Текст книги "Плед. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Лиа Снежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 17. Расширение дела

Утренний мороз заставил избу поскрипывать. Бревенчатые стены, остывая с углов, издавали глухие, натужные звуки. Но внутри, у самой печи, было по-прежнему хорошо и сухо. Дубовые остатки верстака прогорели, оставив после себя гору серого пепла, в которой всё ещё прятался плотный, ровный жар. На столе в глиняной крынке томилась свежая ячневая каша. Её густой, зерновой запах смешивался с ароматом новой синей саржи – мама Василиса, накинув на плечи старый платок, уже вовсю резала ткань костяными ножницами, сверяясь со старым отцовским деревянным аршином.

Я опустилась на лавку рядом с Улей. Моё семнадцатилетнее тело Ксении потихоньку привыкало к нагрузкам. Лопнувшие на ладонях мозоли подсохли, затянулись молодой кожей, а суставы больше не выкручивало от каждого движения.

– Ксюш, смородиновый лист в чай заварить? – тихонько спросила Уля, подвигая ко мне деревянную миску с кашей.

– Завари, ушастик, – я ласково потрепала её по голове. – И собирайся. Поедим – и во двор. Работы сегодня много.

Взрослый разум Анны внутри меня работал как часы. Две недели, что дал нам староста Еремей, больше не пугали. Мы закрыли долг. Но оставаться просто сытыми сиротами в глухой деревне было нельзя. Зима только начиналась. Впереди были самые лютые февральские метели, когда волки подходят к самым плетням, а припасы в закромах тают. Нам нужна была подушка безопасности – и продовольственная, и денежная.

Поев, мы с Улей накинули свитки и вышли на крыльцо. Мелкий снег прекратился. Деревню сковало чистым, звенящим холодом. Небо над Глуховкой стояло высокое, прозрачно-синее, а из дымоходов струился ровный, вертикальный дым.

Я дошла до сарая отца. Верстак теперь стоял сиротливо, лишившись своей главной верхней дубовой доски и трёх ящиков. Но под его основанием, в густой соломе, я приметила плоскую корзину, в которой покойный Митрий хранил обрезки тонких липовых и берёзовых реек. Они были сухими, легкими и гладкими – отец обстругивал их для починки тележных спиц и внутренних бортов.

– Уля, вытаскивай рейки на свет, – скомандовала я.

Сама я взяла отцовскую ручную пилу-ножовку. Металл заржавел на конце, но зубья были разведены на совесть. Я примерила рейку по лавке. Метр на метр – это большой плед, на него уходит уйма времени. А вот сорок сантиметров – идеальный размер для сидушки.

Вжик. Вжик. Вжик, – весело запела пила в моих руках. Сухая липа поддавалась легко, сыпля на снег ароматные, желтоватые опилки.

Я пилила споро, отмеряя каждый кусок на глаз, но с точностью советского складского работника. Через час у моих ног лежало шестнадцать ровных, одинаковых брусочков. Из них можно было собрать ровно четыре маленькие рамы.

Сбивать их тяжелыми гвоздями, как большую сосновую плаху, я не стала. Липовые рейки были тонкими, от толстого гвоздя они могли просто лопнуть вдоль волокон. И тут я вспомнила, как в своём прежнем мире видела старинные рамки для ульев. Я взяла отцовский нож, аккуратно вырезала на концах каждого брусочка пазы – «вполдерева», чтобы они плотно входили друг в друга.

Уля заворожённо смотрела, как из четырех палочек получается аккуратный, легкий деревянный квадрат.

– Ксюша, они как игрушечные! – Уля захлопала в ладоши. – А гвоздики куда?

– А вот гвоздики мы сейчас бить будем. Только маленькие, – я достала из отцовского ящика жестянку с мелкими сапожными гвоздями. Их отец использовал, когда подбивал кожаную упряжь.

Мы занесли заготовки в избу. У печи было тепло. Я садилась на табурет, клала раму на колени и аккуратно, маленьким молоточком вбивала гвоздики по периметру. Расстояние делала меньше – не два сантиметра, а всего один. Для маленькой сидушки нужна была более густая, плотная вязка, чтобы помпоны получились крохотными, как пушистые бусины.

К полудню на столе выстроились четыре новеньких, чистых лума. Они пахли сухим деревом и липовым медом.

