелкнул замок. Девочки были заперты.

У Маки дрожали коленки, но страх был какой-то особенный. Это был веселый страх.

«Убежали! Убежали! Я не уеду, не уеду!» – подпрыгивало что-то у Маки внутри.

За этой розовой занавеской, за этой маленькой дверью начиналась новая жизнь, начиналась свобода.

Лисичка и Мака устали стоять и влезли на высокую кровать няни Арефьи. Они, обнявшись, согрелись на мягком тюфяке, около толстой подушки. Шубы они сняли и сунули в уголок. Остроносые калоши поставили под кровать.

Повернулся ключ в дверях. Вернулась няня Арефья и дворник.

– Ну, ты подумай! – заворчал он. – Как сквозь землю провалились.

– Да ну… – махнула рукой няня Арефья.

– Они, наверное, через ограду между прутьями пролезли.

– Разве ж пролезешь? Разве мыслимо? – удивился дворник.

– Это тебе, толстому, немыслимо, – топала валенками по комнате няня Арефья. – Тебя и голод не берет. А они тощенькие, что мышки, заморенные, косточки одни, они пролезут…

– Ну, да бог с ними! Пускай себе идут, – вдруг сказал дворник добрым голосом. – А куда их везут-то?

– Кто его знает, – вздохнула няня Арефья. – Кто его знает. Все равно плохо. Ты сегодня у ворот дежуришь? – спросила няня Арефья.

– Нет, – сказал дворник. – Не буду я дежурить. Посижу, пока стемнеет, да пойду спать. Что мне сидеть! Нешто тут что-нибудь своруешь, в этом доме? Куда ж девчонки-то девались? – И он потянул носом воздух.

Мака вспомнила, как бывает в сказках.

«Чую, чую, русским духом пахнет», – сейчас скажет дворник. Мака замерла.

– Чтой-то у тебя сыростью пахнет. Дровец тебе принести, что ли? Надо, надо истопить. Гляди-ка, вон сырость по стене пошла. Экой дом, право, страшной! – дворник похлопал рукой по стенке.

– Ну, иди ты, – заворчала на него няня Арефья.

– Мне надо на дежурство идти. Дай собраться…

Няня Арефья подтолкнула Дворника к двери. Он, скрипя сапогами, ушел. Няня Арефья заперла дверь.

– Ну, мыши, целы?

– Мы тут, – пискнули, чуть дыша, девочки.

– Ладно, спите пока. Я пойду дежурить, а когда стемнеет, выведу вас.

Няня Арефья сунула им по кусочку сахару.

– Пососите да спите, – сказала она и закрыла девочек теплым одеялом.

– Хорошо, да? – спросила Мака, но Лисичка не ответила. Она уже спала. Заснула и Мака.

Проснулась она от непривычной теплоты. Рядом сопела Лисичка. Приятно грело толстое одеяло. В комнате было темно.

Мака толкнула Лисичку.

– Вставай, наверно, сейчас няня Арефья придет. Уже темно.

Лисичка проснулась. Она пощупала рукой матрас, подушку, одеяло и Маку.

– А, – сказала она, зевая, – я проснулась.

И в это время повернулся ключ в замке. Пришла няня Арефья.

– Мыши, – шепнула она, заперев дверь изнутри. – Вставайте!

– Мы уже встали, – сказали девочки и спрыгнули на пол. В темноте они разыскали свои калоши, шубы, капоры и оделись.

Няня Арефья тихо открыла дверь, и девочки вышли во двор. Темнела решетка забора. Черные ровные стояли прутья.

– Стойте тут, я посмотрю, открыты ли ворота. – И няня Арефья пошла, пробираясь по стене, к воротам.

Девочки застыли, прижавшись друг к другу, прижавшись к перилам лестницы. Няня Арефья вернулась.

– Ворота заперты, – сказала она, – нельзя выйти.

Несколько минут все молчали. Ночной озноб пробирал Маку.

– Нет, – вдруг сказала она. – Няня Арефья, ты сказала дворнику, что мы ушли через забор?

Лисичка подпрыгнула.

– Мы пролезем. Идем скорее!

– А вдруг не пролезете? – Няня Арефья пощупала девочек. – Нет, это шубы толстые, – сказала Мака. – Мы их снимем. Пролезем, а потом наденем.

