Текст книги "Плед. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Лиа Снежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4. Похлёбка из лебеды

Тяжелый деревянный засов со скрипом встал на место. Я прижалась лбом к прохладному, шершавому дереву двери, пытаясь унять дрожь. Внутри моей новой, семнадцатилетней груди бешено, испуганно колотилось девичье сердце. Мой взрослый разум оставался холоден, но истощённое тело Ксении отчаянно паниковало после пережитого страха.

Я повернулась от двери. Мама Василиса так и стояла у лавки, тяжело опираясь на неё рукой и кутаясь в серый помпонный плед. Её дыхание было частым, но, слава Богу, без хрипа – живое тепло от овчины крепко держало её силы. Уля стояла рядом, намертво вцепившись пальчиками в мамину юбку и испуганно переводя взгляд с меня на запертую дверь.

– Ксюша… доченька, – голос мамы всё ещё сипел. – Что же это ты старосте наговорила? Откуда в твоей голове слова такие взялись – «суд», «опекун», «жалоба»? Наш покойный батюшка сроду в город к начальству не ходил, обиды терпел… А ты стоишь перед Еремеем, как барыня какая, и не кланяешься.

Я подошла ближе, бережно подхватила маму под руку и помогла ей снова лечь на печь, повыше подоткнув края нашего пушистого одеяла. Уля хвостиком двинулась за нами.

– Так я же, матушка, когда прошлым летом с отцом в город на ярмарку ездила, у ратуши глашатая слушала, – мягко улыбнулась я, стараясь, чтобы мой взгляд оставался по-девичьи бесхитростным. – Он законы княжеские с листа читал, для общего сведения. Вот в памяти и отложилось. А староста наш – трус. Он только над сиротами да вдовами горазд измываться. А как законом пахнуло – сразу хвост прижал. Ты лежи, мама, согревайся. Тебе сейчас остывать никак нельзя.

Василиса покачала головой, бережно поглаживая ладонью мягкие шерстяные шарики на пледе:

– Вещь-то какая… Господи. Будто облако пуховое, тёплое. Словно банькой хорошей грудь обдало, дышать легче стало. Дай Бог тебе здоровья, дочка. Две недели у нас теперь есть… А дальше что делать станем?

В животе у меня в этот момент так громко и раскатисто заурчало, что Уля, стоявшая рядом, прыснула в кулачок. Желудок буквально сводило от пустоты. Вопрос мамы «что делать дальше» был правильным, но сначала нужно было банально не умереть с голоду прямо сегодня.

Я повернулась к старому деревянному столу. На нём в щербатой глиняной миске сиротливо лежали две сморщенные, полусгнившие картофелины. Больше в доме не было ни крошки. Ни горсти муки на дне сусека, ни крупинки крупы, ни капли постного масла. На одной колодезной воде две недели не продержишься, а мне позарез нужны силы, чтобы работать дальше.

– Ксюш… я кушать хочу, – тихонько прошептала Уля, подёргав меня за край юбки. – Животик болит.

У меня внутри всё сжалось от жалости. Смотреть, как от голода тает пятилетний ребёнок – это было невыносимо.

Я подошла к столу, взяла эти несчастные картофелины. Они были мягкими, покрытыми склизким налётом. Если их просто бросить в воду и сварить, как обычно делали местные, выйдет синеватая водянистая жижа, от которой толку чуть – только желудок зря дразнить.

«Так, Аня, вспоминай, – приказала я себе, обращаясь к своему внутреннему опыту. – Ты в девяностые годы из ничего умудрялась обеды варить, и никто голодным не ходил. Что у нас есть в этой избе?»

Я принялась внимательно осматривать углы и полки. В углу у печи стоял пустой, закопчённый чугунок. На подоконнике в сухом пучке желтела трава лебеды – Ксения успела собрать её в конце августа. В сенях, на гвоздике, я помнила, висел подсохший пучок дикого лука-резанца. Местные его за еду не считали, так, сорняк лесной, но для хорошей похлёбки это же сокровище!

Я быстро накинула свитку и выскочила в холодные сени. Нащупала в темноте сухие, жесткие стрелки лука, сорвала их. Возвращаясь, заглянула в отцовский верстак – там в самом углу, под куском старой кожи, лежал маленький, серый осколок каменной соли, бережно завернутый в чистую тряпицу. Отец хранил его на самый крайний случай.