В этот момент в избу без стука, робко приоткрыв дверь, заглянула вдова Аксинья. Она куталась в старый, линялый платок, из-под которого виднелся её покрасневший от мороза нос. В руках она прижимала к груди тугой холщовый узелок.

– Ксюша… Василиса… Здравствуйте, – тихо, озираясь на мешки с мукой, проговорила вдова. – Я вот… Ксюш, ты вчера сказывала, шерсть принести можно? У меня тут… от весеннего барашка. Чистая, сухая, я её летом в речке мыла, да только не чесала еще. Возьмешь в работу? Девочкам моим хоть на полушалки какие…

Я поднялась с табурета, отложив молоток.

– Проходи, Аксинья, садись к печи. Узелок давай сюда, посмотрим.

Я развязала холст. Шерсть внутри действительно была неплохой – мягкой, длинной и почти чистой.

– Шерсть хорошая, – заключила я. – Уговор помнишь? Две охапки твои – одна моя за работу, из второй тебе вещь сделаю. Но учить ремеслу не стану. Коли согласна – оставляй узел. Да вот еще что…

Я подошла к мешку с ржаной мукой и зачерпнула деревянной чашей полную горку.

– Шерсть твоя нечесаная. Забирай её назад, вычеши до блеска, чтобы ни одной соринки не осталось, и скрути вот такие жгуты ровницы. Сделаешь хорошо – получишь эту чашу муки сверху.

Аксинья уставилась на муку, словно на сокровище.

– Согласна! Всё сделаю! К вечеру принесу!

Она схватила чашу и свой узелок, поклонилась и поспешно ушла.

Мама Василиса покачала головой.

– Ну и ушлая ты стала, Ксюха… Баб деревенских за муку работать заставила. Они ж теперь тебе всю шерсть в волости перечешут.

– Пусть чешут, мама, – ответила я, привязывая первую нить к новому станку. – Им еда, нам сырье и свободное время. К вечеру Аксинья принесет готовую ровницу. И мы начнем ткать теплые сидушки для ямщиков. Скоро на тракте начнется настоящий торг.

Глава 18. Ночной дым и крестьянская злость

Зависть в глухой деревне – штука страшная, ползучая. Она не бросается в глаза сразу, а копится по углам, шепчется по чужим избам, зреет, как нарыв. Пока Аксинья и ещё две молодые солдатки, у которых мужья пропали на государевой службе, споро катали для меня ровницу за чашки ржаной муки, остальная Глуховка исходила желчью.

Особенно свирепствовала кума Марфа. Её муж, лесоруб Силантий, за неделю каторжного труда на общинной делянке приносил домой меньше, чем я выменивала на свои «пушистые тряпки». Несколько раз я замечала, как Марфа крутилась у нашего плетня, зыркая своими маленькими, заплывшими глазками на сарай, где в ларе хранилось наше главное сокровище – овечья шерсть.

На десятый день нашей новой жизни мороз к ночи прижал так, что бревна избы трещали, как ружейные выстрелы. Я долго не могла уснуть. Моё девичье тело Ксении устало после дневной вязки двух липовых сидушек, но взрослый разум Анны ворочался внутри, предчувствуя недоброе. Шестьдесят шесть лет жизни научили меня доверять своей интуиции: если вокруг тебя слишком тихо шипят – жди беды.

Около полуночи, когда мама Василиса и Уля уже глубоко спали под тяжелым отцовским тулупом, в окно нашей избы потянуло странным, сладковатым запахом. Это был не ровный дубовый дух нашей печи. Пахло прелой, горящей соломой и старой овчиной.

Я резко села на лежанке. Сердце заколотилось в груди.

– Сарай! – вспыхнуло в голове. – Ларь с шерстью!

Без лишних звуков я скользнула с постели. Обувать поршни времени не было, я сунула босые ноги в старые отцовские валенки, накинула свитку прямо на рубаху и, нащупав под подушкой тяжелый нож, бесшумно отодвинула засов.

Выскочив на крыльцо, я едва не задохнулась от возмущения и злости. Из-под щелястой двери сарая валил густой, сизый дым. Огня еще не было видно – прелая солома, которой был завален ларь, внутри только разгоралась, тлела, пожирая сухую овечью шерсть. Натуральный ланолиновый жир в волокнах вот-вот готов был вспыхнуть как порох. Если это случится – пламя в секунду слижет сухие сосновые стены сарая и перекинется на нашу избу.