И, прячась за деревьями, они пошли в глубь сада.

Мака влезла на каменный барьер и протиснулась между прутьями. Через минутку она уже стояла на тротуаре.

– Дай скорее шубу, – сказала она, щелкая зубами. Шуба пролезла через решетку.

Но Лисичка даже без шубы застряла между прутьями.

– Ой, что делать? – испугалась Лисичка.

– Втяни живот, – сказала Мака. – И не дыши. Ты выдохни весь воздух.

Лисичка пролезла.

Няня Арефья протянула ей через решетку шубу. Потом просунула голову между прутьями. Мака поцеловала ее в одну щеку, Лисичка в другую.

– Спасибо, няня Арефья, спасибо, – шептали девочки.

Няня Арефья кивала им сквозь прутья головой. В остроконечных капорах, в длинных шубах Мака и Лисичка пошли по пустой темной улице. Было, наверное, уже очень поздно.

– Я знаю, я знаю, – повторяла Лисичка. – Сейчас эта улица кончится, и направо будет сад.

Улица кончилась, и направо был сад. Белая луна висела над белыми подушками снега.

– Я сегодня к тебе, – сказала Мака. – Я у тебя переночую. А завтра утром я к Сергею Прокофьевичу пойду. Он очень хороший, Сергей Прокофьевич. Он очень хороший. У него все мои вещи. У него моя Тамара. И он поможет мне найти маму.

– Вот мой дом, – обрадовалась Лисичка. – Вот они, мои ступеньки… Вот моя квартира.

Лисичка ударила кулаком в дверь. Гул понесся по лестнице.

– Мама спит, наверное, – сказала Лисичка и стала ногами брыкать дверь.

За дверью раздался испуганный голос. – Кто там?

– Мама, это я! – крикнула Лисичка. На всей лестнице защелкали ключи, захлопали двери. Все жильцы проснулись, все хотели посмотреть, кто это грохочет в дверь.

– Мама, это я! – крикнула еще раз Лисичка.

Открылась дверь. Со светильником в дрожащей руке стояла Лисичкина мама. Видно было только ее испуганное лицо.

– Мама, это я, – прошептала Лисичка. – Мы убежали из приюта. Завтра утром весь приют куда-то увозят. А я хочу с тобой жить.

Лисичка уткнулась в мамин живот. Мака молча ждала чего-то.

– А это кто? – спросила Лисичкина мама, увидев Маку.

– А это… – Лисичка схватила Маку за руку. – А это Маша. Она должна найти свою маму. У нее мама потерялась. Пускай она сегодня у нас побудет.

И Мака вошла в Лисичкин дом.

Часть четвертая

Глава XXXII. Снова комната под крышей

На следующий день с раннего утра по улице потянулись подводы, лошади, пушки, пулеметы. Спешно уходили из города войска белого генерала. Солдаты шли пешком, офицеры ехали верхом и в экипажах. Вслед за войсками бежали мальчишки и громко свистели. Мальчишки висели на заборах, на воротах, сидели на фонарных столбах. Они кидали в солдат снежки и улюлюкали. На них никто не обращал внимания.

Лисичкина мама сказала, что по улицам ходить опасно, и Мака не пошла к Сергею Прокофьевичу. Вместе с Лисичкой она смотрела, как из домов вытаскивали мебель, как наваливали ее на подводы. Как в дверях одного дома застрял блестящий шкаф и как его там бросили. Из ящиков шкафа, высыпались белые хрустящие салфетки и по ним ходили, по ним бежали…

– Скорее! Скорее! – кричала какая-то растрепанная барыня в расстегнутой меховой шубе и бегала сверху вниз и снизу вверх, задыхаясь, хватая все невпопад, все роняя, все забывая.

– Скорее! Скорее! – кряхтели грузчики, обламывая об лестницу резные ножки кресел и диванов…

Скорее, скорее… Тарахтели по улице колеса повозок, тележек, пушек… Звенели шашки, шпоры… Развевались по ветру полы, сапоги топтали снег…

Из города вместе с белыми уходили все те, кому хорошо при них жилось. Уходили толстые лавочники, вытаскивали из подвалов мешки, ящики… Взваливали свое добро на подводы.

