Текст книги "Хозяйка Чёртова озера (СИ)"

Автор книги: Левина Ксюша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Только Эвет убил не дом.

Я решился пойти на берег этой ночью, теперь он меня не столько пугал, сколько притягивал и интересовал. Я стал одним из тех героев, что мчится к запретному и мистическому, несмотряя на то, что это отвратительно и противоестественно.

– Мистер Аллен, щенка привезли, – объявила Сури. Её глаза уже высохли, а лицо просветлело, память быстро стёрла Эвет, как вредоносное и опасное воспоминание.

– Щенка… А… А Кло приехала?

– Приехала, мистер Аллен. Со щенком.

– Иду.

Вечером в своей/её спальне я изучал из окна озеро, в котором купалось отражение луны, а ветер сыпал в него желтеющие, слабеющие листья. Щенок копошился где-то возле кровати, Кло спала в соседней спальне, принадлежавшей когда-то её бабушке Алисии. Я набирался храбрости, чтобы сделать шаг за дверь. Я очень хотел, чтобы особой, что стоит у ограды вот уже десять минут и пристально смотрит на меня, зачёсывая назад длинные тёмные волосы, являлась она. Эвет Сангу.

– Аллен… Аллен… ЧЁРТОВ АЛЛЕН! Ты… кто твой отец?

– Грэг Аллен. Вы должно быть Клотильда, моя бабушка? – усмехнулся я, стараясь держать лицо.

Но чёрт побери, как же это было странно. В голове не укладывалось, всё происходящее со мной. Снова дёрнуло изнутри, страх окатил ледяной волной. Всё потому, что прошёл шок от увиденного. Одну девушку я бы выдержал, тем более что я хотел её видеть. А вот сразу дюжина... Это было страшно, а уж обнаженная бабуля вызывала что-то среднее между отвращением и желанием в ужасе бежать.

– Грэг Аллен… Грэгори, мой мальчик… Мой крошка, красивый, – шептала женщина, теряясь, глаза её будто слёзы застилали. Диана себя так не вела, когда ей напоминали о прошлом.

– Бабушка, да… Я бабушка. Так мой потомок и потомок этого ублюдка, которого упокоила Джин, стал хозяином «Чёртова Озера»? – Клотильда так долго и громко хохотала, что её девки прижались грудью к земле и беззвучно хныкали. – А ну поднимайтесь, быстро!

– В озеро что, упал экипаж с проститутками? – не удержался я, и Клотильда снова расхохоталась.

– А знаешь что? Ты чем-то похож на своего деда, хотя… тот был трусливым мулом, а ты другой. Тебя вырастил Аллен, это видно. На тебе прямо-таки отпечаталась их рука. Рука этой мерзкой Дианы. Мы-то шлюхи, шваль, НЕКРЕЩЕНЫЕ! – громко говорила Клотильда, вышагивая между девками, даже трепала их бледные щёки и зачёсывала назад мокрые волосы. Девушки шипели и морщились от боли. – Эта сука Джин убила идиота Кристофера, чего она ждала? Что я спущу всё ей с рук, когда окажусь в этом болоте? Как смешно. А вот сынок-то мой не терял времени… СТОЙ! Уж не тот ли это Грэг, – Клотильда подошла ближе и прижалась грудью к забору, не стесняясь откровенно торчащего тела. – Это не тот ли Грэг, что обидел несчастненькую Эвет? М-м-м?

– Я не знаю, – мой голос отчего-то пропал. Этого я сам понять не мог, но упоминание взбалмошной хозяйки (бывшей хозяйки) моей комнаты было неприятным и странно волновало. Я уже её немного ненавидел, накопилось вопросов к девчонке. – Эвет, она там? – я кивнул на озеро, а Клотильда расплылась в улыбке. Её зубы отчего-то были совсем чёрными.

– Малышка Эвет? Её так сильно все любят, эту малышку Эвет. Хотя… ненавидят её куда чаще, поверь мне, мальчик мой. Не связывайся с малышкой Эвет, у неё зубы в вагине и царя нет в башке!

