Текст книги "Ведьмина кровь. Ясиня и проклятый князь (СИ)"

Автор книги: Лея Сван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 11

Ласковое летнее солнышко ещё не успело показаться над миром, как громкий шум, доносящийся с княжеского двора, выдернул Ясиню из хрупкого, беспокойного сна. Чуткие уши девушки легко распознали среди бряцанья оружия и нетерпеливого ржания лошадей знакомый мужской голос. «Уезжает…» – с едкой горечью полыни пронеслось в голове Ясини сожаление о дерзком синеглазом дружиннике.

Доведётся ли свидеться вновь? Да и возможно ли? Не безвестной дочкой мелкого князька явится Ясиня в стольный Полоцк, а названной женой великого князя Всеслава Брячиславовича. Кто посмеет поднять дерзновенный взгляд на супругу полоцкого князя? А коли кто дерзнёт, так не сносить бесстыднику головы. Ох, не к добру вёл смелые речи и целовал в уста Ясиню отчаянный молодец. Не бывать им вместе, не давать брачных клятв, не делить ложе на сорока ржаных снопах…

Болью отозвались эти помыслы в груди княжны. Нахмурившись, в последний раз выглянула она в оконце, провожая взглядом отъезжающий отряд. Сердце сразу разглядело среди конников плечистую фигуру насмешливого гридня. Вот подъехал он к Рогволоду, обронил несколько слов и, легко похлопав по плечу старого князя, пустил коня вскачь прямо в широко распахнутые ворота. Удивлённо свела брови Ясиня, затрепетала. Да что ж это такое творится, батюшки светы⁈ Где же такое видано, чтобы простой дружинник вел себя со знатным князем так запросто, будто ровня⁈

Да не успела Ясиня всерьёз задуматься об этой странности, как новое движение внутри, опустевшего было, двора привлекло её внимание. Чернек – конюх, что провожал отряд Рогволода шустро метнулся к, с криком влетевшей во двор, Агафье. «Беда! Беда!» – заполошно махая руками, бледная словно смерть, Агафья почти рухнула на руки Чернеку. Обступая повариху, на истошные вопли начал сбегаться народ.

Почуяв, что случилось неладное, Ясиня мигом нырнула в сарафан и босиком, как была, сбежала во двор. Там уже вовсю голосили бабы. Подбегая к шумно галдящей толпе, Ясиня расслышала имя Малушки и, споткнувшись, едва не упала на вмиг отяжелевших, ставших неродными ногах.

– Ох, беда! Беда! Вот несчастье-то… – причитала Любава, растирая краем платка бегущие по щекам слёзы.

– Да что случилось⁈ – дернула её за плечо Ясиня. – Говори!

– Ах, Ясинюшка! – всхлипнула та. – Горе-то какое! Малушка-то наша… Нашли её, всю израненную за сеновалом. Бают, напал на неё зверь неведомый, страшный. Подрал всю… Ох, горемычная…Такая молодая, жить бы да радоваться…

Страшась услышать ответ, Ясиня всё же выдохнула онемевшими губами,

– Жива она?

– Жива покамест. Ох, да надолго ли… – Любава сокрушённо покачала головой. – Отнесли бедняжку в отчий дом. Дух испустит, так хоть на родных стенах…

– Не торопись ты её хоронить! – с неожиданно проснувшейся злостью одёрнула девицу княжна. – Малушка всегда была сильной, авось и эту беду одолеет.

С этими словами Ясиня решительно направилась через двор. Путь её лежал в деревню, что ютилась подле княжеского подворья. Издалека увидела она кучку крестьян, что топтались и переговаривались возле Малушкиного дома. Словно пчёлы на мёд слетелся народ на известие об обрушившейся на семью Вакулы беде.

Войдя в сени, услышала Ясиня надрывное, горькое бабье подвывание. «Словно по покойнице голосят», – мельком подумала княжна и с раздражением потянула на себя низкую, потемневшую от времени дверь. В маленькой, прокопченной горнице царил сумрак. В крохотные слюдяные оконца едва просачивался свет разгорающегося ясного утра, подсвечивая скорбные, суровые лица замерших вдоль стены родных Малушки. Вакула и сыновья его – мал мала меньше, тихонько шмыгали носом, да беззвучно вытирали слёзы, глядя на распростёртую на узкой постели, прикрытую по грудь плащаницей, Малушку. Соседские тётки обмывали раны на лице и плечах лежащей без чувств девушки, причитая громким, заунывным стоном.