Вернувшись к печи, я принялась за готовку. Старым отцовским ножом аккуратно, стараясь не потерять ни миллиметра полезной мякоти, я срезала с картошки всю гниль. Осталось два крохотных, чистых белых кусочка размером чуть больше грецкого ореха. Я покрошила их мелко-мелко, буквально в труху. Сухую лебеду растёрла между ладонями прямо в чугунок. Туда же покрошила дикий лук.

Залив всё это двумя кружками колодезной воды, я с трудом отодвинула тяжелую железную заслонку печи. Угли там ещё тлели, дыша густым жаром. Я водрузила чугунок в самый центр.

Через полчаса по избе пополз такой аромат, что у нас с Улей закружилась голова. Обычная лебеда и дикий лук в горячей воде дали густой, сытный запах, похожий на грибной. Картошка, порезанная мелко, полностью разварилась, превратив воду в густую, плотную похлёбку. В самый последний момент я ножом соскребла туда несколько крупинок соли с отцовского камня.

– Ой, как пахнет! Как супчик у тёти Марфы! – Уля закружилась вокруг стола, заглядывая мне в руки.

Я достала чугунок прихватом, разлила горячее варево по двум деревянным мискам. Маме налила побольше, прямо в кружку, чтобы ей удобно было пить горячим на печи. Мама приподнялась, приняла кружку слабыми руками и сделала первый глоток. Её лицо удивленно разгладилось.

– Ешьте, мои хорошие. Осторожно, только не обожгитесь, – я усадила сестрёнку за стол и дала ей большую ложку.

Сама я выскребла со дна чугунка буквально три ложки этой густой юшки. Горячая жидкость приятно обожгла пищевод, упала в изголодавшийся желудок, и по телу сразу разлилась блаженная, сытая слабость. Кажется, обманули голод на сегодня. Жить можно.

Пока Уля старательно, со скрипом вылизывала ложкой дно своей миски, я села у окна и уставилась на пустую сосновую раму с торчащими гвоздями. Первую атаку старосты мы отбили. Животы успокоили. Но завтра наступит новый день. Чтобы соткать второй плед, мне снова нужно сырьё. В отцовском ларе шерсти осталось ещё много, но она вся забита грязью и навозом. Чтобы её отмыть и высушить у печи, уйдёт ещё дня три. А у нас времени в обрез.

И тут мой взрослый, практичный разум подсказал решение. Староста ведь не просто так загляделся на мамин плед. У него в глазах, помимо злости, загорелась купеческая, хозяйская жадность. Значит, вещь выглядит дорого и необычно.

«Если вещь имеет цену, её нужно показать тому, кто может заплатить за неё прямо сейчас, не дожидаясь окончания двух недель», – подумала я.

В уездный город мне пешком не дойти – замёрзну по дороге. Но завтра суббота. В субботу в нашу Глуховку всегда приезжает старьевщик и мелкий торговец – дядька Тихон на своей старой телеге, запряжённой хромой кобылой. Он меняет деревенским бабам соль, мыло, керосин и спички на шкуры, топленое масло или старое тряпьё. К нему сходятся со всей деревни.

Я обернулась и посмотрела на маму. Подкрепившись горячей похлёбкой, она снова крепко и мирно заснула, укутанная в пушистое серое облако.

«Придётся мне этот первый плед у неё завтра на пару часов забрать, – решила я. – Пойду к телеге Тихона. Посмотрим, какую цену дадут за моё хобби на местном рынке».

Глава 5. Телега дядьки Тихона

Субботнее утро встретило нас глухим, серым рассветом. За маленьким, мутным оконцем избы кружилась редкая, ленивая крупа первого настоящего снега. Воздух в доме за ночь остыл, и у меня изо рта шёл густой пар.

Я тихонько, стараясь не скрипеть досками пола, встала с лежанки. Тело Ксении после вчерашней похлёбки и короткого сна чувствовало себя чуть бодрее, но внутри всё равно сидела тянущая, голодная пустота. Уля спала, свернувшись плотным калачиком и поджав коленки к подбородку. Мама Василиса лежала на печи неподвижно. Я испуганно замерла, вглядываясь в её фигуру, но через секунду облегчённо выдохнула – мамино плечо мерно поднималось и опускалось.