– Да что вы все несёте? Что с ней не так…

– Ой-ой-ой, – закудахтала Клотильда. – Берегись Некрещёных, мой мальчик. А дом продавай, иначе греха не оберёшься, мои девочки совсем исхудали в одиночестве. Но своих мы не трогаем…

Я тяжело дышал, глядя, как в озеро уходят обнажённые девицы, и первой ступает Клотильда, покачивая бёдрами. От ног, когда они касались воды, поднимался пар, будто туда опускали раскалённую кочергу. Это было… прекрасно?

Женщины, в лунную ночь входят в шипящую чёрную гладь озера. Как бы отвратительны они ни были мне, вид этот завораживал.

Когда вода успокоилась и перестала бурлить над их макушками, я открыл калитку и впервые решительно вышел на деревянный причал. Никто мне ничего не сделает. Я им нужен. На самом деле жутко хотелось самому нырнуть в озеро и найти там эту чёртову Эвет, посмотреть уже ей в глаза и понять, что же за история с ней приключилась. Если она там, конечно… У бабки Клотильды могли быть и с живой Эвет счёты, кто знает, может, взыграли материнские чувства к непутевому сыночку. Не поймёшь этих мёртвых с их закидонами.

– Бу! – услышал я откуда-то снизу и чуть было не упал с причала. Майла засмеялась, вынырнула из воды и села на причал. – Ох, сумасшествие, там такой галдёж…

– Понятно, – настороженно ответил я. – Как дела?

– Нормально, неплохо. Подружилась с Марго, Флоренс и Кортни – они близняшки, Эвис ты уже видел, ну и так, ещё кое с кем, – Майла болтала ногой, загребая холодную воду. – Ты же ничего мне не расскажешь?

– О чем ты?

– Ну, знаешь… ты же знаешь. Я в этом почему-то уверена. Девочки о таком не говорят, даже Некрещёные эту тему никогда не поднимут. Но и ты не говори обо всём, что со мной случилось. Не хочу знать.

– Что именно ты знаешь?

– Что у меня есть сын. И муж. Муж разбил мне голову до крови, за день до этого. Я взяла сына и убежала. По дороге разное было, но мы добрались до этого поместья без проблем. А потом – вот..

– И чего же ты не знаешь? – равнодушно уточнил я.

– Почему я умею дышать под водой? Где мой сын? Где мой… – я спешно заткнул ей рот. Майла тяжело сопела через мою руку.

– Чем больше вопросов, тем больше сама придумаешь ответов. Зачем тебе это? Успокойся. Давай о чём угодно, но не об этом.

Я отпустил руку и Майла осторожно задышала, кивнула и вытерла слёзы.

– И что там? Рыбий хвост? Скажи, что да!

– Конечно! Смотри!

Майла встала, подмигнула мне и нырнула, как истинная пловчиха, только пятки сверкнули. Сделала несколько дурацких неубедительных движений, теперь уже как плохая пловчиха, и вернулась на пристань. Выглядело это смешно и глупо. Никакого хвоста. Более того – никакого изящества.

Вероятно, он и ,правда, в меня влюблён. По крайней мере, мне так кажется, и я предпочитаю в это верить. Приятно иметь жениха, которому ты небезразлична.

ДНЕВНИКИ 1909 ГОДА. ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА. 7 июня 1909 года

Сегодня снова был праздник. А ещё произошло что-то совсем странное. Кажется, Грэг сошёл с ума.

ДНЕВНИКИ 1909 ГОДА. ПЯТАЯ ГЛАВА. 12 июня 1909 года

Чёртов Лорд.

Её мемуары я читал исправно, по главе в день, не придавая им особого значения, а вот личные дневники, которых оказалось в комнате немало, поглощал один за другим. Она привезла эти шелковые книжицы с собой из Венгрии. Создавалось ощущение, что она только и делала, что писала, и писала, изредка находя время для своего парфюма и чаепитий, ну и… лечения, как это называла Сури. С каких пор опиумом что-то лечат? Да и что именно, я так и не понял. В личных дневниках Эвет упоминала «недуг», с которым её уже замучили доктора. Рассказывала, что ей постоянно приносят какие-то травы и «зелья», но ничего не помогает. Она говорила, что смирилась. А я не мог понять, какая неизлечимая болезнь мучила бедняжку. Рак? Что-то с сердцем?

