Текст книги "Плед. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Лиа Снежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 12. Лесная тропа и запах волчьей сырости

Рассвет седьмого дня едва брезжил сквозь тяжёлые, налитые снегом тучи, когда я затянула на талии старую отцовскую верёвку поверх дырявой серой свитки. Под неё, прямо к телу, я надёжно спрятала отцовский нож в деревянных ножнах. Огромный свёрток с цветным пледом, укутанный в рогожу, я пристроила за спиной, завязав лямки крест-накрест на груди. Вещь была лёгкой, но объёмной, из-за чего я казалась себе неуклюжим горбатым жуком.

В избе было тихо и тепло – дубовая плаха от верстака ещё дышала в печи густым, малиновым жаром. Мама Василиса сидела на лавке у окна, бледная, с прижатыми к груди руками. В её глазах застыл глухой, вековой страх крестьянки, отпускающей дочь в неизвестность.

– Ксюша… – прошептала она, и губы её задрожали. – Одумайся, дочка. Три версты через глухой высел до тракта. Мороз-то ладно, а ну как волки? Или люди лихие у кабака перейдут дорогу? Отдай ты плед Еремею, пусть избу забирает, уйдём в город, в приживалки…

– Не уйдём, мама, – я подошла к ней, наклонилась и крепко поцеловала в холодную щёку. – В приживалках нас с Улькой через год на улицу выкинут. Живите тихо, дверь изнутри на засов заприте и никому не открывайте, пока я трижды в косяк не постучу. Уля, слушайся маму.

Малышка, сидевшая на печи, шмыгнула носом и усердно закивала, кутаясь в отцовский тулуп.

Я шагнула за порог.

Холодный морозный воздух тут же ударил в лицо, заставив лёгкие Ксении сжаться. Я судорожно вздохнула. Шестьдесят шесть лет прежней жизни приучили меня к асфальту и теплу, но это молодое тело, хоть и было истощено, обладало упрямой крестьянской выносливостью. Поправив шерстяной платок, я двинулась по узкой заснеженной тропинке, ведущей мимо последних деревенских изб в сторону леса.

Деревня Глуховка спала. Лишь у одного двора лениво тявкнула и тут же смолкла лохматая шавка. Я миновала покосившийся плетень кумы Марфы и нырнула под тёмные, тяжёлые своды хвойного бора.

Лес встретил меня оглушительной, мёртвой тишиной. Вековые ели стояли, словно мохнатые стражи, опустив лапы под тяжестью свежего снега. Тропка, пробитая мужиками-лесорубами ещё осенью, сейчас была едва угадываемой серой полосой среди белого безмолвия. Под моими старыми кожаными поршнями глухо и ровно хрустел наст.

Идти с непривычки было тяжело. Из-за свёртка за спиной меня то и дело покачивало, стоило ноге соскользнуть в глубокий сугроб. Спина под рогожей быстро взмокла, а пальцы в дырявых варежках, наоборот, начали неметь от крепчавшего к утру мороза.

«Три версты – это примерно три с половиной километра, – привычно пересчитывал мой взрослый разум Анны. – В прошлой жизни я это расстояние проходила меньше чем за час. Но здесь, по глубокому снегу, в стоптанной обуви, уйдёт гораздо больше времени. Главное – не останавливаться».

Я шла уже около получаса, когда характер леса изменился. Ельник расступился, уступив место старому горельнику, заросшему густым малинником и редкими кривыми берёзами. Место это в деревне пользовалось дурной славой. Мужики поговаривали, что именно здесь в лютые зимы сбиваются в стаи серые хищники.

Вдруг я замерла.

Справа от тропы, в густых зарослях, послышался тяжёлый хруст наста. Будто кто-то крупный двигался параллельно со мной.

Я медленно повернула голову.

На фоне белого снега, метрах в двадцати, между голых веток промелькнула серая поджарая тень. Затем ещё одна.

Волки.

В нос ударил едва уловимый запах сырой шерсти и зверя. Сердце Ксении бешено заколотилось, но разум мгновенно подавил панику.

«Не бежать», – приказала я себе.

Я медленно опустила руку под свитку и нащупала рукоять ножа. Металл тускло блеснул в сером утреннем свете.

– Пошли прочь! – крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Вон отсюда!

