Текст книги "Плед. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Лиа Снежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 8. Стужа и старый верстак

Холод забирался под свитку незаметно, но верно. Сырой, тяжелый воздух пах близким снегопадом. Я постояла у окна, наблюдая, как крупные хлопья окончательно залепляют нижние углы оконного переплета. За печью жалобно и тонко свистел сквозняк – изба Ксении давно просила хорошего мха для конопатки, но до этого ли теперь было?

Мама Василиса, съев свой кусочек сухой пресной лепешки, заметно успокоилась. Глаза её прикрылись, дыхание выровнялось. Тяжелый отцовский тулуп хорошо держал то скромное тепло, что мамино тело успело накопить от ночного пледа. Уля сидела на лавке, поджав под себя босые ноги, и усердно жевала жесткую корку, запивая её остывшей колодезной водой. Она старалась не шуметь, понимая, что в доме наступают тяжелые минуты.

«Дрова, – эта мысль билась в моей голове упрямым набатом. – Шестьдесят шесть лет жизни в благоустроенном городе стерли из памяти, каково это – зависеть от охапки поленьев. Но сейчас я не в квартире. Здесь нет центрального отопления».

Я подошла к печному углу, наклонилась и потрогала кирпичную кладку у самого пода. Остывает. Быстро остывает. Щепки от старого забора и зубья от грабель дали яркую, но короткую вспышку. Настоящего, глубинного жара, который прогревает толстые глиняные стены печи на сутки, они дать не могли.

Я застегнула свитку на все пуговицы, туже затянула на голове потрепанный шерстяной платок Ксении и повернулась к сестре.

– Уля, я снова в сарай. Сиди тихо, карауль маму. К двери без меня не подходи. Если кто стучать станет – помалкивай.

Девчушка серьезно кивнула, даже жевать перестала на мгновение.

Я вышла в сени. Холод тут же ударил в лицо, заставив содрогнуться все мое немощное девичье тело. Мороз крепчал с каждым часом, земля на дворе окончательно превратилась в камень. Я дошла до сарая, налегая плечом на перекошенную дверь. Внутри было темно и пусто. Ларь с овечьей шерстью стоял в самом углу, словно немое напоминание о том, что у нас есть богатство, которое мы не можем согреть.

Я огляделась. Всё, что лежало на виду – щепки, обрезки, старое топорище – я уже унесла в первый раз. Остались только тяжелые, толстые бревна самого каркаса сарая. Но их мне не срубить. Мои руки Ксении после вчерашнего обтесывания сосновых плах для рамы ныли так, что я едва могла пальцы в кулак сжать. Топор весил целую вечность.

В углу сарая, заваленный сухой прелой соломой, стоял старый отцовский верстак. Тяжелый, сбитый из толстых пятидесятимиллиметровых дубовых досок. Отец Ксении делал его на века, чтобы столешница не гуляла под тяжелым нажимом струга или обуха.

«Дуб, – подумала я, и в моем разуме Анны всплыли старые рассказы дедушки-лесничего. – Дубовые дрова горят долго, дают густой, ровный жар и держат угли часами. Если я смогу расколоть хотя бы одну доску этого верстака, мы переживем эту ночь в тепле».

Я подошла к верстаку, смахнула ладонью колючую солому и пыль. Попробовала качнуть его. Куда там – он словно врос в земляной пол сарая. Тяжелая, монументальная вещь. Но у него были выдвижные ящики для мелкого инструмента и ржавых болтов. Сами ящики были сделаны из сосновых планок потоньше.

Я ухватилась за ручку верхнего ящика и с силой потянула на себя. Дерево заскрипело, сопротивляясь. Я дернула еще раз, навалившись всем весом своего худого тела. Ящик с грохотом выскочил, едва не придавив мне ноги. Из него посыпалась сухая земля, обрезки старой кожи и несколько заржавевших заклепок.

Я подняла этот деревянный короб. Борта у него были сухими, изъеденными жучком, но крепкими. Я вытащила второй ящик, затем третий. Этого мало. Сосна сгорит так же быстро, как и утренние щепки. Нужна была сама столешница.

Я взяла отцовский топор. Рукоять обожгла ладони ледяным холодом. Превозмогая слабость, я замахнулась и с размаху ударила по углу дубового верстака.

Взлиньк! – топор со звоном отскочил от железного дуба, едва не вывернув мне запястья. На темной древесине осталась лишь мелкая, бледная царапина.

Я тяжело задышала, чувствуя, как из глаз от бессилия катятся слезы. Шестьдесят шесть лет опыта кричали мне: «Нужен рычаг! Не бей дуб в лоб, ты не мужик-лесоруб!»