Из-под края помпонного пледа виднелось её лицо: бледное, но без той серой предсмертной тени, что пугала меня вчера. Живое тепло овчины берегло её всю ночь.

«Прости, мамушка, мне нужно одолжить твоё одеяло», – мысленно извинилась я.

Осторожно, буквально по миллиметру, я потянула за край пушистого серого полотна. Василиса во сне тихонько вздохнула, повернулась на бок, но не проснулась. Вместо пледа я аккуратно укрыла её старым отцовским тулупом.

Он был тяжёлым и жёстким, но печь ещё держала остатки вечернего жара, так что мама не должна была замёрзнуть за пару часов.

Я свернула плед. Он оказался на удивление объёмным, но лёгким, словно охапка сухого сена. Чтобы не привлекать лишнего внимания по дороге, я замотала его в старую, чистую мешковину и перевязала обрывком бечёвки.

Напоследок я подошла к лежанке сестры, поправила на ней лоскутное одеяльце и шепнула:

– Я скоро, Улька. Принесу хлеба.

Обув поршни и накинув свою единственную серую свитку, я вышла на крыльцо. Морозный воздух тут же укусил за щёки и пробрался под тонкую ткань одежды. Деревня только просыпалась. Кое-где над крышами уже вились тонкие струйки сизого дыма – бабы растапливали печи. Под ногами хрустела подмёрзшая, схваченная ледком грязь.

Я шла к центру деревни, где у старого деревянного амбара обычно останавливались все проезжие люди. Руки, держащие тяжёлый свёрток, быстро начали неметь от холода, но я упрямо прижимала шерстяное облако к груди.

Дядька Тихон уже был там. Его старая, видавшая виды телега стояла возле амбарной стены. Хромая каурая кобыла уныло жевала сухую солому из подвешенного к оглоблям мешка. Сам Тихон – приземистый, бородатый мужик в потёртом армяке и огромных рукавицах – уже суетился на телеге, расставляя деревянные ящики с товаром.

Пахло от его повозки сказочно для здешних мест: дёгтем, дешёвым мылом, солёной рыбой и махоркой.

Вокруг телеги уже топтались три деревенские бабы, среди которых я с досадой узнала нашу вчерашнюю гостью – куму Марфу. Они шумно спорили, прицениваясь к серой крупной соли.

– Здорово, дядька Тихон, – громко сказала я, подходя ближе и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и деловито.

Торговец обернулся, сощурил маленькие хитрые глазки на Ксению, а потом перевёл взгляд на огромный свёрток в моих руках.

– А, Ксюшка, сирота... Пришла-таки? Слыхал я, слыхал, что у вас в избе творится. Еремей сказывал, умом ты тронулась после лихорадки-то. И чего это ты притащила? Тряпьё отцовское?

Так мне старое барахло без надобности, у самого полная телега.

Бабы у телеги дружно обернулись. Кума Марфа тут же подбоченилась, ехидно улыбаясь:

– Да уж куда там, Тихон! Она вчера весь день во дворе топором махала, раму какую-то ржавыми гвоздями утыкала. Сказала – картину ладит!

Мы в Глуховке-то теперь богато живём, картины посреди зимы покупаем!

По толпе прошёл смешок.

Я не удостоила Марфу даже взглядом.

В моём прошлом мире такие базарные кумушки пытались пролезть без очереди в поликлинике или устраивали скандалы в автобусах. Лучшее средство против них – полное, ледяное презрение.

Я подошла вплотную к борту телеги, положила свой свёрток на свободный край доски и не торопясь, узел за узлом, развязала бечёвку.

– Я принесла вещь, дядька Тихон, – спокойно произнесла я. – Такой вещи ты ни в уезде, ни в самом городе ни у одного купца не найдёшь. Посмотри сначала, а потом про ум мой судить будешь.

Я резко откинула края грубой мешковины.

Серый помпонный плед, освободившись от пут, мягко вспушился, расправляясь на досках телеги. Сотни круглых пушистых шерстяных шариков задрожали от лёгкого морозного ветра.