Я из тех людей, что верят в медицину. У меня есть семейный врач, диспансеризация и регулярные приёмы у стоматолога. А тех, кто не ходит к доктору при явных симптомах болезни, я считал глупцами. У Эвет, наверняка, было что-то из того списка болезней, что научились лечить спустя десятилетия. Ей давали настойки, снимали как могли симптомы и… болеутоляющее.

Я снова вернулся к ящику с опиумом. Может, она им не «баловалась» вовсе? Или делала вид, что ведёт жизнь беззаботно и совершает опасные вещи, а на деле просто «лечилась», для чего так удачно подходила Сури.

Я сорвался с места, откинув дневник в шелковой обложке. Работники только пару дней как вернулись в дом, а я пару дней как начал спать. Теперь Маргарет осваивала кухню, Сури разбирала старинные комнаты, которые никто не использовал годами ещё при Грэге, а Нейл занялся уборкой сада.

– Маргарет, ты не видела Сури?

– Второй этаж, комната господина Уильяма, она там уже пару часов.

Я кинулся в комнату дедушки, отчего-то переживая, что вот сейчас я приду, а Сури там скончалась от приступа или потеряла память, ударившись головой. И правду я так и не узнаю. А почему, собственно, эта правда мне так важна? Что в этой правде такого особенного и невероятного? И почему я должен до неё докопаться? Ну болела девчонка чем-то там, сейчас, наверное, не болеет.

– Сури? – я застал горничную в гардеробе деда, где она разбирала древние камзолы. – Здравствуйте…

– Виделись уже, мистер Аллен. Я выброшу всё это?

– Конечно, Сури, выбрасывай всё, что посчитаешь нужным. У меня вопрос к тебе. Твоя хозяйка – Эвет…

– Не говорите мне про неё! – перебила Сури.

– Да нет же, дослушай. Она болела чем-то связанным с современным раком?

– Я не знаю, чем она болела, но лечили её опиумом.

– И как эта болезнь… проявлялась?..

– Я.... не знаю.

– Сури, пожалуйста, мне это важно.

– Нет, не могу. Я достаточно настрадалась от мисс Сангу.

– Сури, просто скажи. Да и что она сделала тебе такого?..

– НЕ МОГУ!.. – горничная отвернулась, и я видел, как её массивная спина дрожит. Сури быстро-быстро перебирала камзолы, сворачивая их и пряча в мусорный мешок.

– Сури, простите мне мою настойчивость, – кивнул я. – Это было… неправильно.

Я пытался быть участливым, но как же меня интриговала эта женщина! Банально звучит, но на самом деле непросто сдерживаться, когда разгадка вот она, только руку протяни. Я пытался вымолить хоть что-то у старой, сгорбившейся над камзолами женщины, и в эту секунду мне серьезно казалось, что сама жизнь от этого зависит. Глупая история... Никак меня не касается... А хочется выжать мозг этой женщины, как апельсин.

«Проклятье!»

– Она курила опиум, да. И меня на него подсадила, – шмыгнув носом, сказала Сури.

Она не переставала перебирать старую одежду, но уже ничего не видела, неловко шевеля руками и поднимая пыль. Она только делала вид, что работает, чтобы на меня не смотреть.

– Мне не было и двенадцати… не понимаю, почему я выжила. Ей давали опиум… Рано стали давать, она слабая была. А я считаю, что это от неумеренности! От того только… что она вела ТАКОЙ образ жизни! Ну кто же знал, что всё повернётся так. Не хотела я в эту Америку. Мне было двенадцать, когда меня отправили с госпожой Эвет из Будапешта, а я света белого не видела, думала только о том, что скоро мы останемся с госпожой наедине, ждала, когда у неё что-то заболит. Уж… уж…

Горничную затрясло сильнее, а у меня в голове возникали страшные, леденящие душу картины. Десятилетняя девочка, которая курит опиум. Десятилетняя несчастная, потерянная душа. Как она дожила до такого преклонного возраста?