Быстро поклонившись Вакуле, шагнула Ясиня к подруге. Замерла, с трепетом вглядываясь в бескровное лицо, которое уродовали страшные, кровоточащие раны.

– Дышит покуда, страдалица, – сказала тётка Дарина, тяжело покачав головой. – Да, боюсь, недолго ей осталось…

– За знахаркой послали? – спросила Ясиня, прислушиваясь к слабому дыханию, что слетало с бледных, обычно таких улыбчивых губ, Малушки.

– Послали, как не посласть. Да тут и без неё ясно – не жилец девка.

– Типун тебе на язык, Дарина! – сердито зыркнула Ясиня на тётку. – Не каркай! Дай-ка! – выдернула она из руки женщины влажную тряпицу. – Сама всё справлю. А ты поди отсель! Не надобна боле тут твоя забота!

Дарина недовольно скривила тонкие губы, да не посмела перечить княжне. Пихнув ей тряпицу, лишь передёрнула полными плечами,

– Малушка-то сама виновата. Нешто с парнями по ночам по сеновалам миловаться!

– Сказала тебе – вон поди! – вскипев от злости, сквозь зубы зарычала на тётку Ясиня.

Отодвинув плечом от постели вторую женщину, осторожно коснулась краем тряпицы округлого лица подружки. Тихонько, будто про себя, зашептала слова оберега от боли и тёмных сил, что готовы утащить живую душу в место, откуда нет возврата – темную, жуткую Навь. Веки Малушки чуть дрогнули, но глаза так и открылись.

Маленькая, сухонькая старуха – деревенская знахарка, деловито вкатилась в горницу. Прошептав несколько тихих слов Вакуле, решительно вытолкала его с мальчишками из светлицы. Мимоходом глянув на Ясиню, отправила вторую женщину за чистой водой и свежими тряпицами. Одним движением отбросила знахарка с тела Малушки плащаницу, и мрачно покачала головой.

– Не волк тут поработал. И не медведь…

Не закончив свою мысль, старуха коротко махнула княжне,

– Подь-ка сюды! Вижу, девка ты крепкая, сметливая. Чую в тебе силу сокрытую… Поможешь мне. Поди вдвоём и справимся…

Глава 12

Весь тот день пролетел для Ясини беспросветным, чёрным кошмаром. Как сквозь густой, серый туман помнила она, как помогала деревенской знахарке выхаживать Малушку. Обрабатывала жуткие раны терпко пахнущими, тёмными травяными отварами, повторяла за старухой слова наговоров, останавливающих кровь. Наложив густую кашицу из трав и перевязав раны, знахарка подала Ясине знак, поманив за собой наружу из избы. Выйдя на заднее крыльцо, старуха опустилась на ступени и достала из складок широкой юбки маленькую баклажку. Отхлебнула щедро, со смаком, ядрёно пахнущее пойло, и поревела взгляд острых, утонувших в складках морщин, глаз на Ясиню,

– Как звать-то тебя, говоришь?

– Ясиня я, старшая дочь князя Бориса.

– А и верно, – кивнула ведунья. – И как я тебя не узнала? Видала ведь ещё совсем дитяткой… Так вот ты какая выросла, дочь Горданы. Помнишь ли мать свою?

Ясиня устало покачала головой,

– Мала была я совсем, когда ушла она в Навь.

– И то верно, – задумчиво согласилась ведунья. – Рано ушла княгиня за Калинов мост, в царство мёртвых. Да, гляжу, успела передать тебе часть своей силы…

Раздавленная внезапно свалившимся на Малушку несчастьем, отмахнулась Ясиня от странных слов старухи, как от докучной болтовни.

– Показалось тебе, старая. Пустое то. Нет во мне никакой силы. Да и мать мою понапрасну оболгали ведьмой подлые, злые люди. В одночасье сгубила матушку хворь неведомая, и не помогли ей ни твои отвары, ни её колдовство. Потому не желаю я боле слышать про силы тайные и прочий вздор. Скажи-ка мне, лучше, знахарка, пойдёт ли на поправку Малушка?

Ведунья равнодушно пожала тощими плечами,

– Так тут как боги распорядятся. Откуда ж мне, жалкой старухе, волю их прозреть? Что в силах моих – я сделала, а дальше не моя забота… Однако ж, ты не опускай рук, девица. Власть в них большая… – Внезапно добавила знахарка, стрельнув на Ясиню загадочным взглядом.

