Текст книги "День рождения"

Автор книги: Лидия Некрасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Глава XLVI. Плач земли

Утром Витя заходил за Макой.

– Готова?

И они вместе шли в школу. Пузан провожал их до угла. Потом, помахивая хвостом, смотрел им вслед и возвращался домой. Рыжий кот Грошик провожал их только до дверей. А галчонок уже давно улетел. Вырос и улетел.

Чудесный, большой мир открывался перед Макой. Мир не сказочный, а настоящий. Настоящие люди, портреты которых Мака видела в книгах; настоящие, невыдуманные, приближались к Маке. Мака узнала о том, как славные русские люди сражались с Наполеоном, как защищали Москву. Как декабристы вели войска к зданию Сената… Узнала о том, как в древней Италии гладиаторы, гремя щитами, проходили по улицам Рима и Спартак шел впереди них в кожаных сандалиях… Как неподкупный Робеспьер громил врагов французского народа… А в день Парижской коммуны Вера Николаевна рассказывала о том, как коммунаров Парижа расстреливали у стены кладбища Пер-Лашез. Мака слушала, закрыв Глаза, и окровавленные знамена склонялись над мостовой Парижа…

– Шапки долой! Я буду говорить о мертвецах коммуны… – читала Вера Николаевна. А Мака думала: «Надо написать такие стихи, чтобы все встали…»

 
Встаньте все! Почтимте память мертвых,
Всех, кто умер там, где храбрый коммунар.
Тех, кто умер на камнях Парижа,
Но зажег в сердцах пожар.
 

Мака писала много стихов. Вера Николаевна читала их и качала головой.

– Девочка, вот тут у тебя рифма нехорошая… А тут сразу видно, что ты написала первое попавшееся слово. Нужно работать. Нельзя так кое-как писать. Ведь это серьезная вещь – писать стихи. А ты тяп-ляп…

Мака слушала Веру Николаевну и соглашалась с ней. Но стихи так легко выходили у Маки, так всем нравились, что, совсем не нужно было над ними работать.

Стихи делались сами. Они жили как-то сами по себе. Вдруг в голове появлялась строчка… К ней прилеплялась другая… Третья… И все стихотворение оставалось только написать на бумажке.

Мака шла по улице. Падали белые снежинки.

«Мухи белые летают… – думала Мака. – А какая рифма? Тают. Просто первая попавшаяся. Сядут на руку – растают. Вот и все».

Так делались стихи. Иногда строчек придумывалось сразу много. С ними было трудно справиться. Мака сидела над тетрадкой красная, горячая…

– Пишешь? – спрашивал папа Сеня.

– Пишу, – отвечала Мака. А строчки уже округлялись, равнялись одна под другой. Длинным столбиком в тетрадке появлялось стихотворение.

Мака писала и для стенной школьной газеты, и для школьного журнала, и для газеты отряда юных спартаковцев.

– Маша, – приходил к ней редактор этой газеты, – ведь скоро праздник, а у нас в газете нет стихов. Это ничего, что ты еще не спартаковец. Ты все равно напиши нам.

Мака писала стихи к празднику. В них были красные знамена, и красивые слова, и «знамя» рифмовалось с «нами», и все было хорошо, а Вера Николаевна качала головой.

– Опять ленишься, девочка…

Ну, откуда она знала, что Мака ленится? Конечно, Маке было лень переделывать стихи по нескольку раз, когда они и так были хорошие. Чего ради сидеть несколько часов, когда все равно редактор с радостью понесет ее стихи в редколлегию!

На школьных праздниках Мака читала свои стихи. Ей нравилось смотреть в темный большой зал и никого там не видеть. Ей нравились аплодисменты, шумные, оглушающие. Ей нравилось, что она только одна из всех девочек пишет стихи.

Мака поднималась на знакомую школьную сцену по дощатым ступенькам, проходила на середину, слушая, как бьется у нее сердце. Становилось тихо-тихо.

В первых рядах неясно светлели лица. Вот Лисичка, приоткрыв рот, смотрит на Маку. Вот Витины коричневые глаза чуть-чуть поблескивают. Вот светятся очки Ростика. А вот Вера Николаевна. Милая Вера Николаевна улыбается и кивает Маке.

В школе вечером должно было состояться траурное собрание памяти жертв 9-го января. Мака чистила ботинки, собираясь в школу. Синий снег лежал за окнами. Поскрипывая, проезжали сани. Папа Сеня уже пришел с работы и отдыхал.

