Текст книги "Плед. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Лиа Снежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Лиа Снежная
Плед. Книга 1

Глава 1. Дыхание без боли

Последнее, что я помнила из своей прошлой жизни – это въевшийся в подкорку запах хлорки, больничный подоконник с чахлым алоэ и мерный, раздражающий писк кардиомонитора. Рак съел мои лёгкие к шестидесяти шести годам. Каждый вдох давался с боем, будто я пыталась дышать жидким стеклом. В ту ноябрьскую ночь я закрыла глаза с единственной мыслью: «Господи, пусть это наконец закончится».

Кончилось.

Я резко распахнула глаза и судорожно, до предела втянула в себя воздух.

Мои лёгкие раскрылись легко, мощно, без привычного удушливого хрипа и боли. Воздух вокруг был пронзительно холодным, сырым, с густым запахом печного дыма, старой соломы и прелой овчины.

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в жесткую, колючую ткань. Рядом кто-то тихо, жалобно всхлипывал.

– Ксюша... Сестричка, ну очнись, пожалуйста, – раздался совсем близко тоненький детский голосок. – Водички попей. Я свежей принесла, с колодца. Там лёд плавает... Ксюшенька...

Я подняла руку, собираясь потереть глаза, и замерла. Это была не моя рука. Вместо узловатых, покрытых пигментными пятнами пальцев пожилой женщины я увидела тонкое, девичье запястье. Кожа была серой от недоедания, ногти обломаны, на ладонях – загрубевшие мозоли от тяжелой работы. Но это были руки молодой девушки!

Я резко села на жесткой лежанке. Голова сильно закружилась от голода, но тело послушалось – легко, гибко, без привычного старческого треска в суставах.

– Живая! – пискнул маленький голос.

Рядом со мной на коленях стояла девочка лет пяти. Прозрачная, худенькая, с огромными испуганными глазами на бледном личишке. На ней было надето какое-то немыслимое рубище, перешитое из огромного мужского кафтана, подпоясанное обрывком веревки. Ребёнок дрожал от холода, прижимая к груди щербатую глиняную кружку с водой.

В моей голове с шумом, словно лавина, пронеслись чужие воспоминания. Это тело принадлежало Ксении. Ей было всего семнадцать. Год назад от надсады на лесозаготовках умер наш отец. Месяц назад слегла мама. А три дня назад сама Ксения, промерзнув на речке во время стирки, свалилась в беспамятстве с тяжелой горячкой.

«Я в чужом теле. В глуши. Магии нет. Денег нет. Есть голодный ребёнок», – четко, без паники зафиксировал мой взрослый разум. 66 лет жизни научили меня главному: если ты дышишь и не чувствуешь боли – ты уже выиграла главный приз. С остальным можно разобраться.

– Живая я, Уля. Живая, маленькая, – хрипло сказала я. Голос прозвучал чуждо, высоко, но в нём звенела уверенность взрослой женщины.

Я взяла кружку из рук сестрёнки. Пальцы обожгло ледяной водой. Сделав несколько жадных глотков, я огляделась.

Изба была страшной. Покосившиеся углы, закопчённые бревна, сквозь паклю в пазах гулял морозный сквозняк. Настоящая, первобытная нищета, где бедность означает скорую смерть от голода или холода.

С большой бревенчатой печи раздался тяжелый, натужный кашель. Кашляли долго, со свистом в груди. Я вздрогнула – слишком хорошо знала этот звук. Так звучит угасание.

– Ксюша?.. – раздался сверху слабый, надтреснутый голос. – Доченька... Очнулась? Слава Богу... А я уж думала, обеих вас сиротами оставлю...

Я подошла к печи. На старом матрасе, набитом соломой, лежала женщина. Лицо – желтое, обтянутое кожей, губы сухие, в глазах – смертная тоска и вина. Это была моя новая мама, Василиса. Ей не было и сорока, но выглядела она как измученная старуха.

Я протянула руку и коснулась её лба. Горячий, как уголь. За занавеской печи стояла миска – там плавали две сморщенные, размером с грецкий орех, гнилые картофелины. И всё. Наши запасы еды на пороге зимы.

– Мама, лежи. Не разговаривай, силы береги, – я поправила на ней лоскутное одеяло, из которого во все стороны лезла серая грязная вата. – Я сейчас. Я что-нибудь придумаю.

– Чего тут думать, дочка... – тихо прохрипела Василиса, закрывая глаза. – Корову угнали за долги... Зерна нет. Староста вчера приходил. Говорил, Ульяну в город надо отдавать, в услужение к купцу. Там хоть кормить будут... А меня на погост... Не сдюжим мы, Ксюша. Зима на носу.