– Почему опиум? Что за боли у неё были?

– Голова, да и сердце потом тоже стало… болеть. Голова-то у неё болела так, что весь дом на ушах стоял. Зайду к ней порой, а она сидит, скорчившись над ночным горшком, и тошнит её, уже и так кожа да кости, а она вся синяя сидит и вызывает рвоту. Я к ней, мол, что же вы, госпожа Эвет, а она мне: «Молчи! Что, не видишь, что иначе никак?» Потом я несла опиум и помогала ей… не хочу вспоминать, как помогала. Страшно это, ни в жизнь не описать, как страшно это видеть. Как только она просыпалась, была вся бледная, с синяками под глазами, пальцы её дрожали, глаз открыть не могла. Один вообще напрочь видеть переставал: говорила всегда: «Что там висит над глазом, уберите!» А ничего там не висело, это в мозгах у неё было. Ежели вставала она с кровати, то в другую комнату дойти не могла. И не придурялась. Я с ней бок о бок лет с семи. Нет-нет, не притворялась. Она шла и к полу пригибалась, как начинались приступы. А время прошло, и стала она задыхаться, это уж незадолго до Америки было. Что бы вы думали, её так рано в замуж-то отдали? А? Да боялись, что подохнет и ничего семье не принесёт! А за такую красивую да образованную знаете сколько давали? А мистер Аллен всех переплюнул! Он же её, дуру, любил! А она хвостом вильнула.

Проклятое озеро всё время завывает. Очень страшно. Там как будто не вода, а иерихонские трубы. Ужас пробирает до самого желудка, даже не хочется из постели выбираться.

За прошедшие дни случилось несколько вещей, и все они немало изменили моё отношение к лорду, к поместью и ко всему, что тут происходило всё это время.

Некоторое время назад был пышный приём-маскарад, и лорд прислал мне из города наряд: золотое домино, изящные туфельки и крошечную бриллиантовую диадему. Я скакала по комнате от восторга, распугала всех служанок. Эти дуры смеялись надо мной, шептались. Приём начался в полночь, а до этого был фуршет, я играла на рояле, вместе с одной из кузин Уош исполняла дуэты, а Грэг выглядел ужасно гордым и влюблённым, я флиртовала. Александр тоже выглядел влюблённым, но с ним я побоялась флиртовать, всё-таки Грэг не мальчишка, чтобы играть с ним в ревность.

Мы веселились, всё было совсем неплохо: пристойные разговоры, непристойные шутки, всё так, как должно быть на маскараде. В полночь все разошлись, переоделись, спустились на бал в масках. Я выглядела шикарно. Забрала с собой одну горничную, у которой особенно хорошо выходило делать затейливые причёски, и она в пятнадцать минут разобрала мои волосы и собрала снова в удивительную композицию. Глаза, и без того тёмные, я хорошенько подвела, накрасила губы. Смотрела на собственное отражение в зеркале и пищала от восторга, хлопала в ладоши и хохотала.

Когда я спустилась в зал, Грэг перехватил мой взгляд, и я в нём просто утонула, рассмеялась и даже стала кокетничать, как будто он и без того мало хотел меня. Да, я заставляла его вести себя ужасно; нет, мне совсем не стыдно. Я не делала ничего особенного, я вела себя как женщина. Обычная женщина, которая знает, что хороша. Тем более он мой жених. Я танцевала с ним три танца. Грэг был обходителен, вежлив, приносил мне бокалы шампанского и почти рычал, когда я поворачивалась спиной, и ему открывался низкий вырез платья. Он так желал меня раздеть, что я это нутром чуяла. Ещё двух часов не пробило, а он утащил меня в сад, там такой заборчик, а за ним уже дикая часть с деревьями и травой, которую никто не косит. Там был берег озера и небольшая пристань. Он потащил меня на поляну у этой пристани, он еще по дороге стал меня целовать. Я отказывала, кричала, угрожала, что брошусь в воду, если он продолжит. Мне было это всё отчего-то неприятно, хотя ведь сотню раз представляла, как мы сделаем это. И не всегда это виделось в целомудренной супружеской постели.