Тревожно зазвонил звонок. Папа Сеня открыл дверь.

– Спешно на телеграф, – сказал чей-то голос. Дверь захлопнулась. Кто-то побежал вниз по лестнице. Папа Сеня взволнованно одевался.

– Что такое? – спросила Мака, засунув руку в ботинок.

– Не знаю. – Папа Сеня пожал плечами. – Что-то случилось необыкновенное. – Он быстро ушел.

Мака оделась и зашла за Витей. Они вышли на улицу. Ясный морозный вечер лежал на сугробах. Над Журавлевкой зажглась первая звезда. Снег весело скрипел под ногами.

– Знаешь, папу Сеню вдруг вызвали на телеграф, – сказала Мака.

– Почему? – спросил Витя. Мака не ответила.

Странный звук пополз из-под земли, из-под снега, с неба, где загорались звезды, откуда-то снизу, с Журавлевки. Как будто застонала, заплакала вся покрытая снегом земля. Такой тягостный, такой страшный был этот голос, такая боль слышалась в нем…

– Что это? – Мака схватила Витю за руку. Они остановились. Мимо них быстро прошли два человека.

– Как паровозостроительный завод плачет! – сказал один.

– Он выступал на нем, – сказал другой.

А рыдание становилось все громче, все горестней становилось оно, все громче звучало в синей темноте.

Мака и Витя бегом побежали в школу. Обгоняя их, навстречу им бежали люди.

«Что случилось? Что случилось?» – думала Мака.

Школа была полна народу. Но так тихо было в ней, как будто там не было ни одного человека. На сцене стоял заведующий школой Виктор Тимофеевич. Огромное бархатное школьное знамя склонялось около него. Черная широкая лента, как глубокая рана, прорезала алое крыло знамени.

Глава XLVII. «Я в сердце прощаюсь с ним…»

Тишина, тяжелая, душная, повисла в зале. Виктор Тимофеевич не мог начать говорить.

– Товарищи, – наконец сказал он. – Товарищи…

Он дернул головой и рукой схватился за горло.

– Товарищи, – сказал он срывающимся голосом. – Дети… Умер Ленин.

Мака рванулась вперед, и в это время в зал с улицы, через окна, через стены вошли голоса оркестра, с трудом сдерживающего рыдания.

Кто-то шел медленными шагами, с тяжелой ношей горя, медленно подвигаясь вперед. И так тяжела была эта ноша, так огромна она была, что шаги были почти незаметны, шаги были короткими. Глухое ледяное горе сковывало шаги. Тяжко, тяжко, медлительно подвигалось шествие. И вот, как будто бы от пронзительной боли, как будто бы по свежей ране ударили ножом, так вскрикнула медь оркестра… Кто-то рядом с Макой зарыдал.

– Мы читали бюллетени… – говорил, прерывисто дыша, Виктор Тимофеевич. – Мы радовались, что Ленин поправляется… И вдруг… Двадцать первого января, в шесть часов пятьдесят минут…

Мака слышала его слова. Мака слышала плач заводов. Мака слышала похоронный марш… Но она не верила. Не верила. Не могла поверить. Разве мог умереть Ленин?

Но школьное знамя прорезала черная лента… Но отряд юных спартаковцев стоял под траурным знаменем… Это была правда. Ленин умер, и в Москве люди прощались с ним.

Мир повернул голову к Москве, Глаза людей смотрели на Москву. Руки были протянуты к Москве. Сердца стремились туда.

И Мака думала о том, что ей нужно попасть в Москву. Что ей нужно увидеть Ленина, что ей нужно, непременно нужно проститься с ним.

По дороге на площадь, где был городской митинг, шагая под тяжелую музыку оркестра, держась за теплую Лисичкину руку, Мака думала только одно: «Я должна проститься с Лениным. Я должна поехать в Москву».

Тысячи, миллионы людей шли в последний раз взглянуть на него. А Маки не было среди этих людей.

– Лисичка, – сказала Мака после митинга, – ты хочешь… Ты хочешь поехать в Москву?

Лисичка молча кивнула.

– Давай узнаем на вокзале. Может быть, можно как-нибудь доехать до Москвы.

На вокзале оказалось, что доехать до Москвы в эти дни двум девочкам невозможно. В Москву ехало очень много народу. Ехали старые рабочие, работавшие когда-то с Лениным, ехали старые партийцы, ехали молодые студенты, ехали профессора, учителя, артисты. Поезд отходил через час, но все билеты были проданы. Для двух девочек билетов не было.