Уходили немецкие солдаты, низко надвинув на лоб каски, ни на кого не глядя.

Белые офицеры сгоняли с подвод солдат, а генералы сгоняли офицеров. Кто был сильнее, тот устраивался получше.

На улицах все скрипело, тарахтело и суетилось. Из погребов выкатывали последние бочонки. Пьяный офицер цеплялся за колеса отъезжающей подводы. Толстый генерал колотил тросточкой по его рукам. Крик, ругань и грохот висели в воздухе.

Наконец стало тихо. Улицы опустели. Все дома насторожились, примолкли. Над голубым снегом заплясали белые кружевные звездочки-снежинки.

Тогда в глубине прямой улицы появились всадники. Широкое красное знамя реяло над ними. Весело улыбаясь, ехали кавалеристы, как хозяева, оглядывая пустые улицы, дома и заборы.

Вдруг захлопали двери, заплескались радостные голоса. Люди, наскоро одеваясь, бежали на улицу. И скоро Красная Армия ехала между двумя шумными ликующими рядами людей.

– Ур-ра! – перекатывалось от дома к дому, от улицы к улице.

Еще несколько дней Мака не могла пойти к Сергею Прокофьевичу. Днем она вместе с ребятами лазила по заборам и под заборами, по снежным кучам, махала руками, кричала «ура!». Она кричала «ура!» каждому красноармейцу, каждой не спеша едущей пушке, каждому красному флагу. Мака, в смешной длинной шубе, в остроконечном капоре, старалась кричать громче всех. Ведь она встречала старых знакомых.

Лисичка уже надела свою домашнюю шубку, но Маке нечего было переодевать. Вечером она складывала свою шубу и ложилась на нее спать прямо на пол, поближе к печке.

Через несколько дней Лисичкина мама сказала:

– Ну, девочка, пора тебе идти к твоим родным.

Почему-то она думала, что Сергей Прокофьевич Макин родной. Она взяла Маку за руку и повела ее по улице. Незнакомые улицы распластывали перед ними заснеженные тротуары.

Незнакомые дома таращили на Маку глаза. Наконец Мака узнала ободранный почтовый ящик и дом, тот самый дом, в котором Маку нашел Сергей Прокофьевич.

– Ну, до свиданья, девочка. Ты приходи к нам в гости, – сказала Лисичкина мама и, быстро повернувшись, ушла.

Мака поднялась на чердак. Около двери лежал новый полосатый половичок. Мака весело стукнула в дверь.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина в теплом красном платье. Она вытирала руки передником.

– Что это за чучело? – удивилась она, увидав Маку. – Нет ничего у меня, – замахала она перед лицом у Маки руками. – Иди, иди!

Но Мака хотела видеть Сергея Прокофьевича.

– А где живет Сергей Прокофьевич? – спросила она.

– Зачем он тебе? – насторожилась женщина.

– Я жила у него. Потом он отдал меня в приют. А я теперь пришла. И Тамара моя у него. – Мака торопилась все рассказать женщине, пока она не закрыла дверь. Но женщина уже, видно, не собиралась прогонять Маку. Она сложила руки на животе и нахмурила лоб.

– Так это ты? – тихо сказала женщина. – Так это ты?

– Я, – сказала Мака и быстро пробежала мимо женщины в комнату.

Сергея Прокофьевича нигде не было. Все в комнате было переставлено, переделано, переиначено…

– А мне сказали, что приют увезли. Я думала, что и тебя увезли. – Женщина уже закрыла дверь и смотрела на Маку.

– Нет, – обрадовалась Мака, – нет, меня не увезли. Я убежала из приюта. Я к Сергею Прокофьевичу пришла. Я его очень люблю. Он найдет мою маму.

– Эх ты, дурашка, – сказала женщина. – Никакую маму он тебе не найдет. И вообще его уже нету. Преставился он, помер, значит. Простудился и помер. Помер мой почтенный дядюшка, Сергей Прокофьевич. Теперь я здесь живу. Теперь я здесь хозяйка.

Со знакомого сундучка встал незнакомый человек, которого сначала не заметила Мака. У него были добрые, грустные глаза и темные усы.

– Что же это, Полина Васильевна? – прихрамывая, подошел он к женщине. – Получается так, что все-таки наследница отыскалась? Отыскалась, значит, хозяйка сундучка?