Смешки вокруг телеги мгновенно утихли.

Тихон замер с мешочком соли в руке.

Его купеческий взгляд в секунду изменился – исчезла ленивая насмешливость, а вместо неё появилось острое, хищное внимание человека, который всю жизнь выискивает выгоду.

Он осторожно коснулся помпонов.

Его ладонь буквально утонула в мягком, густом шерстяном пуху.

– Это... это что за мех такой? – сипло спросил торговец.

– Это не мех, дядька Тихон. Это обычная овечья шерсть. Из того самого ларя, что у нас в сарае стоит. Только отмытая, вычесанная и сотканная особым способом.

Тихон долго молчал.

– Ладно, Ксюшка. Вещь ладная. Дам тебе за неё полмешка ржаной муки, круг топлёного сала и две пачки свечей.

Я спокойно потянула плед обратно к себе.

– За такую цену, дядька Тихон, ты себе у Марфы старый половик купи. Этот плед стоит три мешка пшеничной муки, мешок крупы, три фунта соли и два отреза хорошего холста.

Тихон аж крякнул от удивления.

Купеческая жадность боролась в нём со страхом упустить огромную выгоду.

Глава 6. Купеческий расчет

Дядька Тихон долго молчал, шумно сопя в густую, заросшую бороду. Он то смотрел на мой сверток, то переводил взгляд на притихших деревенских баб, которые ловили каждое наше слово. Для него это был не просто торг. Если он сейчас уступит малолетней нищенке при всех, его авторитет среди местных баб рухнет, и они тоже начнут цену ломить за свое масло да холсты. Но и упустить такую диковину его купеческая душонка не могла.

– Ты, Ксюшка, никак с ума сошла, – наконец выцедил он через зубы, злобно щурясь. – Три мешка пшеничной муки! Да ты знаешь, сколько та мука в городе по зиме стоит? Пшеничная – она для господ, а не для сиротского брюха! За такие припасы я в соседней волости целую телку взять могу!

– Ну так и поезжай в соседнюю волость за телкой, дядька Тихон, – я спокойно, не торопясь, завязала первый узел на мешковине, аккуратно пряча серые пушистые помпоны от падающего снега. – Только телка твоя за зиму половину стога сожрет, а весной еще неизвестно, выживет ли. А этот плед кормить не надо. Он уже сейчас готов на лавке у богатого человека лежать. Ему цена в городе – три золотых рубля, никак не меньше. А я с тебя золота не прошу. Мне детей кормить надо.

Я затянула второй узел и уверенно закинула тяжелый сверток на плечо. Развернулась, собираясь уходить. Наглого перекупщика нужно ломать его же оружием – демонстрацией того, что ты в нём не нуждаешься. Мой шестьдесят шестилетний жизненный опыт четко говорил: если он сейчас не окликнет меня до того, как я сделаю пять шагов, значит, действительно не сговоримся.

Один шаг. Под поршнем хрустнул тонкий лед.

Второй шаг. Бабы за спиной зашептались, кума Марфа что-то ехидно зашипела.

Третий шаг.

– Ладно! Стой ты, девка упрямая! – злобно гаркнул с телеги Тихон, аж притопнув тяжелым сапогом по доскам. – Стой, говорят тебе! Тьфу ты, чистая ведьма, всю душу вымотала…

Я остановилась, но оборачиваться не спешила. Повернула голову вполоборота, выжидая.

– Пшеничной муки у меня столько в телеге нет, – уже тише, угрюмо проворчал торговец, косясь на притихших баб. – Два мешка ржаной дам. Но хорошей, сухой, без костра. Мешок крупы ячневой – ладно, забирай, как раз один остался. Соли фунт дам, больше не проси, самому в уезде менять надо. А вместо холста… – он залез в глубину телеги, поворошил рогожу и вытащил плотный рулон темной, грубой, но очень прочной синей саржи. – Вот, отрез господской ткани. На одну рубаху тебе и на сарафан малой хватит. Больше ничего не добавлю, хоть пешком в город иди!

Я мысленно улыбнулась. Два мешка ржаной муки и мешок крупы – это сытая зима для мамы и Ульки. Хлеб из ржаной муки даже сытнее, а синяя саржа – куда лучше обычного серого холста, девчонки хоть на людей похожи будут.