Тогда Лисичка потянула Маку за руку в какую-то дверь.

– Идем, – сказала она. – Идем. Я знаю, как выйти на перрон к поезду.

Мимо каких-то складов, мимо свистящего паровоза, мимо багажных тележек Мака и Лисичка выбрались на перрон. Желтые и зеленые вагоны блестели. Электрические фонари отражались в них. «Харьков – Москва» – было написано на белых табличках, висящих на вагонах.

– Вот он, поезд, – сказала Лисичка.

На перроне было пусто. Проводники с флажками в руках сторожили двери в вагоны.

– Ах, – сказала огорченно Лисичка. – А я думала, мы заберемся под какую-нибудь скамейку и поедем. А потом попросим, очень попросим, и нас не высадят.

Они прошли вдоль всего поезда. Огромный паровоз с красными колесами, с большими желтыми глазами пускал дым. Дым упирался в стеклянную крышу перрона и падал оттуда мелким дождем.

Машинист с черной тряпкой в руках стоял около паровоза и вытирал какую-то медную ручку. Мака и Лисичка молча остановились около него. Он посмотрел на них. Отвернулся. Потом опять посмотрел.

– Ну что, ребята? – глухо сказал он. – Осиротели мы.

Он снял с головы шапку, посмотрел на нее и снова надел. Мака подошла к нему поближе.

– Вы… Вы в Москву едете? – спросила она.

– Да, – сказал машинист. – Я вот все думаю, как бы мне успеть проститься.

Мака подошла совсем близко.

– А нельзя нам?.. На паровозе с вами… Чтобы тоже проститься.

Машинист посмотрел на Маку, потом на Лисичку.

– Ты понимаешь, девочка, что сейчас во всем свете нет ни одного человека, который бы не хотел в Москву попасть? Хоть на часок! Хоть на минутку! Это не то что моего паровоза, это всех поездов не хватит. Идите, ребятки. Идите. Мне вот тоже, наверное, не придется с ним проститься… Ну, что же поделаешь… – Машинист постучал рукой по своей груди. – Я вот тут, в сердце, с ним прощаюсь. Идите домой, ребятки, не могу я вас взять. Не могу.

И машинист полез вверх по лесенке.

Глава XLVIII. Первая ночь без Ленина

Все на улицах замерло. Замолкли тяжелые оркестры, разошлись люди. Горе ушло в дома. Горе спряталось в теплые комнаты.

Тогда снежная метель вышла на улицу. Она прилетела с севера, с далекого белого севера, с вершины мира. Она спотыкалась о дома городов, о домики деревень. Она выла, натыкаясь на высокие трубы фабрик и заводов. Она плакала, уколовшись об иголки сосен и елей.

Везде, по всей советской земле, трепетали красные флаги, обуглившиеся от горя. Как кровь на белом снегу, пылали они на востоке, где уже взошел новый день. Почерневшие, горестные, обмахивали они эту страшную ночь…

Бежало время, заглядывая к людям в окна, заглядывая людям в глаза, спрашивая их, что сделали они за свою жизнь. Что сделали они для того, чтобы иметь право называться гражданами той страны, где жил Ленин. Что сделали они для того, чтобы Ленин мог спать спокойно.

В эту ночь спал только один человек. Он спал, сложив на груди холодные руки. Он спал, одетый в простую гимнастерку защитного цвета, и теплый огонек ордена тлел у него на груди. Глаза его были закрыты, и сердце его не билось. Жестокая тишина остановила его сердце.

Но в это время гулко и тревожно стучало сердце большой страны. Вздыхали и содрогались выстроенные им заводы, мигали в далеких деревнях зажженные им электрические лампочки, и, еще так недавно неграмотные, люди неслись на самолетах и на поездах в Москву, чтобы проститься с ним.

Шла длинная зимняя ночь, леденя все своим дыханием, а в Москве на улицах горели большие костры. Люди грелись около них, ожидая той минуты, когда они смогут увидеть спящего Ленина.

– Я вот тут прощаюсь с ним… – сказал машинист и показал рукой на сердце.

Каждый человек, был ли он в Москве, рядом с Лениным, был ли он где-нибудь далеко, в холодной тундре, или в горячей пустыне юга, прощался с ним. Одно имя, одна мысль были у всех в сердцах.