Уля, услышав про город и купца, тихонько заскулила и вцепилась в подол моей юбки.

Внутри моей шестидесятишестилетней души закипела глухая, упрямая злость. Отдать пятилетнего ребёнка в кабалу? Сложить лапки и ждать смерти на соломе? Ну уж нет. Я сама умирала в больничной палате, зная, что ничего нельзя изменить. Но здесь моё новое тело было здоровым. Руки и ноги двигались.

– Никого мы отдавать не будем, – отрезала я, погладив Улю по растрепанным волосам. – Слышишь, Улька? Не бойся. Я с тобой.

Я обула старые, стоптанные поршни – кожаную обувь, похожую на лапти, накинула на плечи дырявую серую свитку и вышла на крыльцо.

Воздух снаружи обжёг лицо. Деревня Глуховка полностью оправдывала своё название. Два десятка серых, вросших в землю изб вдоль грязной, скованной первыми заморозками дороги. Вокруг – глухая, темная стена хвойного леса. Небо висело низко, свинцовое, тяжелое. Скоро повалит снег.

Я дошла до старого сарая, который когда-то принадлежал отцу. Дверь держалась на одной кожаной петле. Внутри пахло сухой травой и заброшенностью. Я принялась осматривать углы. Отец Ксении был работящим мужиком, не мог он оставить семью совсем ни с чем.

В самом углу, под ворохом старой соломы, мои пальцы наткнулись на деревянный ларь. Я с трудностями откинула тяжелую крышку и замерла.

Там не было зерна. Там не было муки. Весь огромный ящик доверху был забит грязной, свалявшейся, нечесаной овечьей шерстью. Серые, бурые, белые клочья. Отец состриг её перед тем, как скотину забрали за долги. Продать не успел. В таком виде – с репьями и грязью – этот мусор никто бы не купил. На пряжу пустить тоже нельзя: прялку у нас отобрали.

Для любого местного жителя этот ларь был полн бесполезного хлама. Но для меня, которая последние десять лет прошлой жизни спасалась от одиночества рамным ткачеством, это выглядело как путевка в жизнь.

Я запустила руки в шерсть. Натуральная, жирная, очень плотная. Если её отмыть, вычесать... Прялка не нужна. Спицы не нужна. Ткацкий станок не нужен.

«Нужен квадрат, гвозди и топор», – пронеслось в моей голове.

Я выпрямилась. В моих девичьих глазах, минуту назад полных растерянности, загорелся холодный, расчетливый огонек взрослой женщины, которая точно знает, что делать.

Глава 2. Запах овчины и мозоли

Первым делом я вернулась в избу, таща в охапке огромный, тяжелый клок серой шерсти из отцовского ларя. Изба встретила меня сыростью и тишиной. Уля сидела на полу у остывающей печи, пытаясь согреть ладошки собственным дыханием. Заметив меня с ворохом грязных колтунов, она испуганно захлопала ресницами. – Ксюша, зачем тебе эта грязь? Мама говорит, её только выкинуть… она невкусная, – тихонько пролепетала сестрёнка.

– Мама сейчас болеет и многого не знает, – я ласково щелкнула её по курносому носу, аккуратно сваливая шерсть на чистую рогожку. – Из этой грязи, Улька, мы с тобой сделаем такое чудо, что даже у старосты челюсть отвиснет. Поможешь мне? Она же тёплая, чувствуешь?

Девчушка усердно закивала. Назначив её «главной по выковыриванию репьев», я принялась за дело. Шерсть была в ужасном состоянии: свалявшаяся, в навозных корках, густо пересыпанная сухой травой и колючками. Жизненный опыт подсказывал мне – мыть её в ледяной речке в моём нынешнем, едва оправившемся от лихорадки теле, было бы чистым самоубийством. Слягу с воспалением лёгких – и девчонки точно погибнут.

Я натаскала из колодца ведра три воды, растопила печь последними сухими поленьями и нагрела её в огромном чугуне. Мыла в доме не было, зато в углу стояла кадушка с древесной золой. Настоящий сиротский щелок! Я залила золу кипятком, процедила и опустила туда первую порцию шерсти. Овечий жир – ланолин – поддался неохотно, пуская по избе густой, специфический запах хлева.

Три дня! Ровно три дня у нас ушло только на то, чтобы перемыть этот ларь. Пальцы у меня пошли трещинами, кожа шелушилась от золы, а ногти я обломала под корень. Мы с Улей раскладывали чистые, влажные клочья на печи, на лавках, на подоконниках. Изба превратилась в одно большое шерстяное облако. Когда сырье высохло, оно стало бело-серым, пружинящим и удивительно мягким.

