Текст книги "Дневник – большое подспорье…"
Автор книги: Лидия Чуковская
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
И где-то – не помню где и когда – Софья Гитмановна[211]211
Софья Гитмановна Каплун (1901–1962), сестра Б. Г. Каплуна. Ее муж – Сергей Дмитриевич Спасский (1898–1956), поэт-футурист, потом символист, прозаик, либретист, антропософ. Член русского антропософского общества. Спасские жили в Ленинграде в том же доме на Кирочной, где была квартира Чуковских.
[Закрыть], скульптор, некрасивая, шепелявая – их сестра.
Они все погибли. Спасский – умер, вернувшись из ада. Софья Гитмановна тоже. Мария Гитмановна и ее муж – там погибли. Борис Гитманович тоже. Веронику четырех лет взяла к себе Клара Гитмановна, которая умерла недавно.
И вот она рядом со мной: юное лицо, кудри и глаза всех Гитманов и походка Спасского. Дитя лагерной пыли[212]212
Вероника Сергеевна Спасская (1933–2001), филолог-испанист, переводчица, дочь С. Д. Спасского и С. Г. Каплун.
[Закрыть].
Так сводит с моим началом свои концы Ленинград.
15/XII 63. Москва. Думала на днях о том, почему дети, школьники, так плохо воспринимают литературу. В 12 лет плохо читают. Слушаешь – бессмысленные интонации, не улыбается смешному.
Это потому, что они читают на чужом языке. Русский литературный язык стал для них латынью. Пушкин, Тургенев, Чехов. Они знают слова: керосин, очередь, фамилие, со школы. А им дают «Песнь о вещем Олеге» и «Бежин Луг» (не говоря уж о том, что программа игнорирует возраст). Тот разрыв между образованными и народом, о котором писал Герцен, огромен. Литература создавалась образованными для образованных – а теперь ее изучают дети народа. Да еще с помощью безграмотных учителей, которые, читая «Годунова», говорят «икон» вместо «инок».
Конечно, все можно было бы спасти наведением мостов. Наша редакция этим и занималась.
…И победил вовсе не народный язык, не язык просвирни, у которой призывал учиться Пушкин. С литературным и народным языком расправился язык бюрократии: радиовещания, газеты. И люди – дети – его воспринявшие, не могут читать «Бориса Годунова».
18/IV 64. Москва. Убывает, убывает, убывает зрение. Я как с горы качусь в черную яму.
Все неудобнее за работой. Все пюпитры – и старые, и новый, который заказал мне К. И. – не годятся. С них все падает, и я все равно на них ложусь. Все беру не точно: перчатки, перо, монеты, ложки и всё валится. Писать еще туда-сюда, но читать, делать выписки, искать карточки – мука.
15/IV была в ЦДЛ. (Обсуждение 4-х книг о языке). Меня хвалили юбилейно, и при том очень милые мне люди: молодые лингвисты. А я поглощена была тем, что, сидя в первом ряду, не вижу никого на трибуне, и во втором; и, выходя, спотыкаюсь на ступеньках, и гляжусь в пролет между колоннами, думая, что это зеркало.
29/VII 64. Переделкино. Пиво-Воды. Приезжал меня навещать В. Корнилов. Тогда деду уже нездоровилось, но он был еще на ногах, и он его зацапал и заставил читать стихи и поэму. Я не хотела, чтобы Володя читал деду поэму – утомительно. А он настаивал. Но до конца не дослушал – устал… Тут же пришел Паперный, с женой, дочкой и собакой и начал петь свои милые, острые песенки. Когда все ушли, дед стал бранить Корнилова (а накануне хотел писать о нем для «Лит. Газеты», о книжке) и превозносить Паперного. Меня поразило это. Как предпочесть поэту, искателю истины, обуреваемому «зудом правды», напрягающему все силы ума и души, чтобы понять действительность, разобрать ее до нитки, высекающему искры поэзии из ужаса и прозы жизни, брата Хемингуэя и Солженицына – как предпочесть ему порхающего, легкого как перышко, благополучного, изящного остряка!
Он мил, остер, талантлив, но для него игрушка – то, что для Корнилова кровь и крик души.
4/Х 64. Перечитывала – в поисках одной цитаты для Герцена – Гольденвейзера «Вблизи Толстого».
Я не религиозна. (Хотя Тусенька и утверждала, что да). Философия моя – если она у меня есть – такая: надо стать звеном. Стать в строй. Человечество строит культуру. Надо быть звеном в этой цепи. Вне культуры я ничего не люблю; в культуре люблю все, даже стихию. Ненавижу фашизм, потому что он против культуры. Граница борьбы в мире сейчас проходит именно такая: фашизм и антифашизм. Другой я не знаю. Фашизм элементарен, прост. «Простота всегда реакционна», – сказал Достоевский. Искусство – подлинное – направлено против однолинейности, элементарности – мыслей, чувств. Человек будущего – Герцен, т. е. великое соединение художества и этики. В нем каждая клеточка – культура, каждая клеточка – сложность. Я не знаю, идет ли человечество к прогрессу: XIX век культурнее XX, в нем не было Гитлера и Сталина, Освенцима и Колымы. Человечеству, как предсказывали Герцен и Толстой, грозит Чингис-Хан с телеграфами – мы его уже видели, он может снова придти – и Мао и Голдуотер – это разные формы фашизма.