Ясиня и не опускала руки, все следующие дни крутясь в делах точно суетливая, шустрая белка. Сборы свадебного приданого требовали неустанной её заботы и участия. Сенные девушки целыми днями шили яркие сарафаны из заморских дорогих тканей, расшивали сверкающими каменьями нарядные ферязи и душегреи. В большие, крепкие сундуки укладывались куничьи и собольи шкурки, пуховые перины и свёртки драгоценного аксамита.

Сбегая из кипящего работой княжьего терема, ежедневно навещала княжна Малушку. Справляясь о самочувствии недужной, и помогая знахарке с обработкой ран, снова и снова вглядывалась Ясиня в неподвижное, лишённое красок жизни лицо подруги, в надежде на хоть какое-то улучшение. Но та по-прежнему лежала как неживая, наполняя сердце княжны горечью бессилия.

Так пролетали дни и ночи. В ежедневных заботах, едва успевая ухватить горбушку хлеба и стакан молока на кухне у Агафьи, не замечала Ясиня их стремительный бег. Вот и прошло семь дней, пришёл срок отправляться в Полоцк со свадебным обозом. В вечеру, явившись в горницу к старшей дочери, князь Борис с непривычной добротой поцеловал её в лоб,

– Собирайся, Ясиня. Завтра по первой заре отправляемся в путь.

Послушно кивнула княжна отцу, а когда он вышел за дверь, споро открыла большую узорную шкатулку с украшениями – часть своего приданого. Порывшись в многоцветьи драгоценностей, извлекла на свет золотую, покрытую финифтью и дорогими каменьями шейную гривну. Та тут же засверкала, заиграла яркими цветными всполохами в быстро угасающем свете дня. Торопливо завернув украшение в скромный рушник, Ясиня прижала свёрток к груди и выскочила за дверь.

В вечерних сумерках подходя к дому Малушки, разглядела широкую, сгорбленную мужскую фигуру, притулившуюся на ступеньках крыльца. Обычно весёлый, громкий кузнец Твердята поднял на княжну хмурое, будто разом ставшее старше, лицо. С тяжёлым вздохом, парень безразлично кивнул,

– Здраве буде, княжна.

В глазах его плескалась тоска, огромная, точно море – окиян, в коей нет ни дна, ни берегов.

– Как она? – спросила Ясиня вместо приветствия.

Твердята устало покачал головой,

– Всё так же…

Проскользнув мимо него в дом, девушка мельком поприветствовала отца Малушки и, шагнув в комнату, в которой лежала недужная, крепко затворила за собой тяжёлую дверь, оставаясь наедине с подругой. Здесь было тихо и душно. В сумрачном мареве, напитанном тяжёлыми запахами знахарских трав и свечной копоти, хриплое дыхание Малушки было едва слышно.

Отложив свёрток на лавку, Ясиня встала на колени рядом с постелью. Взглянув на бескровное лицо подруги, испорченное рваным, всё ещё не зарубцевавшимся шрамом, Ясиня взяла в свои ладони вялую, бессильнуюруку Малушки. Заговорила:

– Уезжаю я, Малуш. Завтра, поутру. Отец не потерпит промедления. Горестно мне оставлять тебя здесь такой. Обливается сердце моё горючими слезами, и нет мне покоя. Слышишь ли ты меня, Малуш? Знаешь ли, как дорога мне? Ведь нет у меня во всём белом свете никого роднее и дороже тебя, названная сестрица! Ты одна была мне опорой в самые тёмные и безрадостные дни. Так отрой же глаза, улыбнись мне, как прежде. Не оставляй меня в тоске беспросветной…

Горькие, горячие слёзы заструились по щекам княжны, капая на щёку Малушки. Вдруг мягкое, неведомое свечение разлилось над руками Ясини, сжимающими ладонь подруги. Перед внутренним взором девушки ярко вспыхнуло алое видение волшебного цветка, найденного в купальую ночь. Свет вокруг Ясини разгорался в зарево большого костра, ослепляя и пугая девушку. Жар, что доселе не чувствовала она, родился в груди и горячим потоком хлынул в ладони. Это жаркий, сияющий поток один миг изливался на лежащую без чувств Малушку, а затем разом иссяк, погас, будто и вовсе не бывало.