«Что мне делать? Ну что мне делать? Как мне проститься с ним? Как мне написать о нем?» – думала Мака, сидя за столом, сжимая голову руками. Она одна была дома. Папа Сеня в эту ночь остался на телеграфе.

Мака чувствовала, как горячие слова трепещут в ее груди и колют ее глаза. Горькие слова вставали из глубины памяти, поднимались к сердцу и толкали, давили его.

Мака хотела написать стихи. Ей казалось, что они уже живут, что они уже существуют. Ей казалось, что нужно только найти слова, чтобы записать их.

Но почему так трудно было их найти? Почему все слова казались мелкими, холодными, пустыми? Почему так просто всегда было писать, а сейчас Мака в десятый раз зачеркивала написанные строки и мучительно думала, закрыв глаза.

Она представляла себе белый зимний день у Смольного. Добрые руки Ленина. Его глаза, улыбающиеся Маке.

Она вспоминала яркий день в дедушкиной школе. Тяжелые пионы, украсившие портрет Ленина. И тут же вспоминала холодное лицо дедушки. И ясно ощущала этот страшный твердый холод.

Вот такое же лицо было сейчас у Ленина.

И еще вспоминала Мака первый день в школе. День, который пришел потому, что Ленин так распорядился.

Такие холодные руки были сейчас у Ленина. Но живой, теплый Ленин стоял где-то совсем близко, глядел на перечеркнутые строки, и рука его мягко лежала на Макином узком плече. И перо бежало по бумаге.

Шуршали страницы, исписанные, перечеркнутые. Каждое слово должно было быть правдой, каждое слово должно было быть горячим, живым. Так трудно было находить нужные слова. Так больно было их искать. Так же больно было Маке думать о том, что у нее нет мамы. Так же больно было вспоминать мамин последний тревожный взгляд.

Перо бежало по бумаге. Останавливалось. Спотыкалось. Чернила блестели, потом высыхали. Строчки ровнялись в столбик…

«Как мне проститься с ним? Как высказать все?»

«Можно ли так написать? Так ли я думаю? Это ли слово должно быть здесь?»

Впервые Мака ощущала ответственность за каждое слово. Впервые Мака писала не то, что выходило, а то, что она хотела написать. То, что она чувствовала, то, что она думала, то, что, ей казалось, могут думать и чувствовать другие люди.

Серый холодный день вставал над городом. Потемнели оконные рамы. Метель улеглась. Электричество можно было погасить.

В комнату вошел папа Сеня. Он молча подошел к Маке и обнял ее. Под глазами у него были темные круги, он как-то постарел и осунулся.

– Машенька, – сказал он. – Я когда увидел эту телеграфную ленту, когда прочитал эти слова… Она у меня порвалась… А потом… Я даже и не знаю, как мы все эту ночь проработали. Читаешь, а глаза ничего не видят. Слезы… Ничего не видишь… Аппарат стучит, стучит беспрерывно, а руки трясутся, а все внутри обрывается.

Папа Сеня сел. Увидел бумагу, чернила.

– А ты что же? Не ложилась? Писала? А, Машенька?

Мака протянула ему листок бумаги.

Глава XLIX. Митинг в театре

В школе на траурном собрании Мака читала свои стихи. После собрания Вера Николаевна подозвала Маку. Какой-то военный стоял около Веры Николаевны.

– Маша, – сказала Вера Николаевна. – Завтра в городском театре большой митинг. Ты выступишь. Прочтешь свои стихи.

Военный положил Маке на плечо руку.

– Да, – сказал он. – Стихи хорошие. И нам хочется, чтобы дети сказали свое слово о Ленине. Ленин очень любил детей.

Светлый желтый ремень лежал на груди военного. Орден боевого Красного Знамени блестел на гимнастерке защитного цвета. Большой темный шрам рассекал лоб. Седые волосы были гладко причесаны.

– Ты видала Ленина? – спросил военный, не снимая своей руки с Макиного плеча.

– Да, – сказала тихо Мака. – Когда я была совсем маленькой… В Петрограде… Давно.

– Это хорошо, – сказал военный. – Это хорошо. Я тоже видел его. И тоже в Петрограде. Давно. А потом я воевал. Ранен был. И опять увидел Ленина.

Военный вздохнул и посмотрел в окно.

– Ну вот, девочка, – сказал он. – Завтра приходи в городской театр к пяти часам.

На следующий день был страшный мороз. Ртуть на градуснике упала так низко, что ее совсем не было видно. Мака от волнения никак не могла завязать свою ушастую шапку.