Но прялки-то в доме не было! Её староста зафиксировал в счёт долга ещё летом вместе с коровой. Да если бы и была – прясть я толком не умела, в моём прошлом мире нитки покупали в магазинах.

«Ну и ладно, обойдемся без ниток», – упрямо подумала я.

Для техники лума – рамного ткачества – классическая тонкая нить и не нужна. Нужен толстый жгут. Я садилась на лавку, брала в руки пушистый кусок вычесанной шерсти и начинала аккуратно вытягивать из него длинную пасму – толстую, в палец толщиной ленту. Ладони у Ксении были шершавыми, и шерсть цеплялась за кожу, путалась. Тогда я вспомнила старый бабушкин секрет: слегка смачивала ладони обычной водой, зажимала шерстяную ленту между ладонями и с силой катала её по колену. Шерстинки сцеплялись между собой, превращаясь в плотную, пушистую ровницу. Работа шла медленно. К концу дня у меня на колене горел синяк, а руки ломило так, будто я вагоны разгружала. Семнадцатилетнее тело Ксении, истощённое голодом, плакало от усталости, но мой волевой разум упрямо гнал его вперед.

На четвертый день я поняла: нужна рама. Без орудия труда всё это – просто куча ниток.

В сарае отца я приметила четыре толстые, широкие сосновые плахи – остатки от ремонта забора. Притащив их во двор, я взяла отцовский топор. Обух показался мне неподъёмным. Тяжело дыша, я принялась обтесывать края досок, чтобы подогнать их друг к другу. Тук. Тук. Тук, – глухо разносилось по заснеженному двору.

Из-за низкого плетня показалась круглая, заплывшая жиром физиономия соседки, бабы Марфы. Она куталась в плотный платок и с откровенным подозрением разглядывала мои мучения.

– Ишь ты, Ксюшка! Оклемалась, девка? – крикнула она, сплюнув под ноги. – А чего это ты топором махаешь? Уж не гроб ли матери ладишь? Так Василиса-то еще дышит вроде.

Внутри меня поднялась волна чисто женской, взрослой злости. Но вступать в перепалку я не стала – силы дороже.

– Не гроб, тетка Марфа, – спокойно, даже с улыбкой ответила я, не прерывая работы. – Раму для картины делаю. Красиво жить не запретишь.

Марфа вытаращила глаза, перекрестилась и забормотала: – Точно блаженная… Горячка последние мозги выжгла. Картины у неё в голодную зиму! Тьфу!

Она ушла, торопясь разнести сплетню. Мне это было только на руку – пускай считают сумасшедшей, меньше будут лезть.

К полудню, сбив ладони в кровь, я связала доски веревками в идеальный квадрат метр на метр. Настоящая, тяжелая рамная основа. Затем я вернулась в избу, вытащила из верстака коробку с ржавыми гвоздями и начала вбивать их по всему периметру рамы. Ровно на расстоянии двух сантиметров друг от друга. Потребовалось около двух сотен гвоздей. Пальцы дрожали, молоток то и дело соскакивал, разбивая мне суставы, но к вечеру рама была готова. Она выглядела жутковато – деревянный квадрат, утыканный острыми ржавыми зубами. Но для меня это был самый прекрасный ткацкий станок в мире.

Я занесла раму в дом. Уля завороженно наблюдала, как я привязываю первую толстую шерстяную ленту к угловому гвоздю.

– Ксюша, а что это будет? – шепотом спросила она.

– Это будет наше спасение, ушастик.

Я потянула шерстяную нить от верхнего гвоздя к нижнему. Потом обратно. Вверх – вниз. Вдоль всей рамы натянулись ровные серые струны. Затем я пустила нить по горизонтали, переплетая её с вертикальными. Получилась густая сетка. Но это был только первый слой. Чтобы плед получился пышным, нужно было натянуть еще как минимум десять слоев по диагоналям и осям.

Мама на печи то засыпала, то просыпалась от тяжелого бреда. На мгновение открыв глаза, она увидела меня, сидящую на полу перед огромным деревянным крестом из ниток.

– Доченька… Ксюша… Что ж ты делаешь-то… – тихо прошептала она, и по её желтой щеке покатилась слеза. – Совсем умом тронулась… Прости меня, грешную, не уберегла…

– Мама, спи. Всё хорошо, – мягко ответила я, завязывая очередной прочный узел на пересечении нитей.