Работа в искусстве – высший вид антифашистской деятельности.
Что такое мещанин? Человек, не чувствующий себя звеном в культуре – т. е. готовая почва для фашизма.
18/III 65. Переделкино. С месяц назад я попросила Копелевых[213]213
Копелевы – Лев Зиновьевич Копелев (1912–1997), прозаик, филолог-германист, и его жена Раиса Давыдовна Орлова (1918–1989), писательница, американистка.
[Закрыть], Гнединых[214]214
Гнедины – Евгений Александрович (1898–1983), дипломат, публицист, диссидент; Надежда Марковна – его жена.
[Закрыть], Фридочку (еще в больнице!) перечесть письма корреспондентов Герцена. Мне очень хотелось проверить, будет ли и им светить этот огонь, как светит мне, покажется ли он и им маяком.
Да, многим. Копелевы уже дают его своим друзьям, делают выписки…
Герцен был вынут из сознания нашей интеллигенции – сначала запрещением, потом – искажением (1912). Необходимо, чтобы снова загорелась его звезда.
28/III 65. А самое главное: я сегодня поняла, что я буду делать со своими дневниками.
Работа колоссальная. Но все равно – необходимо сохранить не только выдержки о Пастернаке, АА, Цветаевой – но и ткань.
Вот так.
1/IV 65. Дедово рождение.
Читаю Дневники. Да, их надо переписать – целиком или почти целиком – надо сделать это, пока я еще вижу. Но как зарабатывать деньги, чтобы и на это хватило – на это безделие.
18/IV 65. Читаю, читаю, читаю с упоением и печалью свои дневники и с неохотой от них отрываюсь. Поняла, что надо делать с ними. Надо их переписать, почти как есть, только опуская слегка «полуумную ежедневность». Сохраняя, но не в таком объеме, с выбором.
Надо на это лет 5–7…
И иногда писать примечания – потому что, ведь, многое я не могла записывать прямо, и записывала намеком.
В городе говорят, что на заседании в Академии поставлен был вопрос об исключении Ильичева[215]215
Ильичев Леонид Федорович (1906–1990), академик, секретарь ЦК КПСС, председатель идеолгической комиссии.
[Закрыть], который сам сделал себя академиком. Затем диалог между двумя негодяями: Юдиным и Кедриным[216]216
По-видимому, упомянут академик Бонифатий Михайлович Кедров (1903–1985), философ, химик, историк науки.
[Закрыть]. Юдин сказал, что, мол, теперь все сводят счеты с Лысенко, у которого много заслуг – а раньше его хвалили – и прочел выдержки из холуйской статьи Кедрина, старой, где тот восхваляет Лысенко; Кедрин доказал, что этот отрывок вставлен Юдиным, который редактировал статью.
Вчера мы с Оскаром Адольфовичем[217]217
Оскар Адольфович Хавкин (1912–1993), писатель.
[Закрыть] ездили к Юлиану Григорьевичу [Оксману].
И туда и назад на метро – и долго по прямым улицам Юго-Запада. Когда шли обратно в полутьме – кругом шныряло юношество со страшными лицами – голодными, распутными, звериными. Мы говорили о молодежи, о преступности, о гибели. «Перерезаны провода культуры – сказал Оскар Адольфович – и в темноте идет поножовщина».
* * *
А сегодня ко мне приходил юноша из Института Физ. Проблем – за стихами Олейникова. Я дала, испытывая умиление и счастье. Надо восстанавливать провода культуры – и мальчики ищут и находят зарытые клады, затопленные в крови.
Вот и Митю моего воскрешают.
19/IV 65. Неприятное известие еще только тревога, еще только отдаленный тревожный звук, но попадающий в такое больное место, что сразу перехватывает дыхание. Позвонил мне С. А. Бондарин и, между прочим, сообщил, что из какого-то журнала ему вернули заметку об Ахматовой, сказав, что вчера это было можно, а сегодня нельзя…
Что же случилось? Чем недовольно начальство?
Может быть тем, что за границей на всех языках напечатан «Реквием»? Но это давно известно…
20/IV 65. Неприятности продолжаются.
Мне пришлось отказаться от Фининой помощи[218]218
Фина – Жозефина Оскаровна Хавкина (1943–2013), дочь О. А. Хавкина, с 1964 года помогала Лидии Корнеевне сперва периодически, а потом – в качестве постоянной помощницы.
[Закрыть]. Она почти каждый вечер приходила сверять цитаты в моей книжке «Былое и Думы». Мое библиографическое хозяйство в отчаянно запутанном виде. Всякая сверка и проверка для моего глаза – беда. И вот Фина взяла ее на себя. Приходила, часами проверяла выписки. Я с трудом прогоняла ее в 11 ч. вечера. Ей чем-то полюбилась эта работа – при совершенном невежестве она ведь тонкое, живое, умное, сердечное существо. И мне ее помощь была бы нужна и мила.