Убежав от Грэга, я встала на самый краешек пристани. Дрожала от страха, но утверждала, что прыгну, а плавать не умею, и обязательно утону. Он вопил, и его слова я запомню навечно:

«Ты уже моя, Эвет! И мне не нужны печати и подписи, чтобы тебе это доказать! Ты думаешь, что я железный? Ты думаешь, что можно мною играть? ТЫ УЖЕ МОЯ, Эвет! И я тебе не позволю надо мной издеваться, чёрт тебя побери! Я лучше убью тебя, чем увижу с другим!»

Я дрожала… дрожала… дрожала…

Ох, как мне было страшно, он просто помешался. Я хотела отступить, чтобы ещё хоть немного подальше находиться от него, а он, усмехаясь, шёл на меня. Еще шажок, маленький – и я упала.

Платье было ужасно тяжелым, с золотой вышивкой и камнями по подолу, и погрузилась в воду так глубоко, как не могло быть. Озеро-то у пристани глубиной не больше двух-трёх метров, а я падала так долго, вода сомкнулась над головой, и света не стало. Меня держали чьи-то руки, нежно и легко, а чьи-то губы целовали, давая мне воздух. И вдох, и ещё, а потом нежный шепот: «Ещё немного, ничего не бойся!»

Будто моя милая мама, которая продала меня на эту скотобойню, укачивала на руках.

Когда меня отпустили, я в одну секунду оказалась на поверхности, а Грэга там не было, зато по берегу метался Александр. Он бегал вдоль кромки, весь мокрый, задыхался, я видела, как ему страшно, но, увы, даже тогда моё сердце не откликнулось на нежную ласку Александра. Он вытащил меня, обнимал, успокаивал, пытался завернуть в свой пиджак, наивный мальчик. Да моё тяжеленное платье впитало четверть мирового океана. В общем, я сама попросила его разрезать корсет, я его не соблазняла, я не хотела заболеть, я и без того больна. Он сделал то, о чём я просила. Я осталась в одном белье, я смотрела на него такой испуганной зверушкой, что он, наверное, чуть умом не тронулся, несчастный. В тот момент я не думала о том, что Грэг приблизится ко мне снова. Смешно, я даже не стала забирать платье, которое так и осталось на берегу.

Это моя последняя запись.

Грэг нашёл моё платье утром.

Он избил Александра почти до потери сознания, а я всё равно пришла к нему. Я поцеловала Александра и чувствовала на своих губах его кровь. Александр жизнь за меня отдаст, а Грэг мою жизнь скоро заберёт. Влюблённый мальчишка всё для меня сделает, а я с ним сбегу. Я буду любима и счастлива, и мне плевать, честно! Пусть огнём горит это «Чёртово Озеро» и его тёмные стены, и русалки, о которых говорит отец Нейла, милого мальчика, что носит мне цветы.

Я даже Сури с собой не заберу, пусть девчонка сидит в поместье. Она хорошая, но мне больше это не нужно. Теперь я сама о себе буду заботиться.

В сердце будто барабан, в который ритмично, медленно бьют, отсчитывая секунды моей жизни.

Я вышел к Сури, которая переоделась для ночной прогулки, она была теперь в старомодном переднике, чепце и держала лампу в руках.

– У меня фонарь есть, к чему это?

– Я так привыкла. Идёмте.

Идти вслед за старухой было страшно. В доме и так жутковато по ночам, даже самый храбрый храбрец найдёт странности в скрипучем полу и в звуках «из ниоткуда», я к ним так и не привык, а вот Сури шла бодро и бесстрашно. Конечно, старуха живет в стенах поместья уже семьдесят лет, за вычетом того времени, когда дом был законсервирован после смерти отца.

«А вдруг, она тоже из этих русалок?»

Мысль тут же пропала, не может старуха быть явно бессмертной обитательницей озера.

Не знаю отчего Сури вызывала такую неприязнь, она не сделала мне ничего плохого, и её было за что пожалеть. Не выходило. Я мог думать о несчастной, только как о «противной старухе».