Ключ на розовой ленточке качнулся перед лицом Маки. Незнакомый человек смотрел на Маку грустными добрыми глазами и, держа розовую ленточку двумя сухими пальцами, качал ключ у Маки перед лицом.

– Ну-ка! – сказал он. – Ну-ка! Держи свою собственность!

Он выпустил ключ из пальцев, и Мака поймала его.

Женщина в красном платье отвернулась к окну. Она вертела в руках край своего передника. Толстая коса, уютно свернувшись, лежала у нее на затылке.

– Удивительное дело, Полина Васильевна, – сказал усатый человек. – Придется вам все-таки исполнить волю, вашего дядюшки и позаботиться об этой девочке. А мне придется за этим последить. Я понимаю, конечно, вам было бы очень приятно, чтобы все вещи перешли в вашу собственность, но уж ничего не поделаешь. Снимай, девочка, свою шубу. Это приютская, наверное? Тебе Сергей Прокофьевич оставил другую. И ботинки он тебе оставил. И шапку. И платье. И стеганое одеяло. И подушку. И простыни. Он все хотел тебя взять из приюта. Все деньги копил. Для тебя все покупал. А потом заболел и умер… Он был моим большим другом. Он мне поручил найти тебя. А когда мы с Полиной Васильевной пришли в приют, нам сказали, что приют уехал. Ну вот. Я и думал, что все останется Полине Васильевне… А ты вдруг пришла… Тебя ведь. Машей, зовут?

Все это говорил человек, ласково наклонившись к Маке. Но Мака молча стояла, зажав ключ на розовой ленточке в ладошке, стояла в приютской шубе, в остроконечном капоре.

Так страшно было Маке, что люди уходят, исчезают куда-то, теряются, как мама, умирают, как дедушка и Сергей Прокофьевич, а Мака остается… А Мака остается на свете одна. И все меняется, появляются все новые люди, и только в сундуке Сергея Прокофьевича лежит завернутая в газету и в тряпочку Тамара. Молчаливая любимая Тамара, в розовом платье, с отбитым носом.

Глава XXXIII. Кухарка

Полина Васильевна переехала с чердака в квартиру на втором этаже. В этой квартире от прежних жильцов остался только разломанный стул и зеленая шелковая портьера на двери. Прежние жильцы убежали из города. Паркет был весь исцарапан твердыми ногами стульев, шкафов и столов. В открытые двери с лестницы дул холодный ветер. Полина Васильевна плотно закрыла двери, затопила в кухне печку, поставила там всю свою мебель, поставила в углу Макин сундучок, а зеленой портьерой покрыла свою кровать.

Две комнаты Полина Васильевна заперла на ключ, а в третьей вымыла пол и поставила стол, Шкаф и стулья. Потом она разрезала большой лист белой бумаги на четыре части и на каждом куске что-то написала. Один листок она повесила на входной двери. Три остальных – на столбах на улице. На листках было написано:

«Лучшие домашние обеды – Лермонтовская, № 33, квартира 3».

Вечером пришел высокий усатый человек. Он вошел в квартиру и сразу шумно заговорил с Полиной Васильевной. Она спокойно, нараспев, отвечала ему.

– А девочка? – наконец спросил он.

– А девочка будет мыть посуду, – сказала Полина Васильевна.

– А сумеет она? – беспокоился, шевелил усами человек.

– Не ваше дело, Семен Епифанович, – огрызнулась Полина Васильевна. – Это уж не ваше дело. Не сумеет, так выучится.

И Мака выучилась мыть посуду. Она выучилась вставать по оглушительному звонку будильника и быстро в темноте одеваться. Она выучилась бегать в булочную по темной улице и возвращаться домой с хлебом, когда начинало светать. Она выучилась аккуратно считать сдачу, которую ей давали в лавке. Она выучилась носить воду и колоть дрова. Она выучилась раскалывать топором толстые круглые бревна и щипать хрустящие лучины. Они пахли елкой.