Полгода назад я нашла для нее англичанку, к которой Фина ходила два раза в неделю Ученье шло успешно, обе стороны были довольны. Но недавно Оскар Адольфович сказал мне, что по его наблюдениям, Фина бросила заниматься.
– Финочка, – спросила я – как у тебя с английским?
– Все в порядке – ответила Фина.
Не поверив, я через знакомых попросила ее учительницу позвонить мне. Оказалось – Фина уже 3 месяца к ней не ходит…
Сегодня мне позвонила Фина: «можно вечером придти работать?»
– Нет – сказала я. И вообще запретила ей приходить помогать мне. Выходит, что я одной рукой толкаю ее учиться, а другой – отнимаю время. Она стала уверять меня, что она не из-за меня не занимается, но я была непреклонна: если человек лжив, то с ним каши не сваришь…
И вот я осталась без помощи. (Помощь урывками – Люша, О. А. – мне тяжела и недостаточна). И вот я осталась без Фины, которая так хотела мне добра. И вот я отняла у нее хлеб, свет, в которых она нуждается.
22/IV 65. Очень осведомленный, всюду трущийся молодой человек сказал, что, по-видимому, начальство собирается исподволь начать реабилитацию Сталина.
Мне кажется, этого не выдержит мое сердце.
23/IV 65. Завтра моя тяжба с издательством «Советский Писатель». Состоится ли? Или снова отложат?[219]219
Л. К. подала в суд на издательство, которое сперва одобрило повесть «Софья Петровна», а потом отказалось ее издавать. Подробнее см.: Лидия Чуковская. «“Софья Петровна” – лучшая моя книга» // Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2014, с. 215–274.
[Закрыть]
* * *
На днях из Библиотеки Поэта внезапно получила предложение составить том: «Советская поэзия для детей». Сначала обрадовалась – работа, деньги! Потом задумалась о подводных камнях:
1) я – о Чуковском.
2) советская поэзия, а не русская… Значит переводы. Но мастерски переведены весьма немногие. Что же делать с десятками «Огнецвет», не стоящими и полушки?
3) как быть с Яковлевым, Баруздиным и прочими проходимцами, оседлавшими нужные темы.
4) Кому поручить аппарат? Самой мне всякая библиография непосильна. Володя Глоцер[220]220
Глоцер Владимир Иосифович (1931–2009), один из секретарей С. Я. Маршака, педагог, историк литературы.
[Закрыть] отказался – очень мало платят.
5) Хотелось бы, конечно, заняться отбором поверх Детгиза. Соблазнительно – я бы выбрала как следует Маршака, Хармса… дала и Владимирова[221]221
Владимиров Юрий Дмитриевич (1909–1931), поэт.
[Закрыть] и Введенского. Но ведь книга пойдет по рукам; уж Баруздин и Яковлев сумеют вписать себя (через Михалкова, через ЦК) – я откажусь – и будет еще одна неудача на моем счету…
Поговорю с Шурой, которая вышла из больницы.
Все мы инвалиды: я, Ваня, Шура. Туси нет, С. Я. нет. И смены нет.
* * *
Читаю Дневники. Сколько неудач, сколько тщетно истраченных сил:
Княжна Мери для Райзмана и Арнштама.
Шмидт для Арнштама.
«Анна на шее» для Райзмана.
«Былое и Думы» (для Детгиза).
большой Герцен.
«Хаджи-Мурат» (для Детгиза).
24/IV 65. В городе разговоры о беседе Твардовского с Демичевым[222]222
Демичев Петр Нилович (1918–2010), секретарь ЦК КПСС (1961–1974).
[Закрыть]. Твардовский пошел к нему советоваться об ответе на гнусную и глупую статью Вучетича[223]223
Е. В. Вучетич. Внесем ясность. Некоторые мысли по поводу одного юбилейного выступления // Известия. 1965. 14 апр. Вучетич полемизирует со статьей А. Т. Твардовского «По случаю юбилея» («Новый мир» (1965. № 1) и призывает отличать правду факта – частную и мелкую от правды явления – с ее историческим смыслом. Скульптор доказывал, что не всякая правда нужна и защищал право на ее сокрытие и искажение в видах партийной и государственной целесообразности.
[Закрыть]. Тот ему что-то ответил на этот счет успокаивающее, а потом:
– Зачем же вы, т. Твардовский пишете в Чехословакию, что недовольны 2-м Съездом писателей РСФСР?
– Да ведь я писал друзьям, в интимных дружеских письмах!
– Что же вы – ребенок или член ЦК? Не понимаете, что письма читаются?
Ну да, как член ЦК, должен знать на зубок, что конституция, обеспечивающая тайну переписки – фиговый лист.
* * *
Фина приходит помогать. Она вернулась к англичанке. Оскар Адольфович в Гаграх, пишет роман. Раиса Давыдовна [Орлова] довольно бестолково записала мой суд – но все же дала основу, и мы вместе сделали толково: главным образом для Фриды и К. И. Фридочка называет Раису Давыдовну – мой эпигон.