Мы вышли из дома, и меня поразило, насколько ночь светлая. Над озером висела огромная луна. Тропинка, по которой мы шли, была мне знакома более чем хорошо – мы шли к озеру. Теперь меня это не особенно пугало, я понимал, что никто мне там не навредит. Даже интересно, вдруг она появится наконец?

Тропинка свернула, и мы пошли вдоль заборчика, возле которого я уже несколько раз оказывался, в ужасе опасаясь переступить черту. Я никогда не удалялся от особняка так далеко, мы шли уже совсем заросшими дорожками, по которым нога человека не ступала несколько лет. И я уже видел, к чему мы приближаемся – хижина, маленькая и покосившаяся.

– Что могла в таком месте делать твоя хозяйка?

– Она никогда тут не была. Она попросила припрятать тут её самые личные вещи, когда придёт время. Я и сделала так.

– Это она просила на случай побега? – спросил я. Мы уже стояли на пороге хижины, и Сури шарила по карманам, видимо, в поисках ключа.

– Как это на случай? Это в ночь побега и случилось. Она пришла ко мне вся в крови.

Сури открыла дверь и вошла в хижину. Я ждал затхлого, сырого воздуха пропахшей плесенью каморки, но в хижине было свежо. Стёкол в окнах не было, только рамы, покрытые известкой. На гардинах лёгкий тюль, подхватываемый ночным озёрным ветерком. У окна – секретер, в котором я и найду «те самые» дневники. В углу хижины – не совсем понятный настил, видимо, заменявший кровать кому-то и когда-то.

– И попросила о помощи...

Я вздрогнул, потому что забыл о существовании Сури. В этой хижине я что-то чувствовал, какое-то незримое присутствие прекрасного. Я не размазня и не романтик, но мне не чуждо это слово «прекрасно» и его производные. Я редко использую их, но кто знает, может, ничего стоящего я и не видел.

– И ты, конечно, не посмела эту помощь не оказать, – услышал я женский голос за своей спиной. Она мягче произносила шипящие, будто так и не избавилась от венгерского акцента, будучи в остальном очень образованной, это была не моя догадка, а факт. Я слишком много про неё знал.

Я знал, что повернусь и увижу её так, как видят родных и старых знакомых. Я угадаю каждую черту, потому что изучил портрет от и до, отрицая свой к нему интерес. Я знал, что не удивлюсь рубцу над правой бровью, его на портрете нет, но про него есть целых десять записей в одном из дневников. Я точно знаю её рост, она на два дюйма ниже Кло, я знаю её вес, знаю оттенок её кожи, я уверен, что даже её запах не изменился. Она уже не пользуется своими домашними духами, но наверняка ими пахнет. Она описала этот аромат на страницах дневника так подробно, что я с ума чуть не сошёл, но ходил по кухне и искал подходящие запахи, просто из интереса, чтобы точно всё понять.

Точно всё понять…

Понять ли? Или это одержимость в лёгкой форме?

Я стоял, слыша за спиной, как она шевелится, закрывает дверь, поворачивается. Интересно, так ли она красива, как мне это обещал портрет.

– Что такое, Сури? Ты хотела показать что-то своему другу? – она будто выдыхала на каждой «ч», а ещё казалось, что она говорит с лёгкой полуулыбкой.

Я наклонил голову, чтобы разглядеть хотя бы её ноги, и обомлел; она стояла совсем рядом.

Тонкие руки были скрещены на груди, она скрестила и ноги, всей своей позой отрицая действия Сури, осуждая служанку. Я видел длинные, тёмные волосы, лежащие на оливковых руках, видел, как в размеренном дыхании вздымается грудь.

На ней было белое платье на тонких бретелях, совсем не похожее на развратный наряд Некрещёных. Простой белый сарафан, только мокрый и облепивший фигуру, как вторая кожа. С неё капала на белёные доски вода: с волос, с платья, даже на коже ещё были капельки.

Она , наверное, замёрзла.

– Сури, милая, ты всегда меня так сильно ненавидела, что у меня возникал вопрос: за что? Неужели просто зависть?