Папа Сеня завязал ее.

– Ты, Машенька, громко говори, – советовал он Маке. – Театр огромный. Две тысячи человек… Ты очень громко говори. Отчетливо. Чтобы тебя слышно было. А главное – не волнуйся. Спокойненько. Медленно.

Около театра клубился морозный пар. Знамена над входом покрылись инеем.

«А как же в Москве?» – думала Мака, открывая дверь театра. Глухой шум сдержанных голосов наполнял его. Люди поднимались по лестницам, спускались.

За кулисами было тихо и полутемно. Военный встретил Маку. Он усадил ее в маленькой комнате и сказал, что позовет, когда надо будет идти на сцену.

До Маки доносился голос оратора, звуки оркестра, потом рыдающий голос женщины. Потом вошел военный, и Мака пошла вслед за ним на сцену.

За серыми полотнищами старых декораций, под какими-то веревками, около нарисованной белой хатки Мака ждала, когда ей нужно будет выходить.

– Ты дойдешь до середины сцены и тогда выйди совсем вперед, – заботился о ней военный.

– Ну, иди! – Он подвел Маку к тяжелой занавеске, поднял ее и подтолкнул Маку вперед.

Мака сделала шаг. Яркий свет хлестнул ее по глазам. Она прошла еще несколько шагов. Свет, направленный со всех сторон, ослеплял ее. Ей казалось, что перед ней поднимается какая-то белая стена.

С правой стороны она увидела большую светлую голову Ленина. Над ней склонялись бархатные знамена… Красные. Красные с черным. С левой стороны на полу тоже горели яркие лампы.

Мака услышала тихий голос военного:

– Иди налево.

Она повернула налево. Потоки света отделяли ее от зала. Она вытянула руки, как слепая.

– Ленину, – сказала она. И голос ее прозвучал неожиданно громко.

Тогда Мака вздохнула и опустила руки.

 
По снегам, по дороге зимней
До Москвы я дойду, добегу,
Твердо знаю, куда идти мне,
Дом притихший найти смогу.
Загляну я в суровые лица,
Строгим я скажу часовым:
– Пропустите меня проститься,
Я должна попрощаться с ним.
Он был ласковей всех на свете,
Он хороший был, добрый такой,
Что совсем незнакомым детям
Он махал, как родным, рукой.
В каждой самой маленькой школе
Улыбался ребятам он…
Как же можно мне не позволить
Передать ему наш поклон?
Незнакомую девочку в школу
Он заботливо сам привел…
Самый радостный шум и веселый —
Это шум наших светлых школ.
Мы его лучшим другом считали,
И казалось нам, что не беда,
Что о нем иногда забывали…
Он зато о нас помнил всегда.
Мы забот его будем достойны,
Чтоб стыдиться нам не пришлось…
Он всю жизнь прожил так беспокойно,
Чтобы нам спокойно жилось!
 

Мака замолчала, а откуда-то издалека долетел отзвук ее голоса. И потом стало совсем тихо: Мака повернулась и пошла по сцене. Было так тихо, что, вероятно, все слыхали, как у нее бьется сердце. Мака шла и придерживала рукой сердце, чтобы оно не выскочило.

– Сюда, сюда, – услыхала она. Приветливо блестели знакомые серые глаза военного.

– Ну, молодец! – сказал он. – Молодец! – Он опять привел Маку в маленькую комнату. Мака выпила полный стакан воды и только тогда пришла в себя.

Дверь открылась. Вошел человек в очках, в кожаной куртке, с очень черными волосами.

– Товарищ Черкасова, – сказал он. – Я хотел бы, чтобы вы дали мне ваши стихи… Мы их поместим в газете…

– Пожалуйста, – сказала Мака и протянула ему листок бумаги. Рука у нее немножко дрожала. – Это ничего, что я его помяла?

– Ничего, – сказал человек в очках. – Мы ведь его перепечатаем. – И он ушел.

«Ну что ж, – подумала Мака. – Пусть печатает. Только как же это я забыла спросить, в какой газете?.. Ну, все равно».

Маке было все равно, потому что уже в школе взяли ее стихи для стенной газеты… Ну, пускай, еще в одной газете напечатают.

Глава L. Номер газеты «Правда»

Прошло несколько дней, снова потекла в школе ровная жизнь. Снова начались уроки. Снова звонили звонки…

Анастасия Евгеньевна, учительница математики, быстро вошла в класс. Как-то странно взглянула на Маку.