Я опустила топор. Посмотрела на конструкцию верстака внимательнее. Столешница крепилась к тяжелым деревянным ножкам с помощью толстых деревянных нагелей – шкантов, вбитых сверху. От времени и сырости клей, если он там и был, давно высох. Доски просто лежали на пазах.

Я перевернула топор обухом вниз. Наставила лезвие прямо в щель между массивной ножкой и верхней дубовой доской. И со всей силы, какую только смогла выжать из своего худого плеча, ударила по обуху тяжелым камнем-валуном, который лежал у порога сарая для гнёта.

Тук! – глухо отозвалось дерево.

Тук!

На третий удар щель между досками расширилась. Старый дубовый шкант с треском лопнул. Конец широкой, тяжелой доски приподнялся. Я отбросила камень, ухватилась за край плахи обеими руками и, упершись ногами в земляной пол, потянула её вверх.

Дерево стонало, рвалось, но поддалось. Огромная, тяжелая дубовая доска длиной метра два с глухим стуком упала на землю.

Я стояла над ней, тяжело дыша, а изо рта валился густой белый пар. Руки тряслись, ладони горели от лопнувших мозолей, но внутри меня ликовала взрослая, расчетливая женщина. Мы добыли дуб. Настоящий, сухой дуб, который будет держать печь до самого утра.

Я подошла к деревянной раме, утыканной гвоздями, и провела пальцем по сосновой перекладине. Сырья в ларе оставалось еще много, но для новой вещи мне нужны были узоры. Просто серый плед Тихон уже забрал. Второй должен быть таким, чтобы затмить первый.

Глава 9. Белые нити и луковая шелуха

В избе наконец-то стало тепло. Тяжёлый дубовый брус горел в печи медленно, с утробным, сытым гулом, отдавая кирпичной кладке ровный и плотный жар. Воздух прогрелся, пахло сухим деревом и остатками ржаных лепёшек. Мама Василиса спала глубоко, без прежнего лихорадочного метания, укутанная в тяжёлый отцовский тулуп. Уля, разомлев от тепла и полной миски похлёбки, свернулась калачиком на лавке у печи и тихонько сопела.

Я сидела у стола под тусклым светом коптилки. Мои руки Ксении гудели от усталости, ладони после борьбы с дубовой доской саднили, но взрослый разум Анны не давал расслабиться. У нас шла вторая из четырнадцати подаренных старостой суток. Время текло быстро.

Перед нашими мешками с мукой на рогожке лежала новая охапка овечьей шерсти, которую я притащила из сарая. На этот раз я выбирала её из ларя особенно тщательно. Среди привычных серых и бурых комков мне попалось несколько больших, удивительно чистых кусков абсолютно белой шерсти от весенней ярочки. В полумраке избы она отливала мягким, жемчужным блеском.

– Просто серый плед Тихон уже увёз в город, – размышляла я, перебирая пальцами упругие волокна. – Второй раз серой однотонной тряпкой его не удивишь. Нужна изюминка. Если пустить по краям пледа широкую белую кайму, а в середине выткать серые и белые квадраты в шахматном порядке... Это будет не просто одеяло. Это будет вещь для богатого купеческого дома.

Но для контраста мне нужен был ещё один цвет. Тёмно-серый и белый – хорошо, но слишком просто. Хотелось добавить живого, тёплого оттенка. Красок в этой нищей избе, конечно, не водилось. Зато под навесом у печи, в старом холщовом мешочке, сиротливо звенела сухая луковая шелуха. Её собирали ещё с прошлого года, когда отец был жив и в огороде рос хороший лук. Местные бабы красили ею яйца к весенним праздникам, но я-то знала, какой глубокий, насыщенный рыже-коричневый цвет она может дать шерсти, если правильно её выварить.

Я тихонько встала, стараясь не скрипеть половицами, подошла к печи и заглянула в чугунок. Вода ещё оставалась тёплой. Я высыпала всю луковую шелуху прямо в чугунок, долив колодезной воды до самого края, и аккуратно придвинула его кочергой ближе к тлеющим дубовым углям. Пусть томится до утра, набирает цвет.

Всю следующую половину ночи я посвятила самой нудной, но важной работе – подготовке белой шерсти. Прялки не было, поэтому я снова действовала по уже проверенному методу лума. Я брала пушистый кусок чистой ярочки, аккуратно растягивала его пальцами в длинную, ровную ленту толщиной в палец. Затем, слегка смочив ладони тёплой водой, с силой катала эту пасму по своему колену. Шерстинки цеплялись друг за друга, скручиваясь в плотную, объёмную ровницу. Каждое движение отзывалось тупой болью в уставших мышцах, но я не останавливалась. На свет рождались ровные, мягкие белые жгуты, похожие на пушистые зимние канаты.