Но главное было в другом. На свежей пороше у двери сарая четко отпечатались следы больших, неуклюжих мужских сапог. Вредитель не просто поджег – он только что ушел, решив, что дело сделано. Следы вели прямиком через поваленный плетень к соседнему огороду Силантия – мужа кумы Марфы.

Какая-то доля секунды ушла у меня на выбор: тушить или ловить.

«Если буду тушить одна – потеряю время, шерсть сгорит, и мы останемся нищими. Нужно поднять крик, но так, чтобы поджигатель сам себя выдал перед всей общиной».

Я набрала в легкие побольше воздуха и закричала на всю спящую деревню – громко, зычно, с той властной яростью, которой бабы на базарах останавливают воров:

– Пожар! Люди добрые, горим! Сарай полыхает! Пожар!

В ту же секунду я подхватила стоявшее у крыльца корыто, зачерпнула им чистый, глубокий сугроб и рванула в сарай. Распахнув дверь, я бросила снег прямо на тлеющий угол ларя, где уже занимался веселый, желтый огонек.

Сзади со скрипом открылась дверь избы – выскочила испуганная мама с лучиной, закричала Улька.

На мой крик из соседних изб начали выбегать мужики с ведрами и топорами. Деревня панически боялась огня – если загорится один дом, по цепочке выгорит вся волость.

Первым, на удивление, через поваленный плетень перелез сам Силантий – рослый, заросший бородой лесоруб в расхристанном зипуне. За его спиной, кутаясь в платок, семенила Марфа, на ходу причитая:

– Ой, батюшки! Горим! Блаженная-то Ксюшка избу спалила! Картины свои жгла, не иначе!

Мужики быстро закидали угли снегом, благо огонь не успел набрать силу в сыром углу. Сарай отстояли, ларь только обгорел сбоку, наполнив всё вокруг невыносимой вонью паленого волокна. Потеряли мы от силы две охапки шерсти.

Когда дым немного рассеялся, на нашем дворе у костра собралось человек десять соседей вместе со старостой Еремеем, который прибежал последним, недовольно застегивая тулуп. Все тяжело дышали, оглядывая черные доски.

– Ну что, Василиса, – угрюмо буркнул староста, глядя на мою маму. – Доигрались? Девка твоя по ночам лучины жжет, чуть всю деревню на тот свет не пустила. Надо бы у вас инструменты отцовские отобрать от греха подальше…

– Не у нас, Еремей Никитич, – звонко и отчетливо перебила я его, выходя вперед к костру. Я стояла в огромных отцовских валенках, с лицом, перемазанным сажей, но мой взгляд заставил старосту осечься. – Не изнутри горело. Сарай снаружи подожгли. Тлело со стороны огорода Силантия.

Толпа мужиков глухо загомонила.

Силантий аж бороду вперед выставил:

– Ты чего это, девка, мелешь? Окстись! Я первый бежал пожар тушить! Руки вон в саже!

– Первый бежал, потому что не спал, – я сделала шаг к лесорубу и ткнула пальцем вниз, прямо в снег у его ног. – А ну-ка, мужики, посмотрите на его сапоги. Видите, на правом мыске кожа задрана и подкова с тремя гвоздями на каблуке?

Два соседа наклонились с факелами к ногам Силантия, а потом перевели свет на тропинку у стены сарая. Там, на чистой пороше, остался идеальный, четкий отпечаток именно этой подковы с тремя гвоздями. Поджигатель так торопился, что даже не подумал замести следы.

– Твоя подкова, Силантий? – тихо, с ледяной угрозой спросила я. – Твой след от самого моего ларя до твоего крыльца идет. Что, зависть глаза застила? Баба твоя, Марфа, иссохла вся, глядя на нашу муку?

Лесоруб побледнел, его огромные кулаки задрожали, он затравленно оглянулся на мужиков. В деревне поджог считался самым позорным, страшным преступлением. За такое могли и самосуд устроить, и в уезд в кандалах отправить.

– Да я… да это не я! – закричал Силантий, оборачиваясь к жене. – Это Марфа мне плешь проела! «Иди, говорит, спали лавочку этой сумасшедшей, пускай как все по миру идет!» Ей-богу, мужики, она подговорила!