Не знаю, почему я начинаю свой новый дневник именно с его имени, наверное, я чувствую вину за то, что его больше нет, а я даже не оплакиваю эту утрату. Его будут оплакивать другие люди, а та, из-за которой его не стало, только тяжело вздохнёт, даже не уронит на страницу дневника слезу, размыв чернила. Я дрянь, наверное, но кому это теперь важно?

Мне место в Некрещёных, но я для этого слишком невинна, даже при всей моей греховности.

Нас тут четверо, вернее трое, но мы считаем Джин за свою. Я – Вилиса. Пока не ясно до конца что это значит, но мы так привыкли! Я – Первая, потому что Джин так завещала. Больше никаких вопросов! Это её озеро. Ещё со мной Диана, она Мученица, говорят, это от того, что её терзали перед смертью, и она не девственница, но мужа никогда не предавала. Ещё Клотильда, мать Грэга, этого зверя. Вот её я ненавидеть буду до конца жизни, это она породила чудовище, что погубило и меня, и Александра. Пусть я – мне жить было недолго, а вот Александр погибать не должен был.

Джин была тут самой первой, она убила отца Грэга. Развратная старая проститутка. Джин почти сотню лет в озере. Как она появилась здесь, не знаем ни я, ни Диана. В этой доисторической шлюхе, видимо, сокрыта какая-то магия, которая притягивает сюда жертв. Но говорят, что я тут не потому. В первый же день Клотильда набросилась на меня, как умалишенная: звало тебя озеро? Сама бросилась? А я всё повторяла, что не понимаю, о чём она.

Диана объяснила. Их обеих озеро позвало само за секунду до смерти. Диану туда сбросил подонок Янки, хотя ничего такого не планировал. А Клотильда утопилась сама. Всегда думала, что это Уильям её прирезал за измену, а выходит, что она ему была не особенно-то и интересна. Клотильда после рождения сына сама вошла в озеро. Она же выдумывает каждый день новую историю своей смерти. Так, обе жены Уильяма оказались в одном озере, неловкость какая.

В моей смерти не было ничего трагичного.

Александр знал обо мне многое, но не знал того, что опиумом я притупляла боль. Уж не знаю, что именно во мне было, что так меня терзало, но я знала, что скоро умру. Чуть раньше, чуть позже... Я только надеялась, что успею оставить о себе хоть какую-то память.

Я была больна и отнюдь не улучшала своего состояния вредными привычками. Курение и алкоголь меня убивали даже быстрее опиума, а я всё никак не могла свыкнуться с мыслью, что тоже однажды лягу в гроб. Я была слишком молода и слишком красива, чтобы утруждать себя мыслями о таких страшных вещах. Это всё было «потом», «однажды», «не в этом сезоне».

Этот день начался с первой трагедии. С окровавленного лица Уильяма, окровавленных страниц дневника и моего окровавленного платья. Грэг так сильно приложил меня о стену, что на белом кирпиче подвальных стен остался кровавый отпечаток.

Сури замотала рану, прикрыла всё кудрями, но травма никуда не делась. У меня началась головная боль, а следом пришёл и приступ мигрени. Я то и дело поправляла кудри, прикрывая повязку, и все салфетки в комнате перемазала кровью: я то и дело вытирала о них испачканные руки. Я была измучена, но уверена, что всё получится, как задумала. Передала Сури «чёрные» дневники и стала собираться.

Я собрала в тот вечер свои вещи и сделала это очень осторожно, точно зная, что всё получится. Не могло не получиться. Он должен был ждать меня на берегу озера, а оттуда на лодке мы собирались переправиться на другую сторону, где стоял его автомобиль. Я ждала удобного момента, прижавшись щекой к стене, пока наконец дворецкий не скрылся на лестнице для прислуги и не освободил дорогу, только именно в этот момент, не раньше и не позже, моё сердце меня подвело. Чёртовы клапаны (или что там еще в этом бесполезном куске мяса в моей груди) дрогнули, что-то оборвалось, и я ощутила просто невероятную боль, мне казалось, что всё тело онемело.