Один из волков, крупный самец с рваным ухом, сделал несколько осторожных шагов вперёд. Из пасти валил густой пар.

Я не отступила.

Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга.

Потом зверь тихо рыкнул и начал отходить назад. Вторая тень бесшумно скользнула следом. Кусты качнулись и снова замерли.

Лес затих.

Я ещё немного постояла с ножом в руке, прислушиваясь. Только убедившись, что стая ушла, спрятала оружие обратно и быстрым шагом двинулась дальше.

Минут через двадцать впереди, сквозь поредевшие деревья, проступила широкая накатанная полоса уездного тракта.

А рядом с дорогой, укутанный густым печным дымом, возвышался большой двухэтажный бревенчатый дом с просторным двором и конюшнями.

Постоялый двор кабатчика Прохора.

Я вышла из леса на обочину, тяжело дыша и чувствуя, как мокрые от пота волосы липнут ко лбу под платком.

Первый рубеж был пройден.

Теперь предстояло самое сложное – войти в дом, полный незнакомых людей, и найти того, кто согласится заплатить за мой плед настоящим серебром.

Глава 13. Кабак Прохора

Постоялый двор гудел, словно растревоженный улей. Едва я потянула на себя тяжёлую, обитую потемневшей от сырости овчиной дверь, как мне в лицо ударил плотный запах жареного сала, кислой капусты, дёгтя и дешёвого табака. После звенящей лесной тишины этот шум оглушил меня: в главном зале звенели глиняные кружки, мужики громко спорили, а у огромной печи сушились намокшие кафтаны проезжих торговцев.

Я осторожно сделала шаг вперёд, придерживая рукой лямки тяжёлого свёртка за спиной. Жизненный опыт подсказывал: держись скромно, но спину не гни. В таких местах слабость чувствуют мгновенно.

За длинной дубовой стойкой стоял сам хозяин – Прохор. Грузный, широкоплечий мужик лет пятидесяти с седыми усами и цепким купеческим взглядом. Заметив девчонку в поношенной свитке и с огромным свёртком за спиной, он недовольно нахмурился.

– Эй, девка! Ты чьих будешь? – крикнул он через весь зал. – В кабак нищим ходу нет. Коли просить чего пришла – ступай на задний двор к кухарке.

Я не двинулась с места.

– Я не просить пришла, Прохор Савельич, – ответила я спокойно. – Я по делу. Мой покойный батюшка, Митрий-колесник из Глуховки, тебе телеги чинил. Помнишь такого?

Кабатчик прищурился.

– Митрия помню. Мастер был справный. Ты, стало быть, Ксюшка? Ну и чего тебе надо?

– Я принесла вещь на продажу.

Я сняла со спины свёрток и положила его на край стойки.

– Да только вещь эта не для простых мужиков. Ей цена серебром.

Прохор недоверчиво хмыкнул.

– Серебром? Ну показывай.

Мои пальцы быстро развязали бечёвку. Рогожа распахнулась, и цветной плед развернулся на тёмном дереве стойки.

Белоснежная пушистая кайма, глубокие серые квадраты и яркое янтарно-рыжее солнце в центре мгновенно привлекли взгляды всех, кто сидел поблизости.

Разговоры стихли.

Даже ямщики за соседним столом перестали пить.

Прохор застыл. Его широкая ладонь осторожно коснулась пушистого узора. Он перевернул плед, внимательно осмотрел изнанку и снова провёл рукой по мягкой шерсти.

– Это что за диво такое? – сипло спросил он.

– Сама сделала, – спокойно ответила я. – Шерсть наша. Работа моя.

– Ну-ка, дай посмотреть.

К стойке подошёл мужчина в дорогой лисьей шубе. Лет сорока, плотный, ухоженный, с золотым перстнем на пальце. Он бесцеремонно отодвинул Прохора плечом и поднял край пледа.

– Любопытно, – пробормотал он. – Очень любопытно. Такого я ещё не видел.

Он внимательно рассмотрел узор, потрогал шерсть и даже перевернул полотно.

– Как сделано? – спросил он наконец. – Что за ремесло такое?

Я встретила его взгляд без малейшего смущения.

– Секрет дорого стоит, господин купец. Хотите плед – покупайте. А ремесло продавать я не собираюсь.

Купец удивлённо поднял брови.