Я повернулась, подошла обратно к телеге и сгрузила сверток на борт.

– Ладно, дядька Тихон. Давай свои припасы. По старой памяти об отце моем соглашусь на твой уговор. Только чур – муку и крупу сам до моей избы на телеге довезешь. У меня силенок не хватит такие мешки на себе тащить.

– Ишь, барыня какая выискалась! – сплюнул в снег Тихон, но сверток с пледом ухватил быстро, словно боялся, что я передумаю. Он тут же спрятал его под тяжелую рогожу в самый низ своего сундука. – Подержи кобылу, мужики, я сиротам припасы до двора докину.

Бабы вокруг телеги стояли, словно громом пораженные. Кума Марфа аж позеленела от зависти, шумно хватая ртом воздух. За какую-то «грязную шерсть» и «деревянный квадрат» Ксюшка только что выторговала столько еды, сколько Марфин муж за два месяца на лесозаготовках не зарабатывал.

– Ксюшка… – тихонько подошла ко мне одна из баб, молодая вдова Аксинья. Она испуганно оглянулась на Марфу и шепотом, с затаённой надеждой спросила: – А скажи, девка… неужто правда сама сотворила? Из простой овчины? Может, покажешь, как? У меня ведь тоже девки голые-босые зиму встречают...

Внутри меня на секунду шевельнулась прежняя жалость, но мой шестидесятишестилетний разум тут же жёстко осадил её.

«Стоп, Аня, – приказала я себе. – Какая ещё учёба? Ты едва от старосты откупилась. Это ремесло – твой единственный щит. Если сейчас покажешь технологию одной, завтра вся деревня набьет гвоздей в доски, и твои пледы станут стоить три копейки в базарный день. Хочешь Ульку по миру пустить?»

Я посмотрела на Аксинью – холодно, спокойно, без капли прежней девичьей мягкости.

– Сама сотворила, Аксинья, – ровно ответила я. – Да только отцовский это секрет, он перед смертью мне его на душу положил и строго-настрого запретил чужим руки к ремеслу прикладывать. У каждого свой крест. Хочешь девчонок одеть – неси мне шерсть. Две охапки принесёшь – из одной я тебе одеяло сделаю, а вторую себе за работу возьму. По-другому не бывать.

Аксинья отпрянула, поджав губы, но в глазах её вместо обиды появилось уважение. В деревне понимали силу и зубы. Сироту, которая прячет своё добро, уважают больше, чем ту, что всё раздаёт да плачет.

Тихон тем временем уже укладывал на мою тележку тяжелые, холщовые мешки. От них густо и сладко пахло зерном и настоящей, сытой жизнью.

Впервые за всё время в этом мире у меня отлегло от сердца. Сегодня Уля будет есть настоящий, тёплый хлеб. И теперь у меня было сырьё, чтобы работать дальше, не открывая дверей посторонним.

Глава 7. Пустая дровяная куча

Я шла позади телеги дядьки Тихона, стараясь не отставать. Хромая кобыла лениво тащила повозку, деревянные колёса тяжело резали подмёрзшую деревенскую грязь, припорошенную свежим снегом. На телеге лежали мои мешки: два с тяжёлой ржаной мукой и один поменьше – с ячневой крупой. Сверху Тихон бросил плотный свёрток синей саржи и фунт соли.

Когда телега поравнялась с нашим покосившимся плетнем, Тихон прикрикнул на кобылу. Лошадь послушно замерла, шумно выдыхая густой пар.

– Приехали, Ксюшка, – буркнул торговец, слезая с повозки. – Принимай добро. Давай, помогай, а то у меня спину ломит на холоде-то стоять.

Я открыла калитку, и мы вдвоём принялись перетаскивать припасы. Первым Тихон подхватил мешок с мукой. Он весил не меньше двух пудов. Я попыталась подставить плечо, но мои тонкие девичьи руки Ксении дрогнули под такой тяжестью. Наш перекупщик только хмыкнул, взвалил мешок себе на спину и тяжело зашагал к крыльцу.