– Черкасова, – сказала она, смотря поверх пенсне. – Черкасова. Иди в учительскую. Тебя зовет Вера Николаевна.

Мака встала, вопросительно глядя на Анастасию Евгеньевну. «Как же урок? – думала Мака. – Ведь уже был звонок. Новые задачи по алгебре…» – Мака медленно сложила тетради.

– Не копайся, – строго сказала Анастасия Евгеньевна, – иди скорее.

По классу пронесся шепот.

Мака поглядела на разинутый рот Лисички. Пожала плечами, вышла из класса и пошла наверх в учительскую.

Странно было идти по коридору во время урока. Пустой коридор выглядел необыкновенно. Блестели стены, выкрашенные масляной краской. В углах стояли кружевные мусорные корзинки. Из классов доносились голоса учителей.

Вот слышен чуть скрипучий голос Любови Конрадовны. Это природоведение у четвероклассников…

Вот веселый басок Антона Александровича.

Физика в седьмом классе… Разлетающиеся лепестки электроскопов…

«Зачем это Вера Николаевна меня зовет?» – думала Мака.

Няня подметала лестницу. Она подгоняла большой щеткой желтую гору опилок.

– Что, нашалила? – Няня исподлобья посмотрела на Маку. Няня знала, что в учительскую вызывают шалунов. Но Мака ничего не ответила няне. Она знала, что никакого проступка за ней нет.

Минуточку она задержалась у белой двери учительской. Потом надавила ручку. Заглянула в щелку. Вера Николаевна была в комнате одна и смотрела в окно. Дверь в кабинет директора, который помещался рядом, была открыта. Никого больше в учительской не было. Чья-то мягкая легонькая шубка лежала на ручке кресла. Мака вошла в учительскую.

Синели моря и океаны на знакомой немой карте мира. Со шкафа смотрел глобус, нагнув свою умную голову. На столе стоял графин, стакан с недопитой водой. На зеленом сукне около стакана темнела лужица.

Вера Николаевна повернулась, услышав Макины шаги. Она повернулась к Маке лицом, на щеках у нее расплылись красные пятна. В руках она держала газету.

– Маша, – сказала она. – Я тебя позвала… – И остановилась. Голос у нее дрожал. Вера Николаевна очень волновалась.

Мака крепко сжала руки. Ей почему-то стало страшно.

– Маша, – еще раз начала Вера Николаевна. Она протянула руки с газетой к Маке. – Вот в этом номере газеты «Правда» напечатаны твои стихи. Посмотри.

Мака схватила газету: на третьей странице, посередине столбца, она увидела свои стихи.

«Ленину», – было напечатано крупными буквами. И все стихотворение аккуратным столбиком сползало вниз.

А под стихотворением было напечатано: «Мария Черкасова, ученица Харьковской школы № 1».

Мака подпрыгнула.

– Ой! – сказала она. Бросила на стол газету и повисла на шее у Веры Николаевны.

Но почему-то Вера Николаевна разжала на своей шее Макины руки. Почему-то у Веры Николаевны продолжали дрожать губы.

– Ты понимаешь, девочка, это центральная газета. Это газета, которую читают все люди в Советском Союзе. Ты понимаешь?

Ну конечно, Мака все это прекрасно понимала. Почему же так волновалась Вера Николаевна?

– Каждый человек может, читая эту газету, увидеть твои стихи. Девочка, ты понимаешь? Каждый человек!

Мака испуганно смотрела на Веру Николаевну.

– Ну, и вдруг где-нибудь, в каком-нибудь городе, эту газету увидела твоя мама…

Маке стало холодно. Потом сразу стало жарко.

И вдруг у нее за спиной, там, где была дверь в кабинет директора, раздался тихий голос.

– Мака, – сказал этот голос.

Мака пошатнулась и руками закрыла свое лицо.

– Мака, – сказал голос, потерянный давно-давно, потерянный, но не забытый.

Мака боялась повернуться. Мака боялась разжать свои руки. Мака боялась посмотреть туда, откуда прозвучал голос. Ей так страшно было увидеть кого-нибудь другого.

– Мака! – еще раз сказал голос уже ближе. Уже громче. Как будто через все эти длинные годы к Маке долетело ее потерянное имя и этот голос.

Мака повернулась, еще не открывая лица, не открывая глаз. Потом потихоньку она отняла от лица свои руки. Открыла глаза.

Прямо перед ней, рядом, близко, так, что можно было дотронуться рукой, стояла мама.