К рассвету у меня на столе лежала приличная горка готовых белых нитей.

В оконце заплескался бледный, морозный синий свет. Заслонка печи остыла, но сама глина ещё дышала густым дубовым теплом. Из чугунка, стоявшего на поду, шёл густой, пряный и терпкий запах варёного лука. Вода внутри стала тёмной, почти чёрной, с плотным янтарным отливом. Настоящий, крепкий природный краситель.

– Ксюша... ты опять не спала? – послышался с лавки заспанный, тихий голос Ули.

Девчушка потирала кулачками глаза, растрёпанная и тёплая. Она уставилась на белые шерстяные жгуты, лежащие на столе, а потом шмыгнула носом, уловив луковый запах.

– Не спала, ушастик. Зато посмотри, сколько у нас белого пуха теперь, – я устало улыбнулась сестре и поманила её пальцем. – Поможешь мне? Сейчас мы с тобой будем красить шерсть. Только аккуратно, чтобы одежду не заляпать.

Я достала чугунок из печи с помощью ухвата. Опустила туда несколько больших смотанных жгутов обычной серой шерсти. Нам нужно было, чтобы она взяла в себя этот золотисто-рыжий оттенок. Деревянной мутовкой я усердно прижала шерсть ко дну, наблюдая, как тёмная луковая жижа жадно впитывается в овечий пух.

– Ой, она рыжая становится! Как лисичка! – Уля захлопала в ладоши, заглядывая в чугунок.

– Рыжая, маленькая. Это будет наш главный узор.

Мы оставили шерсть остывать и пропитываться цветом прямо в красителе. Я понимала: чтобы цвет закрепился и не смылся при первой же стирке, его нужно закрепить. В прошлых главах я нашла осколок каменной соли в отцовском верстаке. Соль – отличный природный закрепитель для красок. Я отколола ножом ещё несколько крупинок от драгоценного серого камня и бросила их в остывающий чугунок, тщательно перемешав.

Мама Василиса на печи зашевелилась, приподнялась. Её кашель сегодня прозвучал мягче, без того страшного сухого надрыва, что пугал нас в первые дни. Тепло и сытная вчерашняя лепёшка возвращали её к жизни. Она удивлённо посмотрела на чугунок, на рыжие пряди, которые я уже доставала щипцами и раскладывала на рогожке для просушки.

– Ксюша... дочка, – тихо позвала мама, качая головой. – Опять чудишь? Зачем шерсть-то портить, луком вываривать? Из неё ж теперь ни холста нормального не выйдет, ни носков бабьих... Кто ж рыжие носки носит?

– Это не для носков, матушка, – я подошла к ней, вытирая руки тряпицей, и поправила тулуп. – Это для узора. Наш второй плед будет разноцветным. Тихон за него в следующий раз в два раза больше припасов отдаст, вот увидишь. Ты лежи, силы копи.

Василиса только вздохнула и прикрыла глаза, но спорить не стала. После вчерашних мешков с мукой её доверие к моим странным действиям выросло стократно.

К полудню рыжая шерсть подсохла у печи, превратившись в яркие, тёплые золотисто-коричневые пасмы. На столе теперь лежали три цвета: глубокий серый, ослепительно белый и тёплый лисий-рыжий.

Я подошла к нашей пустой сосновой раме с острыми гвоздями. Наш ткацкий станок ждал. Мой взрослый разум чётко выстроил схему натяжения: первые ряды по периметру пойдут чисто белыми – это будет пушистая кайма. Внутри по углам я пущу серые нити, а самый центр рамы сделаю ярко-рыжим. Когда я разрежу слои, на свет появится настоящий ковёр с цветным орнаментом.

Я завязала первый узел белой ровницы на угловом гвозде и потянула её к противоположному краю. Работа началась. Впереди были тысячи новых узлов и долгие часы кропотливого труда, но теперь я точно знала, что каждый шаг приближает нас к спасению.

Глава 10. Долговая петля

Тук. Тук. Тук.

Мои пальцы монотонно завязывали узелки на гвоздях, но мысли были заняты совсем другим. Взрослый разум Анны внутри меня лихорадочно пересчитывал оставшиеся дни. Шли третьи сутки из четырнадцати. Наша изба была сытой – ржаные лепёшки и каша спасали от голода, а дубовый брус из старого верстака давал надёжное тепло. Но над нами по-прежнему висела долговая петля старосты Еремея.