Марфа взвизгнула, попыталась закрыть лицо платком, но соседки-бабы уже переглядывались с глухой, недоброй яростью. Сегодня Марфа подожгла сиротский сарай, а завтра её зависть на их коровники перекинется?

Староста Еремей понял, куда дует ветер. Защищать Силантия перед всей общиной было опасно для его собственного места.

– Ладно… – хмуро вымолвил староста, глядя на притихшего лесоруба. – След четкий, против общины не попрешь. Силантий, завтра на сходе будешь перед миром ответ держать. Отработаешь Ксюшке сожженную шерсть – привезешь ей из леса три воза хороших, сухих березовых дров. А бабу твою… пускай община сама рассудит, как её наказать за такие мысли. Разойдись, мужики! Пожар кончился.

Народ стал медленно расходиться, бросая на Марфу и Силантия презрительные взгляды.

Я проводила их глазами, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество шестидесятишестилетней Анны. Хотели сжечь моё дело, а в итоге – сами принесут мне то, чего нам так не хватало для выпечки хлеба и тепла. Сухие березовые дрова едут к нам во двор бесплатно.

Я повернулась к маме и Уле, которые стояли на крыльце, обнявшись.

– Всё, мои хорошие, идите в дом. Опасность прошла. Завтра у нас будет много дров, и мы сможем запустить наши маленькие станки на полную силу.

Глава 19. Березовые возы и ямщицкий заказ

Утро следующего дня началось со скрипа тяжелых полозьев. Не успело зимнее солнце подняться над верхушками темного ельника, как к нашему плетню одна за другой подкатили три длинные дровни. На них высились огромные, аккуратно уложенные поленницы колотых березовых дров. Береза была сухой, звонкой, без гнили – Силантий, бледный и осунувшийся после утреннего деревенского схода, не посмел схалтурить. Под суровыми взглядами соседей он молча, увязая по колено в снегу, перетаскал всю эту гору к нашему крыльцу. На Марфу после суда община наложила позорный запрет: три недели не показываться на деревенской площади и не заговаривать с бабами у колодца.

Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и молча принимала работу. Мой взрослый разум Анны понимал – этот урок Глуховка запомнит надолго. Сироту Митрия теперь не просто жалели, её начали опасаться. А в наших краях уважение всегда идет рука об руку со страхом.

– Забирай, Ксюшка… Всё честно, три воза, как староста велел, – глухо буркнул Силантий, сгружая последнее тяжелое полено. Он не смотрел мне в глаза, поспешно развернул лошадь и уехал прочь.

Зато в избе теперь начался настоящий праздник. Березовые дрова горели совсем не так, как обломки старого забора. Они давали ровное, жаркое, золотистое пламя. Печь загудела, быстро прогревая толстые глиняные бока. По избе поплыл плотный, живой жар. Мама Василиса, повеселевшая и окончательно окрепшая, споро замесила в большой деже новое ржаное тесто – на этот раз на той самой ягодной закваске, что бродила у нас двое суток. К полудню из печи достали два огромных, пышных каравая с блестящей темной корочкой. Запах свежего хлеба заполнил избушку до самого потолка.

Уля сидела за столом, уплетая горячую горбушку, а я уже раскладывала перед собой четыре маленьких липовых станка.

Вдова Аксинья свое слово тоже сдержала. Накануне вечером она принесла узелок с идеально вычесанной, пушистой шерстью весеннего барашка. Колючек и сора внутри не было совсем, а сами жгуты-ровницы вышли ровными, плотными – баба усердно катала их по колену, как я ей показывала. За эту работу я честно отсыпала ей полную чашу муки, и теперь у меня было сырье на несколько дней вперед.

– Уля, за работу, – я пододвинула к сестренке первый липовый квадрат. – Я натягиваю основу, а ты помогай мотать узелки.

Маленькие станки сорок на сорок сантиметров оказались невероятно удобными. Натягивать на них шерсть было одно удовольствие – тонкие сапожные гвоздики стояли часто, через один сантиметр, удерживая пушистую ровницу намертво. Ткать маленькую сидушку было куда быстрее, чем огромный плед: пальцы мелькали между гвоздями, затягивая крохотные, плотные узелки. Уля уже наловчилась и своими тонкими пальчиками споро перевязывала пересечения нитей.