Неизвестно будут ли они апеллировать.
Перечитываю урывками свои Дневники. Страшная беззащитная моя жизнь.
9/V 65. Ленинград. Вчера в своей речи Брежнев упомянул о Сталине, как о главе нашей обороны с первого дня войны.
Он и правда был главой. И весьма повысил нашу обороноспособность.
убил талантливых маршалов
убил миллионы невинных вместо шпионов, и потому шпионам было приволье.
оставил границу открытой, несмотря на предупреждение
позорно провел финскую кампанию.
Это всё до… А во время войны, думаю, тоже был на том же уровне. Война могла быть выиграна только вопреки ему.
25/V 65. Была у Юлиана Григорьевича. С ним чудеса в решете. Ему вернули почти все отобранные при обыске книги и рукописи. Пригласили на Лубянку, вручили все по описи (кроме писем Струве[224]224
Глеб Петрович Струве (1898–1985), американский литературовед, критик.
[Закрыть], Набокова и каких-то книг); затем полковник повел его к генералу, назвавшему себя его почитателем; генерал приказал доставить его домой на своей машине и чтоб шофер внес книги в квартиру[225]225
В августе 1963 г. на квартире у Ю. Г. Оксмана был произведен обыск, изъята часть личной переписки, Самиздат и Тамиздат. Формальным поводом для обыска послужила публикация в «Социалистическом вестнике» (Нью-Йорк) статьи Оксмана «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых». Главным же образом, внимание органов привлекли публичные разоблачительные выступления Оксмана на эту тему перед коллегами и учениками, а также активная переписка и общение с американскими и европейскими учеными-славистами. В октябре 1964 г. он был исключен из Союза писателей, выведен из редколлегий Краткой литературной энциклопедии, «Литературного наследства», серий «Литературные мемуары» и «Литературные памятники», сектора классики Гослитиздата, а впоследствии – уволен из ИМЛИ АН СССР. – Примеч. М. А. Фролова.
[Закрыть]. Расспрашивали о здоровье. Вообще, судя по рассказу Ю. Г., они были жантильны, а он – резок и язвителен. Они уверяли, что к исключению из Союза, и вычеркиванью имени – непричастны, что это «другая инстанция». Весьма возможно: Поликарпов[226]226
Поликарпов Дмитрий Алексеевич (1905–1965), в 1955–65 гг. заведующий отделом культуры ЦК КПСС, секретарь правления СП СССР.
[Закрыть], ЦК.
Ю. Г. возбужден и болен – разыгрался диабет.
27/V. Переделкино. Прямоугольник памятника заслоняет вид и своей прямоугольностью противоречит пейзажу.
Звонила АА. Она завтра едет в Англию. Завтра вернусь в город и ринусь к ней.
А сейчас – легко и счастливо погружаюсь в тетради моего дневника, который почему-то лечит меня, сама не знаю почему. Скоро мне придется погрузиться в детскую литературу, отбор, переводы, статью – это надо – и надо выпутываться из большого Герцена, и вообще надо «жить», а мне бы хотелось только погружаться и погружаться в дневник, в свою любовь, в свои беды.
Читаю сейчас 56 год и все снова плачет и ликует во мне.
31/V 65, 4 ч. Вчера целый день и сегодня, читаю Дневники. Главное чувство – боль. Не бурная, не резкая, но все же боль. Радость или горе – все равно: боль. (Жизнь – это боль). Главная мысль: как хорошо, что это уже прошло. Или: неужели я это могла вынести?
По существу я уже понимаю, что надо делать. (Кое-что надо изымать – скучное, малозначительное). Но технически – не пойму никак. Диктовать? Заболею. Дать машинистке в таком виде? Наврет. Переписать самой? Нужна еще одна жизнь.
Из-за этого чтения чувствую какую-то зыбкость, призрачность всего. Потому что я одновременно в 65-м и в 42-м и в 44-м и в 56-м… (Читаю не по порядку). И голос АА по телефону – живой, теперешний – не оттуда ли?
31/V 65. Москва. Перечитываю Дневники – проваливаюсь в свою жизнь, как в полынью.
24/VI 65, Переделкино. Неделю назад пропала девочка, 13 лет, Марина Костоправкина. лучшая актриса в театральном кружке, единственное одаренное существо среди библиотечных детей.
Сегодня в пруде нашли ее тело. Она изнасилована и убита.
По подозрению арестованы трое солдат, работавших неподалеку от леса, на даче Руслановой, и какой-то рабочий поселка, недавно вернувшийся из тюрьмы.
Клара Израилевна не позволила мне рассказать К. И., кто убит. Сказала просто, что «одна девочка, не знаю, кто». Мне кажется это неверно. Горе слишком велико, и он должен знать, что случилось вблизи. Надо было сказать ему, надо было, чтобы он написал два слова родителям, и уж во всяком случае, отменил очередной «Костер».