– Ксюш, а староста правда больше не придёт? – тихо спросила Уля. Она сидела на полу, помогая мне подавать смотанные клубки рыжей шерсти.

– Придёт, ушастик. Через одиннадцать дней придёт, – я натянула очередную диагональную нить. – И приведёт своего Гришку с верёвкой.

Уля вздрогнула и притихла. На печи зашевелилась мама, услышав наш разговор. Её кашель почти утих, она приподнялась, кутаясь в тулуп.

– Ксюша… – слабо позвала Василиса. – Еремей ведь не отступится. Два мешка жита и полмешка ячменя батюшка ваш ему задолжал. Где же мы возьмём такое добро? Тихон-то нам рожь привёз, да крупу ячную… Еремей рожь брать не станет, у него свои амбары полны. Ему серебро подавай или пшеницу отборную. Ох, горе нам…

Я остановила руку с нитью и обернулась к маме. Её деревенский страх был понятен. В этом мире без магии и технологий долг сироты – это почти всегда рабство.

– Не плачь, мама, – спокойно сказала я, вытирая уставшее лицо рукавом. – Рожь Еремею мы и сами не отдадим, нам её до весны есть. Старосте нужны деньги. Серебряные монеты. Либо… он засмотрится на этот плед, что я сейчас тку.

Я повернулась к деревянной раме. На ней уже проступал узор: белоснежная пушистая кайма по краям, глубокие серые квадраты, а в самом центре – яркое, лисье-рыжее солнце из шерсти, выкрашенной луковой шелухой. Вещь выходила сказочной. Но отдавать её Еремею за старый долг у меня внутри всё протестовало.

«Отдать старосте такую работу за два мешка зерна? – думала я. – Да он потом перепродаст её втридорога, а долг спишет по самой низкой цене. Нет. Если уж расставаться с пледом, то только за настоящую стоимость. Нам нужно серебро. Настоящие монеты, которыми можно закрыть долг официально и больше никому ничего не быть должными».

Но где взять серебро в глухой деревне, где почти всё меняют на товары и услуги? Тихон уехал и вернётся только через месяц. Ждать его – значит проиграть.

Я затянула очередной узел так крепко, что шерсть хрустнула под пальцами.

«Надо разузнать, кто в нашей Глуховке или поблизости держит монету, – размышляла я. – Кроме старосты, в трёх верстах отсюда стоит постоялый двор на уездном тракте. Там бывают купцы, приказчики, зажиточные люди. Если успею закончить плед за несколько дней, можно попробовать найти покупателя именно там».

– Мама, – спросила я, не оборачиваясь. – А покойный отец на постоялый двор к кабатчику Прохору хаживал?

Василиса удивлённо охнула с печи:

– Хаживал, дочка… Телеги им чинил, колёса ладил. Прохор мужик прижимистый, хитрый, но слово держит. А тебе зачем? Туда девкам молодым ходить нечего, там народ лихой с тракта останавливается!

– Нам серебро нужно, мама. Чтобы Еремея со двора прогнать раз и навсегда, – отрезала я. – Изба остывает, дрова на исходе, но руки мои целы. Уля, подавай белый клубок. Начинаем ткать узорную середину.

Ночь снова обещала быть долгой. Пальцы семнадцатилетней Ксении уже привычно завязывали узелки, мозоли огрубели и больше не текли кровью, а взрослый разум чётко отсчитывал петли. Серый, белый, рыжий. Квадрат за квадратом. Плед рос на раме, превращаясь в наш единственный билет на свободу.

Глава 11. Пленники цветного орнамента

Дни потянулись один за другим, похожие на бесконечные шерстяные нити, что я упрямо переплетала на своей сосновой раме. Время в заснеженной Глуховке шло по своим, крестьянским законам, но мой внутренний таймер неумолимо отсчитывал секунды. К исходу шестого дня узорный плед был почти готов.

В избе стояла звенящая, рабочая тишина. Лишь дубовые угли от старого верстака изредка пощёлкивали в печи, заполняя углы мягким, сухим жаром. Мама Василиса уже уверенно сидела на лежанке, свесив худые ноги в шерстяных обмотках. Кашель её отпустил, сменившись редким, неглубоким попёрхиванием. Она заворожённо, часами наблюдала за моими руками, изредка тихонько крестясь.