– Зубастая, – усмехнулся он. – Ну ладно. Я Савелий Фомин, купец третьей гильдии. Еду в губернский город. Вещь твоя мне нравится. Жена моя вечно мёрзнет в дороге, такой плед ей пригодится.

Он снова провёл рукой по пушистому рыжему узору.

– Так сколько просишь?

Сердце Ксении гулко ударило в груди.

Вот он – шанс.

Не обмен на зерно. Не милость старосты. Настоящие деньги.

Я посмотрела на купца и поняла: сейчас решается судьба нашей семьи.

Оставалось лишь назвать цену.

Глава 14. Торг на серебро

Купец Савелий Фомин стоял напротив меня, перебирая пальцами мягкие рыжие помпоны. В его глазах горел тот самый азарт, который бывает у заядлых коллекционеров или хитрых перекупщиков, наткнувшихся на редкое сокровище. Весь кабак замер, даже мужики у печи перестали звенеть кружками, прислушиваясь к нашему разговору у стойки. Кабатчик Прохор переводил взгляд с меня на купца, шумно дыша в свои седые усы.

Я заставила себя выпрямиться. Моё семнадцатилетнее тело Ксении внутри буквально колотило от волнения, но взрослый опыт шестидесятишестилетней Анны прочно держал лицо – никаких дрожащих губ, никакого заискивания.

– Пять серебряных рублей, господин купец, – ровно и чётко произнесла я, глядя Фомину прямо в глаза.

Прохор за стойкой громко крякнул и едва не выронил свою тряпку. Ямщики у входа зашептались. Пять серебряных целковых по местным меркам были огромными деньгами – на них в голодный год можно было купить хорошую дойную корову или кормить семью несколько месяцев.

Купец Фомин удивлённо вскинул брови, а затем громко, раскатисто расхохотался, откинув голову. Золотой перстень на его пальце ярко сверкнул под потолком.

– Пять рублей?! – отсмеявшись, переспросил он, прищуривая хитрые глаза. – Ну и аппетиты у тебя, пигалица глуховская! За пять рублей я в уездном городе три штуки тонкого сукна куплю, фабричной выработки, а не крестьянской овчины! Ладно, вещь диковинная, признаю. Дам тебе один рубль серебром и полтину медью. И то из жалости, что сирота.

Я не ответила улыбкой на его ухмылку. Спокойно протянула руку, ухватила край пледа и начала неторопливо складывать его обратно на мешковину, заворачивая пушистое рыжее солнце.

– Сукно фабричное, Савелий Иванович, у каждого второго купца в лавке рулонами лежит, – тихо, но так, что каждое моё слово было слышно в тишине зала, заговорила я. – Им никого не удивишь. А этот плед – один на всю губернию. Жена ваша в сани сядет, укроет ноги – все подруги её купеческие от зависти позеленеют. Потому что у них такого нет и ни за какие деньги они его не купят. Не хотите брать – не надо. Я сейчас на тракт выйду, через час обоз из уезда пойдёт. Там господа богатые едут, они за такую диковинку и семь рублей не пожалеют, чтобы в столицу как подарок привезти.

Я завязала первый тугой узел на рогоже и уверенно закинула свёрток за спину. Повернулась, собираясь идти к выходу.

Один шаг по грязному полу кабака.

Второй шаг.

– Погоди, девка упрямая! – раздался сзади резкий, хозяйский голос Фомина. – Стой, говорят тебе. Чистый бес в юбке, откуда только взялась такая в лесах...

Я остановилась у самой двери, но оборачиваться не спешила.

Купец подошёл ближе, сердито сопя и вытаскивая из-под лисьей шубы тяжёлый кожаный кошель. Он развязал шнурок и достал три крупные серебряные монеты.

– Три рубля серебром, Ксюшка, – жёстко сказал Фомин. – И это моё последнее купеческое слово. Либо забираешь монеты прямо сейчас, либо ступай на свой тракт и ищи другого покупателя.

Я быстро просчитала всё в уме. Три серебряных рубля полностью перекрывали долг Еремею и оставляли запас на будущее.

Наша свобода лежала сейчас на ладони купца.

Я сняла свёрток со спины и положила его на стол.

– По рукам, Савелий Иванович, – спокойно ответила я. – Забирай плед.