Послезавтра похороны, а после послезавтра «Костер»…
Потихоньку от К. И. я добавила денег на венок от него; Ольга Васильевна и Клара Израилевна снарядили библиотечных девочек с Геннадием Матвеевичем[227]227
Ольга Васильевна Румянцева – заведующая переделкинской детской библиотекой; Геннадий Матвеевич Белов (р. 1926), шофер, работавший у Чуковского.
[Закрыть] в город – заказать венки и ленты.
Завтра уеду. Очень хочу подольше не возвращаться в это страшное место, зверское, темное. И пенье птиц кажется таким же фальшивым, как «Костер» и Библиотека, хотя и то и другое и третье делаются от всего сердца.
Истерзанный и убитый ребенок. Это делают люди, живущие среди нас. И они доведены до этого состояния с нашей помощью – колоссальной ложью предшествующих и нынешних годов – и во всяком случае при нашем попустительстве.
26/VII 65. Москва. Переписываю свой дневник 1938 г., ищу способа комментирования. Под строкой или после текста? Там ведь все зашифровано, многое я уже так прочно забыла, что и расшифровать не могу… В конце концов решила так: под строкой – мелочи, имена; после текста – подробные объяснения.
4/VIII. Переделкино. Не записала своевременно, что Фина, к моему великому сожалению, подала бумаги не на филологический факультет, а на журналистский (там меньше конкурс) и я, к моему великому сожалению, вынуждена была даже обращаться к Западову[228]228
Александр Васильевич Западов (1907–1998), литературовед, профессор, в 1962–1984 гг. – заведующий кафедрой редакционно-издательского дела факультета журналистики.
[Закрыть], когда у нее не брали бумаг (туда берут только тех, кто уже печатался; надо было это обойти).
На филологическом хоть Бонди читает, хоть Гудзий – а тут Западов да Архипов…
Фина уже писала сочинение. Тема: «Мой любимый журналист». Она писала о Герцене.
15/VIII 65. Е. С. Вентцель[229]229
Елена Сергеевна Вентцель (псевд. И. Грекова, 1907–2002), математик, прозаик, родственница Вигдоровой: мать мужа ее дочери – Саши.
[Закрыть] принесла мне «Ни дня без строчки» Юрия Олеши. Многим книга эта чрезвычайно нравится: Ивичу, Шкловскому, Вентцель… Она все повторяла: «технология». Однажды в Переделкине я хотела начать ее читать, увидев на столе у деда. «Не стоит, – сказал он – препустая книжонка».
Я прочла. Мнение мое об Олеше всегда было двойственным – таковым оно и осталось.
Это писатель не русский. Разумеется, для иностранца это не порок; я не жалею, что Флобер – нерусский. Но для русского писателя это порок безусловный.
Мир его мне чужд (и это не его порок, а мой). Наполеон, футбол, борцы, циркачи… Не люблю. Это мир интересов подростка, который никак не может стать взрослым. (Я люблю маленьких детей и люблю юношей; мальчики-подростки мне наиболее чужды).
В его творчестве поражает разрыв между уровнем духовных интересов, которые бедны и узки, и изобразительной силой, которая мощна. Он мощен в изображении предметов и зверей. Читая про бабочку, крысу, павлина, львиный рык, шиповник, лунный свет – хочется воскликнуть: вот здорово.
В общем стилист он плохой; язык знает поверхностно, литературно, как одессит, воспитывавшийся на «Ниве»; уровень знаний о литературе – тоже невелик; множество неряшливых фраз, рифм, уродливых форм… И вдруг взлет, прыжок вверх: метафора, сравнение. Это великолепно, это ярко и пронзительно, как молния. И – всё. И более ничего.
Олеша, конечно, художник. Но он писатель маленький, а не большой, сколько бы его не раздувал Шкловский. Он сохранил до старости не юношеское и не детское, а подросточье отношение к миру. Бой быков. Футбол. Ему самому оно чувствовалось как убогое, недостаточное; от этого распутство, пьянство, литературная импотенция и маньяческие «поиски фразы». Да, все великие искали фразу: и Толстой, и Чехов. Но она рождалась из потока чувство-мыслей, а не из желания здорово писать во что бы то ни было. Чтобы найти фразу, они опускаются в стихию родного языка и внутрь своей души, а Олеша этой стихии совсем не чувствует, а душа его – мелка.
Я думаю, ничему уже никогда не в силах буду обрадоваться.
Но обрадовалась Фининой пятерке по истории и тому, что с помощью мобилизованного мною Западова, она может быть попадет на этот мерзкий факультет.
18/VIII 65. Сегодня Раиса Давыдовна попросила у меня Фридины книги. (Я рекомендовала ее в качестве автора статьи о Фридочке для нового журнала «Детская литература»). Взяв в руки одну из книг, я прочла надпись:
«Да другу хуже будет без меня» июнь, 64.
Надпись эта была вызвана не сознанием приближающейся болезни, а сделана была ради ненаписанной предыдущей строки («Изведав все, не стал бы жить и дня»[230]230
66-й Сонет Шекспира в переводе Б. Пастернака: Измучась всем, не стал бы жить и дня, / Да другу трудно будет без меня.