Теперь началась самая нудная и тяжелая часть работы. Каждое – абсолютно каждое! – пересечение нитей на этой огромной сетке нужно было связать намертво отдельной короткой ниточкой. Тысячи узлов. Огромный, монотонный труд, который занял у меня всю ночь. Спина затекла так, что казалось, её залили бетоном. Глаза слезились от тусклого света лучины. Уля уже давно спала, свернувшись калачиком под дырявым тулупом, а я всё сидела, перебирая пальцами серую шерсть и затягивая узлы. Если пропустить хоть один – плед развалится при первой же стирке.

Под утро работа была закончена. Вся рама была затянута толстым, тяжелым слоем переплетенных нитей.

Я взяла старый, тупой отцовский нож, наточила его о плоский камень у порога и подошла к станку. Момент истины. Я аккуратно, стараясь не дышать, начала разрезать верхние слои шерсти между узлами, оставляя нетронутыми только самые нижние две нити основы.

Один взмах ножа. Второй. Третий.

Шерстяные жгуты под лезвием начали рассыпаться, освобождаясь от натяжения. Серые нити мгновенно распушались, закручиваясь в круглые, мягкие, пушистые помпоны. Прямо на глазах уродливая сетка превращалась в невероятное, воздушное и сказочно теплое облако.

Когда я срезала плед с последних гвоздей, он тяжело упал мне на руки. Без единого шва. Мягкий, как мех молодого ягненка, толстый и дышащий живым, густым теплом.

Я подошла к печи и осторожно накрыла этим чудом дрожащую маму. Василиса вздрогнула, пошевелилась под непривычной теплой тяжестью, а потом её лицо вдруг разгладилось. Тепло, которое задерживали тысячи пушистых помпонов, мгновенно окутало её измученное тело. Она глубоко вздохнула и впервые за последние недели уснула спокойно – без хрипа, без кашля и без боли.

Я устало опустилась на лавку, глядя на свои окровавленные, искусанные шерстью пальцы. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было придумать, как превратить это тепло в еду.

Но додумать я не успела. Утреннюю тишину нарушил грубый, бесцеремонный стук в дверь. Будто били ногой…

Глава 3. Зубы сироты

Дверь содрогнулась от второго удара. С потолка на земляной пол посыпалась сухая гнилая пакля. Уля мертвой хваткой вцепилась в мою юбку, её маленькое тело колотило от ужаса.

«Спокойно, Аня, – мысленно приказала я себе, осознанно называя себя прежним именем. – Ты в своей жизни и не таких начальников на место ставила. Всякие председатели, наглые чиновники и жэковские хамы ломались, если говорить с ними правильно. А это всего лишь деревенский староста».

Я мягко отцепила от себя пальчики сестры. – Уля, марш под лежанку. Сиди тихо, как мышка. Что бы ни случилось – не высовывайся.

Девчушка послушно юркнула в темноту под настил. Я поправила плед на крепко спящей маме, глубоко вдохнула, расправила плечи и пошла открывать.

На пороге стоял Еремей – высокий, плотный мужик лет пятидесяти в богатом тулупе из добротной овчины и меховой шапке. Лицо красное с мороза, усы в инее, а взгляд надменный, хозяйский. За его спиной маячил его племянник, долговязый и придурковатый Гришка, с засаленной веревкой в руках. Пришли, значит, как за вещью.

– Что ж ты, девка, заставляешь хозяина на морозе ждать? – рявкнул Еремей, пытаясь бесцеремонно протиснуться в избу.

Я не отступила ни на шаг. Наоборот, встала прямо в дверном проеме, упершись руками в косяки. Моё новое 17-летнее тело было мелким и худым, но взгляд 66-летней женщины, повидавшей виды, заставил старосту на секунду запнуться.

– Здравствуйте, Еремей Никитич, – сказала я спокойно, ровно, без капли девичьего страха. Голос не дрожал. – В дом не приглашаю, у нас матушка тяжело больна, нечего заразу разносить. Чего хотели?

Еремей от такой дерзости даже усами дернул. На дворе канун зимы, сироты голодают, должны в ногах валяться и выть от горя, а эта стоит, как скала.

– Ты мне тут зубы не заговаривай, Ксюшка! – прикрикнул он, но уже чуть тише, косясь на избы соседей. – Год прошел, как отец твой преставился. Долг за ним – два мешка отборного жита и полмешка ячменя. Отдавать нечем, я знаю. Корову вашу я еще летом забрал, да она тощая была, долг не перекрыла. Василиса, чай, помирать собралась. Так что уговор помнишь? Девку малую, Ульку, забираю в город. Оформлю в услужение к купцу Фомину. Он мне за неё как раз твой долг простит, еще и сверху накинет. Гришка, вяжи девку!