Ясиня в ужасе и изумлении взглянула на свои ладони, ожидая увидеть следы ожогов. Однако ж кожа была цела и чиста, будто привиделось всё девушке нежданным мороком.

Слабый стон отвлек внимание княжны. Переведя взгляд на подругу на подругу, Ясиня радостно вскрикнула. Глаза Малушки были широко открыты, дыхание стало частым, на, запавших было, щеках расцвёл лёгкий румянец.

Увидев Ясиню, Малушка нахмурилась, задрожала всем телом, и быстро, лихорадочно зашептала,

– Страшно! Страшно, Ясинюшка! Зверь лютый, жуткий… Глаза горят мёртвым огнём, шерсть чёрная… Ох, страшно мне… Больно… Нет мочи терпеть…

Бросилась Ясиня к подруге, горячо обняла всем телом, прижала к груди,

– Тссс. Всё кончилось, Малуш! Взгляни на меня! Ты в отчем доме, в покое и сохранении. Всё будет дОбро! Нет боле ни жутких зверей, ни других напастей! Забудь! На поправку скоро пойдёшь, на ноги встанешь… Снова наденешь нарядный сарафан. Сгинут все тяготы, да страшные мысли, точно летняя гроза…

Внимательно слушала Малушка речи Ясини. Потихоньку успокаивался её взгляд. Осмотрев горницу, увидела она связки трав и обереги, развешанные на стенах. Спросила,

– Сколь долго я лежала без чувств?

Рассказала ей Ясиня всё по порядку, и как нашли Малушку за сеновалом, и как выхаживала её знахарка полную седьмицу.

– Твердята здесь, – улыбнулась Ясиня подруге, видя, что та порядком успокоилась и пришла в себя. – Бедный парень. Весь истомился он, исхудал, за тебя болеючи. Погоди, тотчас позову его! Вот рад то будет!

– Нет, погоди! – перехватила Малушка за руку Ясиню, останавливая.

Хмуря брови, осторожно, сосредоточенно ощупала она своё лицо. Ещё больше нахмурилась.

– Подай-ка зеркальце!

С тяжёлым сердцем протянула Ясиня подруге маленькое, круглое зеркальце в узорчатой оправе. Тихо ахнула Малушка, взглянув в него. Крупные, точно отборный речной жемчуг, слёзы потекли из глаз.

– Это ничего, беда не большая, – заторопилась утешить её Ясиня. – Заживёт, будто и не было. Погляди, вот и лучше уж стало…

Медленно, грустно покачала головой Малушка,

– Оставь. Нет мне отныне места в девичьем хороводе. Не плести больше алых лент в косы. Не ждать больше сватов… Кто взглянет без ужаса на такую «красоту»⁈

– Неправда твоя, Малуш! – горячо возразила княжна. – Любят тебя люди, да и рана не столь страшна. Заживёт всё, забудется. Всем сердцем прикипел к тебе Твердята. Не отвернётся, не бросит. Парень он славный, хорошо с ним жить будете, ладно, как ты и мечтала.

Взяв подругу за руку, добавила Ясиня тяжёлое.

– По первой заре отправляюсь я в Полоцк, к жениху. Сундуки уж собраны, тюки уложены… Прощай, Малушка! Вспоминай обо мне. Успокой моё сердце, пообещай принять Твердяту в мужья и жить счастливо!

Обняла Малушка подругу на прощанье, громко расплакалась, обещая помнить и слать весточки. На шум ввалился в горницу Вакула. Увидев дочь в добром здравии разохался, радостно замахал руками, закричал, созывая сыновей.

В общей суматохе выскочила Ясиня на крыльцо. Столкнулась грудью с поднявшимся во весь свой немалый рост Твердятой.

– Что это там⁈ – с беспокойством уставился кузнец за спину княжны. – Али случилось ещё что?

– Вот, держи-кось! – пихнула ему в руки свёрток Ясиня. – Пообещай мне, что к концу червеня зашлёшь к Малушке сватов. Береги её, люби более всего на белом свете!

С удивлением взглянул парень на поблёскивающее в свёртке украшение. С сомнением нахмурился.

– Бери, не сомневайся! То приданое Малушки! – уверенно заявила княжна. – Сохрани. Съездишь, продашь в ближайшем городе. Справишь дом новый, приведёшь в него жену… А сейчас ступай, – подтолкнула Ясиня кузнеца в дом, – ждёт она тебя!