[Закрыть]).
Хуже, хуже, да, Фридочка, хуже без вас, совсем худо.
21/VIII 65. Все эти дни запоем читала «Воспоминания»[231]231
Речь идет о первой книге Н. Я. Мандельштам.
[Закрыть]. Сильная книга. Местами дорастает до прозы; на ¾ – небрежно, недоработано, неряшливо, как она сама. И умно, как она сама. Разумеется, мания величия налицо; отзывы о людях очень несправедливы и зиждутся на том – кто давал деньги, кто не давал. Но все общее умно и важно. И памятливо.
24/VIII. Сегодня мне попался Смеляков и от нечего делать я его прочла. До чего же это скучно (хотя он и не бездарен), до чего без всякого вкуса:
платьице пошито
лапушки помыты
и какая скука! Как он сам не понимает, что все о чем он пишет – сплошные мнимости, прошедшее, что ничего этого уже нет…
Был у меня на днях В. Корнилов, принес письмо и стихи. Вот у этого сокола есть будущее, он живет не мифами, а реальностью.
29/VIII. Вживаюсь в одиночество, в одиночное заключение, теряя счет дням.
По-видимому, им – а сколько оно длится я уже не помню? – одиночеством почти круглосуточным я кажется более или менее привела в порядок сердце.
Немного работаю над дневником 38–39 г., немного почитываю для «Антологии детской поэзии», много лежу, много слушаю музыку. Конечно, аритмия не прошла, но слегка угомонилась.
После Фридочкиных похорон я один раз выходила в Сберкассу, один раз на такси ездила к Гнединым. Это всё.
Где-то деревья, где-то люди, работа, любовь.
Все прошло. И Фрида не позвонит, не окликнет меня, не ответит мне.
Скоро начну перечитывать ее письма. Она в письмах не очень выражена – меньше, чем Туся, например. Более всего в отношениях к людям и с людьми, а затем в Дневнике и в Блокнотах, которыми я горжусь, потому что по слову моему и с моей помощью она их осуществила, создала. (Блокноты). Она любила меня и безмерно мне верила.
Сказала недавно:
– Вы для меня роковой человек, человек судьбы. Многие мне были ближе, а вы вошли в мою жизнь и перевернули ее (слова мои в 42-м в Ташкенте).
Скоро, скоро месяц со дня ее смерти…
1/IX 65. Кончился, кончился роковой август.
В Переделкино я опять не поехала. Опять были сильные перебои, бессонная ночь, аритмия возобновилась с новой силой. Опять доктор и лежание.
Когда же я увижу деда?
Третьего дня вечером были у меня Саша и Изя[233]233
Изя – Исаак Абрамович Вигдоров, брат Ф. А. Вигдоровой, Саша – ее дочь, Александра Александровна Раскина (р. 1948), лингвист.
[Закрыть].
Саша перешла в другой возраст. Грустна, серьезна. Ничего детского. Они привезли мне мои письма к Фридочке, мои рукописи, документы по делу Иосифа.
Саша спросила:
– Л. К., как вы думаете, что означает мамина фраза: детские дневнички – вам?
(Это мне сказала Фридочка, при Изе, накануне операции, в больнице: «если со мной что – детские дневнички вам»).
Эта фраза имеет, разумеется, только один ясный и точный смысл. Но я ответила:
– Мама знала, как я люблю эти Дневники – считаю их лучшим ее произведением… Вероятно она хотела, чтобы я была их шефом, их опекуном, что ли…
Затем я объяснила Саше и Изе, почему я так настаивала (вызвав к себе на днях Раису Ефимовну Облонскую) на скорейшей разборке архива.
Сильное впечатление: мои письма к Фриде.
Я хотела уничтожить их и половину уже спроворила в мусоропровод. А потом – зачиталась. Там множество фактов из моей и Фридиной жизни, которые я начисто забыла. (Я забыла свою жизнь…) И я сохранила их.
В папке множество документов для книги.
Радость: Фину приняли в Университет. И даже – колдовством Западова, вероятно – в какую-то интересную, не газетную, группу. С изучением шведского языка – что очень на руку, ибо Оскар Адольфович знает шведский и может ей помочь.
Сегодня начинается ее новая жизнь. Если бы ей повезло в товарищах и учителях! Если бы она приобрела дисциплину труда, вкус к работе.
А кругом дурные вести: в Ленинграде аресты молодежи. Ищут какой-то «Колокол», рукопись Гинзбург[234]234
Т. е. рукопись Евгении Семеновны Гинзбург «Крутой маршрут».
[Закрыть], пленки с песенками Галича… И доклад Агамбекова (экономический)[235]235
С 1965 г. в Самиздате распространялась запись лекции советского экономиста Абела Гезовича Аганбегяна (р. 1932) «О советской экономике». Впервые опубликована: А. Г. Аганбегян. О советской экономике // СССР: внутренние противоречия / Под. ред. В. Чалидзе. Вып. 6. N. Y.: Chalidze Publications, 1982, с. 169–174. – Примеч. М. А. Фролова.