– Ксюша… – прошептала она, когда я затягивала очередной, тысячный по счёту узел на пересечении белой и рыжей пасм. – Гляжу я на тебя и не узнаю. Прежде-то ты весёлая была, пела всё, на посиделки к девкам бегала. А сейчас сидишь, как монашка у алтаря, глаз от досок не поднимаешь. Словно у тебя в голове не девичьи думы, а расчёт купеческий.

Я не повернула головы, лишь пальцы сильнее сжали пушистый рыжий жгут.

– Жизнь заставила, мама. Если я сейчас расслаблюсь, Еремей нам быстро петь запретит. Нам сильными быть надо. Слабых в этой глуши волки съедают, даже если эти волки в богатых тулупах ходят.

Уля сидела у моих ног на чистой рогожке. Её пальчики были по локоть измазаны жёлтым соком – я поручила ей перебирать остатки луковой шелухи, на случай если цвета не хватит. Малышка больше не хныкала и не просила кушать. Ржаной хлеб и ячневая каша, хоть и без масла, округлили её бледные щёчки, вернув им здоровый детский румянец.

– Ксюш, – подала голос сестра, протягивая мне смотанный пушистый шарик. – А рыжее солнышко в серединке уже выросло? Пора резать?

Я наконец опустила руки и разогнула спину. С позвоночника словно посыпался сухой песок, суставы отозвались тупой, привычной болью. Семнадцатилетнее тело Ксении, хоть и наливалось первыми силами, всё ещё тяжело переносило многочасовую монотонную работу.

Я подошла вплотную к раме. Вся её плоскость была затянута невероятным, плотным ковром. Белая кайма по периметру лежала ровными, тугими струнами, серые угловые квадраты чётко отделяли границы, а в самом центре полыхало яркое, янтарно-лисичье солнце.

– Пора, Улька. Неси нож.

Девчушка мигом сорвалась с места и притащила со стола отцовский нож. Я предварительно наточила его о плоский сланец так, что лезвие могло легко срезать волос на руке. Лучина в коптилке тускло освещала металл.

Я сделала глубокий вдох, унимая лёгкую дрожь в пальцах. Это был самый опасный момент. В технике лума один неверный шаг, одно слишком глубокое движение ножа – и ты перережешь две нижние нити основы. Тогда всё полотно, весь этот шестидневный адский труд просто рассыплется на кучу бесполезных грязных обрезков. Мой жизненный опыт требовал абсолютной точности.

Я прижала лезвие между двумя узелками на стыке белой и серой шерсти.

Хрусь.

Плотные жгуты ровницы с тихим хлопком разошлись в стороны. Белые шерстинки мгновенно освободились от натяжения, начали пушиться, скручиваться и на глазах превращаться в объёмный мягкий шарик.

Я повела нож дальше. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром. Изба наполнилась сухим, глухим шуршанием разрезаемой шерсти. По полу полетел лёгкий овечий пух.

– Ой… – выдохнула мама с печи, прижав ладони к губам.

Там, где проходило моё лезвие, плоская и жёсткая шерстяная сетка оживала. Серые квадраты поднимались густым плотным мехом, а центральное рыжее солнце превращалось в настоящее пушистое пламя. Цвета смешивались на стыках, создавая мягкие, плавные переходы. Вещь получалась не просто тёплой – она выглядела дорогой и необычной.

Срезав последний узел с углового гвоздя, я подхватила плед. Он тяжело, весомо упал мне на руки, обдав живым теплом. С обратной стороны была ровная крепкая сетка-основа, а с лицевой – буйство пушистых цветных помпонов.

Я расправила его на большом деревянном столе. Уля тут же подбежала и уткнулась лицом прямо в рыжую середину, шумно вдыхая запах чистой шерсти.

– Ксюшка… как же это? – Василиса медленно сползла с печи, подошла к столу и дрожащими пальцами коснулась узора. – Да за такую красоту… Еремей же её из рук не выпустит.

– Не выпустит, мама, – спокойно ответила я. – Поэтому Еремей её не увидит.

Я аккуратно сложила плед и завернула его в чистую рогожу. Затем туго перевязала свёрток бечёвкой.

Шёл седьмой день нашей отсрочки. До возвращения старосты оставалась ровно неделя.

– Завтра на рассвете я ухожу на уездный тракт, – сказала я, затягивая последний узел. – Пойду на постоялый двор к кабатчику Прохору. Этот плед должен превратиться в серебряные монеты. Только серебро спасёт нас от долга.

Мама испуганно перекрестилась, а Уля крепко прижалась к моему боку.

Впереди ждала зимняя дорога через лес. Но отступать мне было уже некуда.