Я подхватила свёрток с тканью и фунт соли, прижала их к груди и засеменила следом. За пару ходок мы перенесли всё. Мешки встали в углу избы. Тихон вытер рукавом вспотевший лоб, оглядел нашу нищую обстановку, бросил короткий взгляд на печь, где под тулупом неподвижно и крепко спала измученная болезнью мама, и повернулся ко мне.

– Ну, девка, уговор исполнен, – купеческий голос его стал сухим и деловитым. – Смотри мне, если этот твой плед в городе господам не приглянется, я назад вернусь. Из-под земли тебя достану.

– Приглянется, дядька Тихон, не сомневайся, – спокойно ответила я, стоя у мешков. – Приезжай через месяц, коли живы будем.

Торговец ничего не ответил. Он вышел из избы и плотно прикрыл за собой дверь. Через минуту снаружи послышался скрип колёс.

Как только засов на двери защёлкнулся, из-под стола с тихим писком выскочила Уля. Всё это время она сидела там, затаив дыхание. Девчушка подбежала к холщовым мешкам, присела на корточки и осторожно, словно это были живые существа, коснулась пальчиком грубой ткани.

– Ксюша… это всё нам? – её огромные глаза светились неверующим восторгом. – Это настоящая мука? Мы теперь хлебушек печь будем?

– Хлебушек, Уленька, настоящий, тёплый хлеб, – я опустилась рядом с ней на колени, развязала тугую бечёвку на первом мешке и запустила руку внутрь. Пальцы утонули в прохладной, чуть сероватой ржаной муке. Настоящая сытная рожь.

Но радоваться было рано. Я перевела взгляд на печь. Мама Василиса спала так глубоко и тяжело, что даже не пошевелилась, когда Тихон таскал мешки. Лихорадка отступила благодаря теплу пледа, но слабость осталась – её организм сейчас просто выключался, чтобы накопить силы. Она ничего не видела и не знала о нашей сделке.

А в избе тем временем стремительно остывал воздух. Я подошла к печному углу и похолодела внутри. Последние сухие поленья я сожгла ещё вчера, когда грела воду для мытья шерсти и варила похлёбку из лебеды. В дровнике у стены дома осталась только труха и пара гнилых, сырых березовых обрубков, которые не загорятся, даже если поджечь их лучиной.

«Так, Аня, стоп, – приказала я себе, чувствуя, как подступает паника Ксении. – Еда есть, но сырой мукой ребенка не накормишь. Нам нужны дрова. Печь топить нечем».

Идти просить у соседей после того, как я вчера отшила Марфу, а сегодня на глазах у всех выторговала мешки? Не дадут из зависти. Идти в лес с моим топором и слабыми руками семнадцатилетней девчонки? Я там и останусь, под первой же сосной.

Я оглядела избу в поисках того, что можно сжечь. Взгляд упал на отцовский верстак в углу. Старый, рассохшийся деревянный ящик для инструментов, половина лавок, которые шатались... Нет, это крайний случай. Сначала нужно проверить сарай.

– Уля, посиди с мамой. Если проснется – скажи, что я во дворе, – тихо шепнула я сестре.

Я снова накинула свитку и вышла на улицу. Мелкая крупа снега уже засыпала следы телеги Тихона. Я дошла до старого отцовского сарая, где стоял ларь с шерстью. На полу валялись старые обрезки досок, щепки, покрытые толстым слоем пыли и паутины. Я принялась лихорадочно собирать их в подол свитки. Каждая щепочка, каждый кусок старого забора – всё шло в ход. В углу обнаружились старые деревянные грабли без половины зубьев и сломанное топорище. Я без жалости швырнула их в общую кучу.

Вернувшись в избу, я вывалила эту скудную добычу у печи. Хватит, чтобы растопить один раз, но для выпечки настоящего хлеба этого тепла мало. Ржаной хлеб требует сильного, долгого жара.

«Значит, сегодня полноценный каравай не испечь, – рассудила я, включая опыт выживания. – Тесто на закваске из диких ягод должно бродить минимум сутки, а у нас нет времени греть избу весь день. Будем делать пресные ржаные лепешки на поду. Им большого жара не надо, они пропекутся быстро, даже на углях от старых щепок».