К вечеру, когда за окном завыла очередная метель, все четыре сидушки были сотканы и разрезаны. Они вышли удивительными. Маленькие, толстые, похожие на пышные, меховые подушечки из серого и бурого бараньего пуха. Из-за частой вязки помпоны сидели так плотно друг к другу, что полотно казалось цельным куском дорогого зверя. Стоило сесть на такую подушечку, как она тут же принимала форму тела и начинала греть, словно живая.

– Ксюша, они такие мягкие, как живые крольчата! – смеялась Уля, прижимая одну сидушку к щеке.

– Это не крольчата, ушастик. Это наш завтрашний торг, – я аккуратно уложила все четыре подушечки в чистый холщовый мешок.

На следующий день я снова отправилась на уездный тракт. Мороз стоял лютый, но три воза березовых дров дома грели маму и сестру, так что на душе у меня было спокойно. До постоялого двора Прохора я дошла быстро – лесная тропа после суда над Силантием была чистой, и волки больше не рисковали переходить мне дорогу.

Кабак встретил меня привычным шумом и теплом. Прохор Савельич, заметив меня на пороге, сразу расплылся в улыбке и поманил пальцем за стойку:

– О, Митриевна пришла! Ну здорово, зубастая. С чем пожаловала? Неужто еще одно солнце соткала? Так Фомин-то уехал, богатых купцов сегодня в зале почитай что и нет.

– Я не к купцам, Савельич, – я опустила мешок на стойку и достала одну пушистую серую сидушку. – Я к ямщикам твоим пришла. Посмотри вещь.

Прохор взял подушечку в руки, пожмякал её своими широкими пальцами, и его усы удивленно поползли вверх:

– Ишь ты… Маленькая какая. Мягкая, густая. И куда её?

– А туда, Савельич. Ямщик твой на козлах по одиннадцать часов в день сидит? Сидит. Задница у него на ледяной доске синеет от стужи? Синеет. А ну-ка, позови Степку-кучера, пусть примерит. Коли не понравится – я вещь заберу и слова больше не скажу.

Кабатчик ухмыльнулся и крикнул в глубину зала, где у печи грелись трое извозчиков в тяжелых армяках:

– Степка! А ну поди сюда, девка тебе сидушку царскую принесла!

Большой, чернобородый ямщик Степан нехотно подошел к стойке, недоверчиво разглядывая пушистый серый квадрат.

– Чего за тряпка? На кой она мне?

– Ты не гляди, Степа, ты сядь, – спокойно сказала я, пододвигая к нему жесткую деревянную табуретку и укладывая на нее помпонную подушечку. – Сядь прямо в своем армяке.

Мужик хмыкнул, пристроился на табурет и вдруг замер. Его заросшее лицо медленно вытянулось от удивления. Сидушка мгновенно промялась под его тяжелым весом, окутав теплом, словно под ним была не деревянная сижка, а жарко натопленная печь.

– Ож-жиг… – выдохнул Степан, поежившись. – Ну и ну… Мужики, а ну гляньте! Она ж греет сразу! Словно угли под штаны подложили, да только не жжет, а ласково так… Савельич, да я на такой подухе до самой столицы в один присест долечу и седалище не отморожу! Девка, сколько просишь? Половину полушки дам!

– Полушку себе оставь на табак, Степан, – я оперлась руками о стойку, глядя на него строго и деловито. – За такую работу – гривенник серебром. Или мешок овса для коней. Работа честная, ручная, спина на козлах болеть не будет.

Ямщики у печи вмиг зашумели, обступив Степана. Через десять минут торга у меня в кармане весело зазвенели три новеньких серебряных гривенника, а Прохор пообещал к вечеру выписать со своего амбара полмешка хорошего сухого овса – четвертую сидушку забрал молодой парень-почтарь, которому предстояло скакать в ночь по уездному тракту.

Я уже собиралась уходить, довольная первым быстрым доходом, как дверь кабака с грохотом распахнулась. В зал, поднимая клубы морозного пара, вошел человек в богатом суконном кафтане с серебряными пуговицами. В руках он держал тяжелую нагайку.

– Хозяин! Где тут Прохор? – зычно крикнул вошедший. – Приказ от управляющего графским имением барона фон Клота! Живо коней под карету и... где девка, что ковры из помпонов вяжет? Барон её к себе в усадьбу требует!