[Закрыть].
Как глупо! Ведь прекратить переписывание уже нельзя. Не разумнее ли было бы напечатать?
18 октября 65. Читаю и сортирую Фридины письма. Почему-то нету 59, 61 и 62 г. г. Наверное были засунуты куда-то не туда, и я не нашла их.
В 57 г. строки: «Если я умру, свои детские дневники я оставляю Вам, ладно. Не Норушке[236]236
Нора Галь (Элеонора Яковлевна Гальперина, 1912–1991), переводчик, друг Ф. А. Вигдоровой.
[Закрыть], а Вам. Она никогда не сможет отнестись к ним, как к чему-то стороннему, а Вы, хоть и любите всех нас, сможете».
Письмо от 26 июля 57. Письмо о платьице, шутливое. И вдруг: «Теперь о деле. Если я умру…»
Тогда она была цветущей, молодой.
То же завещание она повторили мне в больнице, в январе 65, накануне операции. Его слышал Ис. Абр. Меня о нем спросила Саша – после смерти Фриды.
21/X 65. Комарово. Сегодня, не выдержав тревоги, позвонила в Москву Копелевым. Как я и боялась, они до сих пор не были у деда в Барвихе, до сих пор не получили и не выслали характеристики! Они попробовали действовать через Геннадия Матвеивича и Клару – а на воду опираться нельзя… Как я знала всё наперед, уезжая… Уже неделю грызет меня эта галиматья (Чуть только Иосифа [Бродского] выпустили – все кругом почему-то размагнитились: и Копелевы, и Гнедины, и, я чувствую, Эткинд[237]237
Ефим Григорьевич Эткинд (1918–1999), филолог, историк литературы, переводчик, теоретик перевода.
[Закрыть]). Но я еще не исполнила обета, данного над Фридиным гробом: выпрямить эту судьбу.
Раиса Давыдовна обещала, что завтра поедет в Барвиху и, послав справку, даст мне телеграмму.
Работаю. Сделала первоначальный набросок – плохой, вялый, пустой, бедный… Завтра начну наполнять.
Гуляю мало. Из людей кругом мила и интересна одна Л. Я. Гинзбург. Очень мила Л. А. Будогоская, но от бедности и болезни она как-то совсем одичала. Склероз уродует ее. И нищета. И что-то еще – не знаю что. Она живет без книг, без стихов, без большого искусства. Она слушает только природу и ту музыку, которая играет в ней самой. В ней есть что-то темное и дикое. Может быть таким и должен быть художник?
11/XI 65. Опять Комарово. Утром 5/ XI, когда я стояла голая перед умывальником, т. е. в 9 утра, стук в дверь – намазанное лицо подавальщицы: – Вас вызывает Москва.
В халате и платке, полуголая, бегу по двору в столовую. По пути: дед заболел? Люша? Радость (их могло быть две…)
Люшин бодрый голос. – как ты себя чувствуешь?.. И я хорошо… Я перевела тебе по почте твою пенсию… Ее принесли раньше времени… Знаешь, у нас несчастье: умер Коля…
– Какой Коля? (!!!)
– Наш Коля… И дед, и я, и Марина просим тебя не приезжать…
Я выехала через час, позвонив Шуре, чтоб через Союз попыталась, вопреки праздникам, достать билет. Меня сопровождал в Ленинград до такси только что явившийся в Комарово Дар![238]238
Давид Яковлевич Дар (1910–1980), журналист, писатель.
[Закрыть] До станции – Будогоская и Б. Я. Т., приехавший ко мне с моей рукописью, хотя я и просила без звонка не ездить.
К Шуре. Все удалось: и билет на дневной поезд, и такси на вокзал.
В поезде (добавочном перед праздником) холод, трое детей возле, хлопающая возле и дующая морозом дверь. Мальчишка вешается на ручку, тянет пальцы в щель – вот-вот прищемит.
На вокзале неожиданно Люша. Я не давала ей знать, но она как-то узнала.
Очень нежна и заботлива.
С машиной Женя[239]239
Евгений Борисович Чуковский (1937–1997), племянник Л. К.
[Закрыть].
Накануне утром ездила с Кл. Изр. и Митей к деду в Барвиху – сообщить.
Звоню Марине – голос возбужденный. Коля в морге на вскрытии. Похороны утром 6-го.
Утром – Люшина энергия: ленты, венки, цветы, звонки, распоряжения. Она покупает все для поминок, гоняет мальчишек на машине, но в основном они дежурят при матери. Она не плачет, но беспрерывно говорит и мечется.
Коля скончался 4/XI, днем, после обеда. Лег отдохнуть на часок, ожидая машинистку. Были какие-то тихие гости и малыши. Марина охраняла его сон. Когда пришла машинистка, Марина к нему вошла. Он лежал мертвый.
Врачи отказались выдать справку. 5-го весь день Тата хлопотала о разрешении похорон без вскрытия. Не позволили.
Дня за три – по повестке о диспансеризации – он был в Поликлинике. Все анализы, рентген и кардиограмма благополучны. Заключение врача: Состояние хорошее, жалоб нет.