Я насыпала в миску три пригоршни ржаной муки, добавила щепотку соли, плеснула немного холодной колодезной воды. Никакого сахара, никаких ягод – просто вода, соль и мука. Замесила плотное, крутое тесто. Пальцы ломило от холода, но я упорно мяла серую массу, пока она не перестала липнуть к рукам. Разделила её на три толстые круглые лепешки, каждую приплюснула ладонью.

Теперь нужно было развести огонь. Я аккуратно сложила колодцем собранные в сарае щепки, сухие зубья от грабель и обломки досок. Подпалила лучиной. Сухое дерево схватилось быстро, весело затрещало, наполняя избушку первым робким теплом. Уля сразу пододвинулась ближе, протягивая ручки к открытому зевку печи.

Огонь прогорел быстро – слишком тонкими были щепки. Буквально через полчаса на поду печи остались только красные, шипящие угли. Я аккуратно раздвинула их кочергой в стороны, освобождая чистый горячий кирпич посередине. С помощью широкой деревянной лопатки я отправила наши три лепешки прямо на этот под и закрыла тяжелую заслонку.

– Ксюш, а они вкусные будут? – тихонько спросила Уля, сглатывая слюну от поползшего по избе запаха печеного ржаного теста.

– Будут, маленькая. Свежий хлеб всегда вкусный, даже если он простой.

Минут через двадцать я достала лепешки. Они вышли плотными, тяжелыми, с жесткой корочкой, сероватые внутри. Но это был настоящий, чистый хлеб.

Я отломила половину одной лепешки, подула на нее и дала Уле. Девчушка вцепилась зубами в горячую корку, зажмурившись от удовольствия. Сама я взяла вторую половинку. Хлеб был непривычно плотным, почти без мякиша, но для моего изголодавшегося тела он показался слаще любого пирожного из прошлой жизни. Мы съели по кусочку, запивая простой водой. Голод отступил, в желудке наконец появилось приятное тепло.

И в этот момент с печи послышался глубокий вздох. Тяжелый отцовский тулуп зашевелился. Мама Василиса медленно открыла глаза, обвела избу мутным после долгого сна взглядом и уловила незнакомый, сытный запах.

Она повернула голову и замерла, уставившись на угол избы, где у лавки высились три огромных, полных холщовых мешка, а рядом лежал яркий синий сверток новой ткани.

Мама испуганно приподнялась на локте, переводя дикий, непонимающий взгляд с мешков на меня и Улю, у которых в руках были остатки ржаных лепешек.

– Это… это что же такое? – её голос сорвался на хрип, лицо вытянулось от подступившего страха. – Ксюша… Уля… Откуда мешки? Кто приходил? Неужто староста всё-таки забрал избу за долги, а это его припасы?! Нас выгоняют на мороз?!

Мама испуганно прижала руку к груди, готовая вот-вот разрыдаться от ужаса. Она ведь заснула в полной нищете, зная, что в доме только две гнилые картофелины, а проснулась в избе, заваленной мукой. Ей казалось, что случилось самое страшное.

Мама Василиса тяжело дышала, вцепившись тонкими пальцами в жесткую овчину отцовского тулупа. Её глаза, расширенные от ужаса, метались от меня к мешкам в углу. На лбу выступил холодный пот. Для неё, измученной болезнью и мыслями о скорой смерти, такое внезапное богатство посреди пустой избы выглядело не благословением, а страшным знамением. В деревне просто так мешки с мукой не появляются. Либо староста пришёл забирать последнее, либо случилось что-то криминальное.

– Мама, тихо, тихо, – я поспешно отложила в сторону свою недоеденную лепёшку, вытерла руки о подол юбки и быстро подошла к печи. – Успокойся, родная. Никто нас не выгоняет. И староста тут близко не стоял. Это наше добро. Честно заработанное.

Я аккуратно взяла её за дрожащие, горячие ладони. Они были сухими, шершавыми, как старая бумага.

Василиса уставилась на меня, переводя дыхание. На её губах запеклась сухая корочка. – Наше?.. Ксюшка, да откуда же? Два мешка муки… Крупа… Ткань синяя, дорогая, господская… Откуда у нас такие деньги? Батюшка твой за всю жизнь столько разом в дом не приносил! Неужто… неужто украла где? Грех-то какой! Нас же под суд, дочка!