Весь кабак вмиг притих, а я медленно повернулась к вошедшему приказчику, чувствуя, как внутри снова включается холодный расчет взрослой Анны. Большой мир пришел за моим ремеслом.

Дорогие читатели! Наша история Ксении пишется с большим теплом, печным духом и упрямым сибирским характером. Книга выходит абсолютно бесплатно, и если вам нравится следить за судьбой героев, греться у нашей печки и вам хочется подкинуть Ксюшке «шерсти на новые пледы» – я буду безумно рада любой вашей награде или доброму комментарию! Это очень вдохновляет писать дальше. Спасибо, что вы со мной! Глава 20. Графский приказчик и визит в усадьбу

В кабаке Прохора Савельича повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как гудит пламя в изразцовой печи. Ямщики у стойки медленно отступили в стороны, пряча глаза. Графский приказчик стоял посреди зала, небрежно постукивая нагайкой по своему кожаному голенищу. Его суконный кафтан с серебряными пуговицами так и лоснился от сытости, а взгляд был надменным – человек, привыкший повелевать крепостными, не ждал отпора от сироты в дырявой свитке.

Я медленно опустила руку в карман, где приятно холодили кожу три заработанных ямщицких гривенника. Взрослый разум Анны внутри меня мгновенно зажал девичью панику Ксении мертвой хваткой. За свою прошлую жизнь в шестьдесят шесть лет я видела немало таких надменных проверяющих, мастеров и мелких начальников. Все они ломались, если не показывать им страха и говорить на языке их же выгоды.

– Я Ксения, – спокойно и громко ответила я, выходя из-за стойки. – Митрия-колесника дочь. Зачем я барону понадобилась? У нас в Глуховке барщины отродясь не было, мы люди вольные, общинные.

Приказчик удивленно приподнял бровь, разглядывая меня с ног до головы. То, что нищая девка не бухнулась ему в ноги, а стоит прямо и поминает вольность, явно выбивалось из его привычного порядка.

– Ишь ты, языком как чешет, – ухмыльнулся он, пряча нагайку за пояс. – Вольная, говоришь? Это до поры, девка. Барон фон Клот – управляющий всем графским имением, для него тут вся волость как ладонь. Ковры твои пушистые, что купец Фомин в город увез, дошли до ушей баронессы. Уж больно хвалился Фомин на тракте диковиной. Барыня теперь покою не знает, такой же ковер в свою зимнюю карету требует. Живо собирайся, кони у крыльца ждут. Поедешь в усадьбу, барон сам с тобой толковать будет.

Я повернулась к Прохору Савельичу. Кабатчик незаметно, одними глазами, кивнул мне: мол, езжай, Ксюха, с господами спорить – себе дороже, но зубы не прячь.

– Ладно, – согласилась я, завязывая холщовый мешок, где оставались две нераспроданные теплые сидушки. – Поеду. Только мешок мой на стойке у Прохора постоит, в усадьбу я его не повезу. Савельич, приглядишь?

– Пригляжу, Митриевна, пригляжу, – прогудел кабатчик в усы.

Мы вышли на крыльцо. У коновязи стояли легкие господские сани, запряженные парой холеных вороных коней. На козлах сидел кучер в тяжелом армяке. Приказчик бесцеремонно толкнул меня в спину:

– Садись вперед, в ноги к кучеру. Не барыня, доедешь.

Я промолчала, упрямо сжав губы. Устроилась на жестком передке саней, посильнее закутавшись в свой старый шерстяной платок. Лошади рванули с места так, что мелкая снежная крупа из-под копыт больно ударила по лицу. Сани вылетели на уездный тракт и с бешеной скоростью понеслись в сторону графской усадьбы.

Дорога заняла от силы полчаса. Вскоре за лесной полосой открылся широкий, расчищенный до самой земли въезд. За коваными воротами высился огромный, двухэтажный каменный дом с белыми колоннами и широким крыльцом. Кругом стояли чистые, крытые железом амбары, конюшни и людские избы. Настоящее господское гнездо, дышащее богатством и строгим, немецким порядком.