Вскрытие показало разрыв аорты от очень легкого спазма. Аорта вся изъязвлена, аорта и мышца – тряпочки. «Сердца у него уже собственно не было – сказал анатом. – Жить он не мог»… Мозг же свеж и здоров.
На сердце он никогда не жаловался. Любил жару, юг, жару в комнате; так любил, что даже уходя гулять в Переделкине, не разрешал открывать форточку в накуренной комнате. Выкуривал пачку папирос в день… Бывали легкие мозговые спазмы. Узнав о его внезапной смерти, я подумала: инсульт.
И вот – похороны.
Опять – похороны. В Союзе. Опять.
Но это вовсе не опять. Все другое – и внутри и снаружи.
Внутри – ни слезы. Колю я для себя потеряла давно, еще где-то в детстве; тщетно пыталась иногда пробиться к нему, найти его для себя, в юности, в молодости, еще не понимая глубины рубежей.
В последние годы, московские, его совсем не стало для меня. Он был чужд всем людям, мыслям, страхам, которых я люблю. Он не терпел СЯ, не любил и не знал Тусю, умудрился не любить Фриду. Тягот переделкинского дома не нес («моя хата с краю» говорил дед), у меня не бывал. Мы встречались только на даче; я с равнодушным интересом слушала его умные застольные беседы.
С Мариной я была связана дольше, хотя всегда физически страдала от шумности, скороговорки и душевной плоскости. И вот – дивная музыка (играет Юдина) просторный зал в Союзе, много народу, цветы, венки, и я стою у гроба позади нее, Мити, Гули, Таты[240]240
Митя, Гуля, Тата – дети Н. К. Чуковского.
[Закрыть], рядом с Люшей, Инайкой, Машей[241]241
Инайка – Инна Петровна Бабенышева, Маша – внучка Н. К. Чуковского.
[Закрыть].
– Помни, что это только спек-так-ль – говорит мне Марина крупным шепотом.
Она не плачет. Загорелая, красивая, моложавая.
Речи.
Суркова нельзя слушать – вспоминается Ираклий. Каждая интонация пошлость. Обращаясь к Коле, он один раз назвал его «Николай Константинович».
С. С. Смирнов – не помню уже.
Атаров. Умно, талантливо, тонко, точно. О Колиных знаниях – исторических, географических. Это правда – богатые были знания. О его любви к стихам, к литературе, о трудолюбии. Это все правда, хотя только в юности мы любили те же стихи, а в последние годы он любил ненавистного мне Мартынова… О его переводах. (Иногда – хорошие). О его книгах (не люблю, хотя «Балтийское Небо» лучше других). О воспоминаниях (это лучше и имеет цену; он не художник, он литератор).
О его интеллигентности. О том, что он был настоящий русский интеллигент. (Сейчас начальство уже дало знак уважать интеллигенцию и Атаров этим воспользовался).
Верно ли это?
В смысле познаний, в смысле тонкости – да. На фоне Кожевникова, Кочетова, Бубеннова, конечно – да.
На самом деле – нет. Потому что русский интеллигент это не только ум общества («интеллигенция должна думать; перестав думать – она перестает быть интеллигенцией» сказал Атаров), но и совесть общества.
А Коля на это не тянул.
Он хотел карьеры, поездок за границу, членства в Правлении, денег. Он боялся.
Дело Пастернака – Коля выступил за исключение… Дело Оксмана – Коля исключал с ражем… Пленум ЦК по разгрому литературы весной 63 г. – Коля по радио восхваляет решения…
После Атарова – Левик[242]242
Вильгельм Вениаминович Левик (1906/1907–1982), поэт-переводчик.
[Закрыть].
Бестолково, но сердечно.
– Таких похорон, таких слов никогда не было, – шепчет мне Марина.
И я не смеюсь. И серьезно отвечаю «правда».
– Ты читала заметку Мартынова в «Лит. Газете»? – шепчет Марина. – Так никто никогда ни о ком не писал. Правда?
И я отвечаю: Правда.
Она уже не думает, что это спектакль. Впрочем и Атаров, и Левик, и С. С. Смирнов огорчены в самом деле, и многие тоже. Они горюют, лгут, а Мартынов написал нечто трафаретное и заурядное. Хорошо, что она этого не понимает – видно не знала никогда настоящего дружества, настоящего горя друзей… Ее утешает и этот суррогат. Пусть.
Панихида кончена.
Подходят люди. Тенишевцы: Леля Арнштам, Сима Дрейден. Потом: Барто, Михалков, Кассиль. Эти наверное пришли, чтобы почтить деда.
Конечно, Толстая.
Меня почему-то целует Михалков… Гадко.
(«Мне стало очень гадко», – сказала бы Фрида).
Прощаемся. Я целую холодный лоб.
Идем к машинам.
Ивич. Ваня.
Меня посадили в машину к Геннадию Матвеевичу, я жду наших. А они все садятся в автобус. Я выскакиваю, ищу Лелю, Ивича, кого-нибудь, но нахожу только Ваню. Еду с ним.