Племянник двинулся было вперед, но я сделала шаг навстречу и посмотрела ему прямо в глаза – холодно и жестко. Парень попятился.

– Стоять, – тихо, но так, что Гришка замер, произнесла я. Затем повернулась к старосте. – Значит так, Еремей Никитич. Давайте считать. По закону.

Староста опешил. – По какому такому закону? Я тут закон!

– Закон у нас один – княжеский. Мой отец брал зерно? Брал. Под какой процент? Под честное слово? Записей в волостной книге нет, я проверяла отцовские бумаги. Вы корову угнали? Угнали. Живая дойная корова стоит в три раза больше, чем два мешка зерна, даже в голодный год. Это раз.

Еремей багровел на глазах. Он привык, что деревенские бабы только плачут и причитают, а тут малолетка выдает экономический расклад.

– Ах ты, дрянь… – прошипел он.

– Второе, – перебила я его, повысив голос так, чтобы слышно было на улице. А там уже притормозили пара прохожих мужиков. – Продажа малолетних детей в рабство или вечную кабалу без согласия опекуна – это уголовное преступление. Мать моя жива. Я – совершеннолетняя по местным меркам, мне семнадцать. Если вы сейчас силой уведете пятилетнего ребенка, я пешком пойду в уездный город. Дойду, Еремей Никитич. И подам жалобу судье на самоуправство и кражу детей. Думаете, купец Фомин станет вас от суда отмазывать? Да он первый открестится от такого «поставщика живого товара». Оно вам надо? Из-за двух мешков ржавого жита под суд идти и теплое место старосты терять?

Наступила тишина. Было слышно только, как вороны каркают на заснеженных березах. Староста хватал ртом воздух, как вытащенный из проруби карась. Жизненный опыт подсказывал мне: наглого агрессора нужно ошарашить терминами, которых он не знает, и показать, что его личная выгода под угрозой.

– Да кто ж тебе поверит, нищенке… – неуверенно буркнул староста, но запал его иссяк. Он понял, что девка не шутит. Перед ним стояла не испуганная Ксюшка, а юридически подкованный танк.

– Поверят, – отрезала я. – Потому что терять мне нечего. А вам есть что терять.

В этот момент из-за моей спины послышался шорох. Я испугалась, что Уля вылезла, но это была не она. С печи, кутаясь в мой новый, огромный помпонный плед, медленно слезала мама. Её лицо всё еще было бледным, но глаза горели осмысленно. Невиданное одеяло, пушистое, состоящее из сотен серых меховых шариков, шлейфом тянулось за ней, дыша теплом.

Еремей и Гришка уставились на маму. Точнее, на то, во что она была укутана.

– Василиса?.. – вырвалось у старосты. – Ты ж при смерти была… А это… это что на тебе? Соболя? Куньи шкуры? Откуда?!

Мама, придерживая плед у груди, посмотрела на старосту с тихим достоинством. Тепло пледа согрело её лёгкие, и она ответила без кашля, твердо: – Дочь моя, Ксения, соткала. Своими руками. Так что иди, Еремей, добром. Долг мы тебе вернем. К зиме вернем, до копейки. А девчонок моих не тронь.

Староста не мог оторвать взгляда от пледа. Как человек практичный и зажиточный, он сразу понял: вещь уникальная. Такой ни у кого нет – ни у купцов в городе, ни у барыни в поместье. Мягкая, как пух, богатая на вид, теплая.

Его маленькие глазки хитро сузились. Он понял, откуда ветер дует.

– К зиме, говоришь? – Еремей перевел взгляд на меня, в его глазах появилось новое, куда более опасное выражение – купеческая жадность. – Ладно, Ксюшка. Язык у тебя подвешен, признаю. Судами меня пугать не надо, сами с усами. Даю вам срок – две недели. Если через две недели не отдадите долг серебром или… вот такими вещами, – он ткнул пальцем в плед, – заберу и Ульку, и избу вашу на дрова пущу. Гришка, пошли!

Они развернулись и пошли прочь по грязи. Гришка обиженно прятал веревку в карман.

Я закрыла дверь на засов и только тогда позволила себе слабо опустить плечи. Ноги подкашивались от голода и напряжения.

– Ксюша… – тихо позвала мама, опускаясь на лавку. – Откуда в тебе это? И что это за чудо ты сотворила?

Из-под лежанки с писком выскочила Уля и с плачем обняла мои колени. Я обняла сестру, посмотрела на маму и улыбнулась. – Это, матушка, наше ремесло. Теперь у нас есть две недели, чтобы одеть в эти пледы половину уезда. Нам нужно много шерсти.