Глава 13

Мнилось Ясине – она едва смежила веки, а за плечо уже грубо, настойчиво трясли, выхватывая из сладкого сна.

– Просыпайся, княжна, – тормошила её Любава. – Идём со мной! За тобой послали…

До рассвета было ещё далеко, первые петухи ещё не прокричали, а Ясиня уж торопливо поднималась следом за Любавой в княжьи палаты. Маленькой пронырливой мышкой скребло тревожное предчувствие на душе княжны от упорного молчания Любавы. Обычно словоохотливая девица на все вопросы Ясини уклончиво отвечала: «Там узнаешь…».

Вот приоткрылась дверь княжеской спальни и, быстро поклонившись, Любава пропустила Ясиню вперёд, пробормотав: «Вот, привела…»

Приподнявшись с резного кресла, княгиня Варвара досадливо махнула на девушку рукой,

– Молодец, а теперь прочь пойди! Да помалкивай, слышишь!

Любава мгновенно исчезла за закрывшейся дверью, и Ясиня осталась одна, перед широкой княжеской постелью. В свете свечей она разглядела заметно побледневшее лицо отца, погребённого среди пышных перин и подушек. С тихим вздохом, Борис подозвал к себе дочь.

– Пришла? Подь сюда, дщерь моя…

Ясиня подошла ближе, вгляделась в раздувшееся, нездоровое лицо князя. Почтительно склонила голову,

– Звал, батюшка? Стряслось что?

– Да, вот видишь, захворал я. Занедужил, – ответил князь слабым голосом. – Видать, грибочков мочёных за ужином переел. С вечера животом маюсь. Немощь, проклятущая, одолела. Не встать мне с постели, не сесть на коня… Однакож не могу я нарушить слово своё перед Всеславом. Видать придётся тебе, Ясинюшка, поутру самой отправиться в Половск, с моим родительским благословением. Несколько моих надёжных людей, да дружинники Рогволода будут тебе защитой в пути…

– Но как же оставлю я тебя здесь одного, недужного⁈ – взволновалась Ясиня.

– А то не твоя забота! – внезапно вступила в разговор Варвара. – Сказано тебе – с рассветом отправляешь в Половск. Подводы уж собраны, лошади запряжены. Княжьи люди ждут внизу, во дворе…

Затрепетала Ясиня, гладя на холодное, будто каменное, лицо мачехи. Всю последнюю седьмицу не встречалась она с княгиней вот так, лицом к лицу. Видно не желала Варвара видеть лицо ненавистной падчерицы, а потому передавала Ясине распоряжения и тюки с приданым черед дворовых девушек. Сейчас же неверный свет свечей метался в ледяном блеске глаз княгини, что недобро смотрела на девушку.

– Поеду я, если такова воля батюшки, – после короткого колебания кивнула Ясиня. – Однако же и ты, Варвара, пообещай мне позаботиться об отце.

– Не тебе, девке, учить меня ухаживать за мужем, – фыркнула княгиня. – Князь объявил тебе свою волю. Ступай! Время пришло.

– Сперва попрощаюсь с отцом, – покачала головой княжна и припала губами к бессильно опущенной на покрывало руке князя. – Прощай, батюшка! Стрибог пусть даст тебе сил побороть хворь и всех твоих недругов…

Борис снисходительно погладил дочь по голове и, обессилено откинувшись на подушки, закрыл глаза. Единый миг ещё смотрела Ясиня на его лицо, запечатывая в памяти, а потом порывисто шагнула к двери…

Последние сборы заняли немного времени и, с первыми проблесками зари, малый отряд с двумя подводами выехал из распахнутых ворот княжьего подворья. Восседая на сафьяновых подушках в добротной, нарядно расписанной повозке, Ясиня в последний раз оглянулась на отчий кров, который покидала навсегда. Перед глазами всё стояли лица сестёр, вышедших на крыльцо проститься. Младшая – Умила, кутаясь в просторную шаль, пролила несколько слезинок и пихнула в руки Ясини малую котомку со снедью,

– На вот, путь дальний…

Злата же лишь потупила сумрачный взгляд, да пробормотала,

– Прощай. Не поминай лихом…

Борясь с подступившим к горлу комом, Ясиня торопливо обняла их обеих на прощанье,

– Берегите батюшку! Не на месте сердце у меня…

… И вот сейчас последний раз смотрела Ясиня на дом, в котором оставляла свою прежнюю жизнь: первые неуверенные шаги и счастливый детский смех на руках батюшки, шутливые проказы на пару с Малушкой, сладкие пирожки Агафьи и шумные, веселые девичьи хороводы… Будущее маячило впереди сплошным серым туманом, беспокоя этой глухой, непроглядной неизвестностью. Как встретят её в Половске? Как примет невесту загадочный князь Всеслав? Каков он собой? Добр ли, приветлив, али наоборот – суров и угрюм?