Я взяла серебро. Тяжёлые монеты приятно оттянули карман свитки.

Фомин довольно хмыкнул, подхватил плед и ушёл к своим саням.

Прохор Савельич смотрел на меня так, словно увидел чудо.

– Ну и девка... – покачал он головой. – Самого Фомина вокруг пальца обвела.

– Налей мне горячего взвара и дай ломоть хлеба с салом, Савельич, – сказала я, садясь ближе к печи. – Мне ещё домой возвращаться. И со старостой Еремеем разговор впереди непростой.

Кабатчик тут же засуетился.

Я устроилась на лавке у горячих изразцов. За окном кружил снег. В кармане глухо звенели серебряные монеты.

Самая тяжёлая часть плана была выполнена.

Теперь оставалось вернуться в Глуховку и доказать Еремею, что сироты тоже умеют платить по долгам.

Глава 15. Княжеский чекан и волостная книга

Дорога назад через горельник и малинник показалась мне куда короче. То ли оттого, что за спиной больше не висел огромный, неуклюжий свёрток, то ли потому, что в правом кармане моей дырявой свитки глухо и весомо звенели три серебряные монеты. Волки больше не показывались – сырой лесной ветер завывал в верхушках вековых елей, унося прочь остатки волчьей сырости и кабацкого угара. Я шла ходко, почти не чувствуя усталости. Юное тело Ксении, подкреплённое горячим взваром и ломтем сала у Прохора, словно налилось новой, упрямой силой.

В Глуховку я вошла в самый полдень. Снегопад поутих, но мороз прижал крепче. Деревня казалась вымершей, лишь над крышей избы старосты Еремея вился жирный, густой дым – там пекли белые пироги.

Я не пошла домой. Повернула сразу к волостной избе – крепкому деревянному срубу под тесовой крышей, где староста вершил суд и хранил приходные книги. У крыльца на привязи стояла знакомая кобыла Еремея, запряжённая в нарядные лёгкие сани. Значит, хозяин внутри.

Я поднялась по высоким бревенчатым ступеням, толкнула тяжёлую дверь и вошла в просторную горницу. Пахло здесь сухим сукном, чернилами и воском. За большим столом под иконами сидел сам Еремей, лениво перелистывая пожелтевшие страницы толстой, обтянутой кожей волостной книги. Рядом на лавке крутился Гришка, усердно ковыряя ножом щепку.

Заметив меня, староста удивлённо приподнял густые брови. Гришка и вовсе замер, вытаращив глаза.

– Ишь ты, Ксюшка… – протянул Еремей, откидываясь на спинку стула и пряча руки в рукава богатого тулупа. – Неделя ещё не прошла, а ты уже пороги обиваешь. Что, пришла девку малую отдавать, пока голод брюхо совсем не свёл? Небось, и лепёшки ваши из лебеды кончились? Гришка, тащи верёвку, поедем в город к Фомину.

Племянник радостно вскочил, но я даже не повернулась в его сторону. Медленно, с достоинством подошла к столу, остановившись в двух шагах от старосты.

– Верёвку оставь для своей кобылы, Гришка, – спокойно, без тени страха сказала я. – Я пришла долг покойного отца закрывать. До копейки. Запиши в книгу, Еремей Никитич.

Староста раскатисто расхохотался, ударив ладонью по столу так, что чернильница звякнула.

– Долг? Серебром?! Да откуда у тебя, нищенки, серебро? Неужто Тихону-старьёвщику за мешок отрубей всю избу заложила? Нет у тебя ничего! Два мешка жита и полмешка ячменя – это не твои бабьи сказки, девка. Живые деньги нужны!

Вместо ответа я медленно опустила руку в карман свитки. Пальцы нащупали холодный, гладкий металл. С тихим, чистым и невероятно звонким стуком я выложила на тёмное дерево стола одну за другой три крупные серебряные монеты с чётким княжеским чеканом. Они заскользили по столешнице и замерли прямо перед носом опешившего старосты.

В горнице вмиг стало так тихо, что было слышно, как шуршит мышь под половицами.

Еремей уставился на серебро. Его красное с мороза лицо медленно становилось бурым. Он протянул руку, дрожащими пальцами подхватил одну монету, поднёс к самым глазам, а потом даже на зубок попробовал, словно не верил собственной волостной книге.