Приказчик высадил меня у заднего, служебного крыльца и повел по узким, пахнущим мылом и воском коридорам. Нас вывели в просторную, жарко натопленную контору управляющего. На стенах висели чертежи делянок, ружья и тяжелые дубовые полки с конторскими книгами. За большим столом, усыпанным бумагами с сургучными печатями, сидел сам барон фон Клот.

Это был высокий, сухой старик лет шестидесяти с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами и холодными, водянистыми глазами. На нём был строгий серый сюртук с золотыми петлицами. Он курил длинную трубку, мерно пуская под потолок сизый дым.

– Привел, барон Савельевич, – приказчик почтительно согнулся в три погибели, стаскивая шапку. – Вот та самая девка из Глуховки, Ксюшка. Что ковры помпонные ладит.

Барон медленно выпустил струю дыма, отложил трубку в фарфоровую подставку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом немецкого чиновника. В его глазах я была всего лишь деталью огромного механизма поместья.

– Так, – сухо, с легким иностранным акцентом произнес барон. – Ксения, дочь колесника Митрия. Мне доложили, что ты делаешь уникальные шерстяные пледы без швов. Моя супруга, баронесса, желает иметь такой плед для парадных выездов в карете. Но вещь должна быть непростая. Белый фон, по краям – черный графский герб с орлом. Срок – ровно неделя. К следующей субботе в имение приезжает важный гость из самой столицы, барыня должна сидеть на этом ковре.

Я слушала его, и мой внутренний шестидесятишестилетний разум Анны быстро выстраивал технический и коммерческий расчет. Выткать на луме герб с орлом, используя только узлы и помпоны – задача невероятно сложная, почти ювелирная. Нужно точно рассчитать количество слоев шерсти и шаг гвоздей, чтобы при разрезании рисунок не превратился в кривое грязное пятно. А срок в неделю для такого объема работы – это чистая каторга для моего слабого девичьего тела. Придется ткать день и ночь, вообще не смыкая глаз.

– Сделать можно, барон Савельевич, – спокойно ответила я, глядя ему прямо в лицо и не опуская головы. – Рисунок я угольком на доске прикину, орла выведу. Шерсть белая у меня кончилась, да и черной в ларе нет, только серая овчина осталась. Но главное не в этом. Какова будет господская плата за такой спешный и тяжелый труд? За неделю я руки в кровь собью, батюшкин нож затуплю.

Приказчик за моей спиной аж задохнулся от возмущения, а барон фон Клот медленно приподнял брови. Крепостные и общинные девки обычно умоляли о пощаде или благодарили за саму возможность услужить господам, а эта сирота в лохмотьях сразу завела торг о плате.

– Плата? – барон холодно усмехнулся, поворачивая в руках тяжелое гусиное перо. – Ты дерзка, Ксения. Но я люблю практичных людей. Если ковер будет готов к субботе, и герб выйдет четким – я дам тебе пять золотых целковых. И выпишу из графского амбара мешок белой пшеничной муки, окорок и пуд соли. Твоя семья забудет о нужде до самой весны. Но… – взгляд барона внезапно стал острым, как лезвие бритвы. – Если ты не успеешь к сроку, или герб выйдет кривым, и баронесса будет опозорена перед столичным гостем… Я прикажу старосте Еремею отобрать у вас избу за подрыв господского заказа, а тебя саму отправлю на графскую сукновальню, отрабатывать потраченное сырье. Там быстро спесь сбивают.

Барон ударил ладонью по столу, подвигая ко мне чистый лист бумаги.

– Сырье – белую и черную тонкую шерсть из графских овчарен – тебе привезут сегодня же к вечеру вместе с рисунком герба. Выбирай, девка. Пять золотых и сытая жизнь, или сукновальня и пустой двор. Что скажешь?

Внутри меня всё замерло. Пять золотых монет и мешок пшеничной муки – это было настоящее состояние, на которое можно было выкупить корову обратно и жить припеваючи. Но и ставка была смертельно опасной: барон не шутил, если я не справлюсь, он сотрет нашу семью в порошок. Взрослый, упрямый сибирский характер внутри меня поднял голову. Я один раз уже умерла от рака, мне больше ничего не страшно в этой жизни.

– Давайте рисунок герба, барон Савельевич, – твердо сказала я, шагнув к столу. – В следующую субботу ковер будет лежать на крыльце вашей усадьбы. Готовьте золото.