Мака каждое утро боялась, что темнота так и не уйдет с холодной улицы, с крутой лестницы, из-под голых каштанов. Длинная ночь начиналась, когда приходили столовники со скрипучими сапогами и голосами, когда на столе робко расцветал бутончик коптилки. Кончалась ночь, когда Мака поднималась по лестнице, стеганым одеялом. Только этот маленький кусочек ночи она могла побыть с Тамарой. А Тамара целые дни спала, придавленная подушкой, закрытая одеялом, спрятанная от всех.

Столовники приходили, грохоча дверями, стульями и ногами. Они отхаркивались, откашливались, шумно чавкали и хлебали. Жирные тарелки поднимались перед Макой и на месте вымытых сейчас же снова вырастали груды грязных. От таза с горячей водой поднимался густой пар, вилки и ножи скользили в руках. Потрескавшиеся Макины руки, красные и распухшие, ныряли вместе с мочалкой в таз, и тарелки тарахтели, дымясь, вылезая из кипятка.

Когда уходил последний столовник, Мака сметала со скатерти корки, кости, окурки и огрызки. Выметала гору земли и песка, подбирала бумаги и спички.

Когда все было убрано и вымыто, Полина Васильевна разрешала Маке поесть. Объедков на тарелках было много, но Мака ничего уже не хотела. Вилки и ножи стучали друг о друга, тарелки прыгали, переворачивались с боку на бок… У Маки слипались глаза.

– Опять не доела? Не хочешь есть? – удивлялась Полина Васильевна. – Ну, как хочешь.

И она, зевая, почесываясь, ложилась на свою кровать.

Мака с трудом влезала на сундучок и обнимала Тамару. Тамара согревалась у Маки в руках и становилась теплой и живой.

Мака не могла вытянуть ноги на сундучке. Он был коротким. Но на нем Мака чувствовала себя дома. Это был ее сундучок. В нем лежало Макино платье, синее в белую горошинку. Оно уже не налезало на Маку. Но его шила мама… В сундучке лежало все то, что принадлежало Маке. На сундучке жила сама Мака.

– Маша, – вдруг иногда уже поздно вечером сонным голосом говорила Полина Васильевна, – сбегай в лавочку.

И Мака должна была снова вскакивать и бежать, натянув шубку, по темной улице, по снегу, по морозу.

Лавка была на другой улице. Каждый раз днем, идя за покупками, Мака проходила мимо углового дома с палисадником. Снег на дорожках там всегда был расчищен. На круглых клумбах, запушенных снегом, росли аккуратные елочки. Днем между клумбами гуляли аккуратные девочки. У них были розовые щеки и толстые косички. Девочки не смотрели на улицу. Они поочередно возили друг друга на санках.

Как-то раз Мака несла в одной руке бидон с керосином, в другой руке – кошелку с покупками. Бидон был тяжелый. Мака поставила его на тротуар и подышала на замерзшую руку. Она остановилась как раз около красивого палисадника. Девочки стояли на дорожке. Они, наверное, только что пришли из школы. В руках у них были книги, стянутые ремешками. Они увидели Маку.

– Кухарка, – сказала старшая девочка, показала на Маку варежкой и засмеялась.

– Кухарка, – повторила младшая и побежала по дорожке.

Вечером пришел Семен Епифанович. Мака кончала мыть посуду.

– Ну хорошо, Полина Васильевна, – сказал Семен Епифанович. – Ну хорошо. Кажется, девочка выучилась мыть посуду. Но она должна выучиться еще чему-нибудь… Девочке нужно ходить в школу. Все дети теперь ходят в школу.

Полина Васильевна зевнула и вытащила шпильки из прически. Тяжелая коса шлепнулась ей на спину.

– Успеется, – сказала она, – пускай мне помогает.

Семен Епифанович вдруг покраснел и выпрямился.

– Слушайте, умница, – тихо сказал он. – Вы на деньги этой девочки открыли столовую. И совсем забыли, что должны ей дать образование. Вы забыли, что теперь советская власть. Если вы не хотите делать то, что нужно для девочки – это сделает советская власть. Советская власть никого не забывает.

Он хлопнул дверью и ушел. Полина Васильевна посмотрела на Маку прищуренными глазами.

– Ты разве хочешь учиться? – медленно спросила она.

Мака вспомнила девочек в палисаднике. «Кухарка», – сказали они.

– Я хочу учиться. Я хочу ходить в школу, – прошептала Мака, прижимая к груди мокрую тарелку.