– Это… это откуда? – сипло, потеряв весь свой хозяйский апломб, вымолвил он. – Сам княжеский чекан… Чистое серебро! Ты где его взяла, Ксюшка? Украла?! У барыни из сундука утащила?!

– За языком следи, староста, – отрезала я, уперев руки в бока. – Я тебе уже говорила – за напраслину и перед общиной, и перед уездным судьёй ответить придётся. Серебро это мне сам купец третьей гильдии Савелий Фомин отдал. За мою работу. За узорный плед, что я своими руками соткала. Он сейчас как раз на его конях в губернский город уезжает. Хочешь проверить – садись в свои сани да догоняй Фомина на тракте, спроси у него лично, откуда у Митриевой дочки монета.

Еремей сглотнул. Имя Фомина подействовало на него как ушат ледяной воды. Спорить с купцом третьей гильдии, у которого половина уездного начальства в друзьях ходила, староста Глуховки не посмел бы никогда в жизни.

– Ну так что, Еремей Никитич? – я постучала пальцем по оставшимся на столе монетам. – Два мешка жита и полмешка ячменя по осени стоили один рубль и две гривны серебром. Забирай свой долг. Да ещё сверху тебе за корову нашу тощую, что ты летом увёз, вычет сделай.

Староста сердито засопел, вытащил из-за уха гусиное перо, макнул его в чернильницу и принялся размашисто писать в волостной книге, скрипя по бумаге с такой злостью, будто резал доску ножом.

– Записал… – буркнул он, не поднимая глаз. – Митриев долг закрыт полностью. Расписка твоя. Забирай сдачу.

Он швырнул мне мелкие медные монеты, которые причитались со сдачи с трёх рублей, и две серебряные монеты обратно. Я аккуратно сгребла их в ладонь, проверила запись в книге – всё было чётко, чернилами выведено: «Долг снят, претензий община не имеет».

– Вот и ладно, – я спрятала монеты и расписку обратно в карман свитки. – Больше к моей избе не подходи, Еремей. И про Ульку забудь раз и навсегда. Дорогу к нашему двору ты потерял.

Я развернулась и, не дожидаясь ответа, вышла из волостной избы, громко хлопнув дверью. На улице морозный воздух показался мне удивительно лёгким и чистым. Самая страшная петля была снята. Мы отстояли свой дом и свою семью. Теперь можно было возвращаться в тёплую избу, где меня ждали мама и маленькая Уля, и где на сосновой раме уже ждало сырьё для новых, ещё более красивых вещей.

Глава 16. Синяя саржа и новые чертежи

Домой я шла не просто ходко – я едва не бежала. За спиной не было тяжёлой ноши, в кармане грело душу оставшееся серебро с медной сдачей, а на дне души пела и ликовала взрослая, битая жизнью женщина. Мы вырвали Ульку из кабалы. Мы отстояли избу. Обычная овечья шерсть и четыре сосновые плахи с гвоздями оказались сильнее кулацкой спеси.

Едва я трижды, как и уговаривались, постучала в косяк двери, засов внутри избы мгновенно заскрипел. Дверь распахнулась. На пороге стояла бледная, запыхавшаяся мама Василиса, а из-за её юбки испуганно зыркала Уля.

– Ксюша! Живая! – выдохнула мама, хватаясь за сердце. – Господи, слава Тебе... Вся изревелась я, пока тебя ждала. Ну что? Видела Прохора? Не обидел ли?

Я молча шагнула в тепло избы, плотно притянула за собой дверь и загнала засов на место. Скинула мокрый от летящего снега платок.

– Никто меня не обидел, мама, – я перевела дух, чувствуя, как лицо обдало живым, густым печным жаром. Наш дубовый верстак всё ещё надёжно держал угли. – Прохор плед оценил. Да только не он его купил. Сам купец Фомин из уезда на конях проезжал. Взял для жены в сани.

Я запустила руку в карман свитки, вытащила блестящий серебряный рубль, ворох медных монет и аккуратно сложенную волостную расписку с чернильной печатью. Положила всё это богатство прямо на центр чисто выметенного деревянного стола.

– Еремею долг за зерно отдан, – спокойно произнесла я. – Вот расписка из волостной книги. Долг батюшки закрыт полностью, община к нам претензий больше не имеет. Никто Ульку в город не заберёт. Мы свободны, мама.