Она попыталась приподняться, но слабость тут же подкосила её, и мама со стоном откинулась назад на соломенный матрас. Уля, испугавшись маминого крика, робко подошла к печи и прижалась лицом к моим коленям, пряча в кулачке остаток своей ржаной лепёшки.

– Ну какой грех, мама? Посмотри на меня, – я заглянула ей прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю уверенность своего шестидесятишестилетнего опыта. – Я сегодня утром ходила к амбарам. К телеге дядьки Тихона-старьевщика. Помнишь, я тебе ночью одеяло соткала, пушистое, из помпонов?

Мама медленно моргнула, вспоминая свой тяжелый ночной бред. – Одеяло?.. Помню… Будто облако серое. Тёплое такое… А где оно? На мне сейчас отцов тулуп…

– Так я это одеяло Тихону и отнесла, – спокойно, размеренно объясняла я, поглаживая её по руке. – Он как увидел его, так у него глаза из орбит полезли. Пытался сначала за бесценок забрать, полмешка муки давал. Да только меня не проведёшь. Я цену вещи знаю. Торговалась с ним, пока он все эти три мешка на телегу не погрузил, да ещё и саржу синюю сверху на рубахи нам отдал. Сам сюда на повозке всё довёз и в избу затащил. Всё честно, мама. Обмен это. Наше ремесло нас и накормило.

Василиса слушала меня, приоткрыв рот. В её глазах дикий ужас медленно сменялся полным, абсолютным непониманием. Разум её деревенской жизни никак не вмещал мысль, что за кусок шерсти, пусть и необычно сделанный, городской перекупщик выложил столько припасов.

– За одеяло?.. – переспросила она шёпотом, словно пробовала это слово на вкус. – За серую овчину, что в ларе гнила?.. Три мешка?..

– Три мешка, матушка, – улыбнулась я, чувствуя, как Уля за моей спиной усердно закивала головой, подтверждая мои слова. – И это только начало. Тихон сказал, если в городе господам вещь приглянется, он через месяц вернётся, ещё просить будет. Так что ты лежи, поправляйся. Голод нам больше не грозит. Вот, на, попробуй.

Я повернулась, взяла со стола вторую, целую ржаную лепёшку, которая ещё сохраняла слабое печное тепло. Отломила от неё мягкий, плотный край и протянула маме.

Василиса несмело взяла серый кусочек. Поднесла к лицу, шумно вдохнула запах свежего печёного теста и, зажмурившись, откусила. На её измождённом лице появилось такое выражение, какое бывает у людей, спасшихся после страшного крушения. Она жевала медленно, со слезами на глазах, смакуя каждую крошку грубого, пресного ржаного хлеба.

– Хлебушек… – прошептала она, с трудом сглотнув. – Настоящий… Господи, слава Тебе. Не дала дочерям моим с голоду помереть…

Пока мама медленно доедала свой кусочек, я огляделась по сторонам. Радость от сытости понемногу угасала перед новой, куда более суровой проблемой. В избе становилось по-настоящему холодно. Пресные лепёшки мы испекли, но огонь из старых щепок и сломанных грабель прогорел окончательно. Из щелей между брёвнами уже откровенно тянуло ледяным сквозняком. На дворе подбирался полдень, снег на улице повалил сильнее, засыпая маленькое оконце.

Тело Ксении, хоть и получило первые калории, всё ещё оставалось слабым, и от наступающего холода у меня внутри начали цыпки по коже бегать. Без дров избушка остынет до основания к вечеру. А у меня на печи лежит едва оправившаяся от лихорадки женщина и пятилетний ребёнок. Мешки с мукой нас от голода спасли, но от стужи они не защитят.

Я подошла к окну. Стекло подёрнулось тонким белым узором изнутри.

«Надо что-то решать с дровами, причём сейчас, пока светло, – подумала я, сурово сжав губы. – Если печь остынет, мамин кашель вернётся с новой силой. Две недели у нас есть, но без тепла мы и трёх дней не протянем».

Я посмотрела на пустую сосновую раму с гвоздями, сиротливо стоявшую у стены. Сырьё в сарае было, но чтобы запустить работу над вторым пледом, мне нужно сначала выжить в этой ледяной коробке.