Рой настырных вопросов жужжал в голове Ясини под шум колёс, громыхающих по пыльной, выжженной палящим летним солнцем, дороге. Как и обещал Борис – повозку сопровождали трое конных дружинников, оставленных Рогволодом. Придерживая коней, они весело переговаривались между собой и беззлобно подшучивали над молодым, неуклюжим парнем по прозвищу Заяц, управлявшим второй повозкой. Та была доверху нагружена немалым приданым княжны.

На облучке повозки, рядом с Зайцем, сидел Буян – коренастый, чернявый мужик в летах, вооружённый коротким мечом. Хоть седина уже посеребрила его лохматую бороду, был Буян ещё крепок и ловок в бою. Оттого и отрядил его князь Борис сопровождать свою старшую дочь в Полоцк.

Дорога была дальней, однакож погода благоволила путникам. Разгорающийся день принёс с собой безоблачную синеву над головой. Солнышко ласкало лица путешественников мягким, ещё только набирающим силу, летним жаром. Сидящий впереди Ясини возница – высокий, добродушный мужик Вышень что-то расслабленно мурлыкал себе под нос.

Золотящиеся колосьями поля постепенно сменялись берёзовыми рощицами и перелесками, а потом окончательно уступили место густому, дремучему лесу. Дорога здесь стала уже и угрюмее. Полуденный свет с трудом пробивался через верхушки вековых сосен и елей.

– Тпр-р-ру! Стой! – выкрикнул вдруг Вышень, натягивая поводья и подавая знак второму возничему остановить коня.

Ясиня и сама уж увидела – поперёк дороги лежал поваленный, широкий – в два обхвата, ствол дуба.

– Видать, грозой повалило, – задумчиво покачал головой возница, пока конные спешились возле дуба. Видя, что втроём гридням не справиться, Буян соскочил с повозки и вразвалочку направился к нежданной преграде. Мужчины недолго поспорили, как лучше сдвинуть дерево с дороги и вчетвером взялись за немалый ствол с двух концов…

В этот момент в воздухе что-то тонко, резко взвизгнуло и Ясиня увидала, как шею одного из дружинников пронзила стрела. Второй дружинник схватился за грудь, из которой торчало древко другой стрелы. «Засада! К бою!» – выкрикнул Буян, пытаясь выхватить меч, но тут же повалился назад, уже мёртвым. Стрела угодила ему прямо в глаз.

Последний, оставшийся невредимым дружинник, ловко отскочил в сторону, под укрытие густо растущих вдоль дороги деревьев. Однако воину тут же пришлось вступить в схватку с выпрыгнувшим из кустов лиходеем. Злодей, чьё лицо было скрыто тенью лесной чащи, был вооружен крупным боевым топором и орудовал им с невероятной ловкостью.

Ясиня едва успела ахнуть от ужаса, наблюдая за смертельным танцем дружинника и лиходея, как на лесную дорогу выскочило ещё двое разбойников. Размахивая мечами, они бросились на возниц. В одном из злодеев Ясиня потрясённо узнала Яшку – дворового мужика. Увидев княжну, тот радостно осклабился,

– А вот и девка! Эй, тебе привет от княгини! Я общался привезти ей твою голову!

Загородив собой Ясиню от супостата, Вышень выхватил из-за пазухи небольшой топорик и хрипло бросил,

– Беги княжна!

Ясиня не успела и рта открыть, как возничий яростно зарычал и схватился в смертной схватке с разбойником. Взгляд княжны заметался между сражающимися. Силы явно были не равны. Вот, со стоном упал наземь Заяц. Лезвие меча рассекло воздух перед лицом Ясини…

«Беги!» – гремели в голове слова Вышеня. И, рывком скатившись с повозки, Ясиня ринулась в лесную чащу…