Василиса уставилась на серебряный кругляк, потом на бумагу с чернилами. Её губы беззвучно зашевелились, она медленно опустилась на лавку и вдруг, закрыв лицо руками, тихо, навзрыд заплакала. Но это были не те страшные слёзы обречённости, что я видела в первые дни. Это выходил многомесячный, въевшийся в кости страх нищеты.

Уля подбежала к столу, потрогала пальчиком серебро, а потом с писком бросилась ко мне, обнимая за колени.

– Ксюш, ты волшебница? Да? Как в сказках батюшка сказывал?

– Нет, ушастик, я не волшебница, – я присела, обняла её и поцеловала в тёплый лоб. – Я просто работать умею. И тебя научу, когда подрастёшь. Мама, ну полно тебе плакать. Радоваться надо. Хлеб у нас есть, крупа есть, долгов больше нет. Давай-ка лучше дело делать. Зима-то не кончилась.

Мама утерла слёзы краем старого платка, подняла голову и робко улыбнулась. В её глазах впервые появилась твёрдая, взрослая осмысленность. Она встала, подошла к углу, где лежал принесённый Тихоном рулон синей саржи, и бережно провела по нему рукой.

– Ткань-то какая... Господи. Плотная, добротная. Ксюша, это ж холст господский, на нём ни единой узелинки нет. Давай я вам с Улькой к праздникам сарафаны новые скрою? Руки-то у меня уже не дрожат, тепло печное да лепёшки твои силу вернули. Из старого отцовского кафтана я Уле рубаху перешью, а из этого – обновы сделаем. Будете как купеческие дочки ходить.

– Скрои, матушка, скрои, – улыбнулась я. – Нам теперь перед людьми стыдиться нечего. Но и про дело забывать нельзя.

Я подошла к нашей сосновой раме. Она стояла пустая, с торчащими рядами ржавых гвоздей, словно ждала новой работы. Мой взрослый разум уже крутил новые чертежи и схемы. Первые два пледа показали – вещь идёт на ура. Носить её в кабак к Прохору каждый раз – глупо и опасно. Волки в малиннике второй раз могут и не испугаться ножа. Надо расширять дело, но так, чтобы секрет не ушёл из избы.

В отцовском ларе оставалось шерсти ещё на два-три больших пледа. Но вся она была грязной, бурой и жёсткой. Белая шерсть молодой ярочки закончилась.

«Значит, нужно новое сырьё», – размышляла я, меряя шагами избу.

Бабы в деревне уже наверняка видели, сколько добра привёз Тихон после первого пледа. Видели муку, крупу и новую ткань. Зависть по деревне разносится быстрее зимнего ветра. Сами они такую вещь не повторят, но обязательно захотят узнать секрет.

Я повернулась к матери:

– Мама, а у вдовы Аксиньи овцы есть?

– Есть, дочка, – удивлённо ответила Василиса. – Две старые овцы да барашек весенний. Шерсти хватает, только возиться ей с ней некогда. А что?

– А то, что завтра я к ней пойду. Секрет наш из избы не выйдет. Но шерсть её нам пригодится. Пусть приносит. За чистую шерсть и помощь по хозяйству будем платить мукой. Всем польза.

Мама задумчиво кивнула.

Я подошла к верстаку, нашла уголёк и прямо на гладкой боковине лавки начала чертить новую схему. Маленькая Уля тут же пристроилась рядом.

На этот раз я рисовала не большую раму для пледа, а маленький квадрат.

– Видишь? – показала я сестре. – Если сделать раму меньше, получится не плед.

– А что?

– Подушка. Или тёплая сидушка для саней.

Уля восторженно ахнула.

Я продолжила рисовать. Маленькие изделия можно делать быстрее. На них уходит меньше шерсти. Их легче носить и продавать. Один большой плед приносит много денег, но требует неделю работы. А десяток маленьких вещей можно сбыть ямщикам и проезжим купцам прямо на тракте.

Впервые за всё время после переселения в это тело я почувствовала не просто облегчение.

Я почувствовала будущее.

За окном завывала метель, мороз затягивал стекло новыми ледяными цветами, но теперь наша изба больше не была ловушкой для обречённых сирот. Она становилась мастерской.

И это было только начало.