Каждый шаг давался с трудом, но я уже ничего не видела, ползла к выходу, как будто Александр вылечит чёртов орган. Только ничего бы всё равно не вышло. На одну секунду мне стало легче, я воспряла духом, подняла голову, вышла в сад и даже преодолела путь до берега. Только Александра там не было! И в этот момент всё повторилось. Я лежала на берегу озера, дрожала, как будто в угаре ломки, и что-то хрипела. Я увидела сапоги, приближающиеся ко мне. Увидела склонившееся надо мной лицо Грэга, его ухмылку, потом удар в живот.

Ох, как же дико это было и больно. Я уже тогда почти умерла. Мой измученный желудок взорвался болью, будто лопнул.

Грэг ни слова не говорил, просто бил меня по лицу, животу, по груди. Я думала, что даже не смогу разогнуться, но мне и не пришлось, к счастью. Я просто лежала, смотрела на его блестящие сапоги, а он снова и снова бил меня в гробовой тишине. Потом пнул в последний раз, и моё измученное тело упало в воду. Помню, как хорошо мне стало оттого, что вода обняла меня своим прохладным одеялом и укрыла с головой. А я все падала и падала...

1. Он был самостоятельным с восемнадцати лет, а это говорило о «надёжности».

2. Он был обаятельным, и от его редкой улыбки внутри у неё разлетались бабочки.

3. Он был невероятно красив по любым меркам.

Хлоя Уош никогда не задумывалась о том, что Грэг её не любит, она была уверена, что рано или поздно это случится, так уж было заведено. Её отец очень долго любил её мать, а она ему отказывала, а потом согласилась, но правда всё равно ушла. Её дед, Александр, очень любил какую-то женщину, так сильно любил, что даже умер за неё. Уже одно это было знаком качества для Хлои. Вот так вот полюбить бы и даже умереть за любимого!

Она то жертвовала собой, отдавая обе почки, то переливала Киту литра три своей крови, чтобы уж наверняка. В мечтах Хлоя выносила любимого из горящего здания, прыгала со скалы, чтобы похититель отпустил Кита, убрал от его горла нож. Она стреляла в себя на глазах Кита в доказательство своей верности, а он умолял не поступать с ним так.

Одним словом, Хлоя любила Кита безоговорочно и абсолютно, больше чем вообще возможно. Это было просто помешательство.

Потому, когда Хлоя вошла в спальню Кита и нашла там женщину в тонком белом платье, пишущую что-то сидя за секретером, просто напросто лишилась чувств.

– Ох, я не хотела, – воскликнула Эвет очень наигранно и продолжила писать записку, будто никто не распростёрся на ковре у её ног.

В этой комнате она была впервые за долгие годы, но помнила её так, будто прожила в ней дольше, чем на дне озера. Всего-то месяц, а сколько воспоминаний.

Первым делом Эвет проверила все тайные, укромные уголки, где прятала «сокровища». Нашла рецепт духов и усмехнулась, вот бы сейчас такое провернуть. Нашла запасы шартрёза в тайнике под половицей, даже попробовала. Вкус стал совсем другим: «Фу, будто пью анисовую!» – фыркнула она и достала остальные бутылки. Джин потерял весь хвойный привкус, а водку Эвет никогда не любила. «Джин без хвои – просто водка!» – сказала она сама себе. Третьей бутылкой оказался любимый мятный ликёр. Причмокивая, Эвет закрыла бутылку и встряхнула, не то. Всё не то.

– Ну конечно не то, ты же умерла, идиотка, – снова сама с собой.

Тут-то она и решилась на авантюру с запиской. Села за свой секретер, погладила тщательно очищенные клининговой службой поверхности и изгибы, улыбнулась будто старому другу и открыла ящик. Все дневники лежали на месте нетронутые. Приятно было вернуться в прошлое, даже глаза защипало, но прошло это так же быстро, как пригрозило начаться. Эвет не слыла сентиментальной особой, она скорее отличалась артистизмом и умением выдать желаемое за действительное. Никто, в сущности, не мог похвалиться тем, что видел девчонку в её истинном обличии. Перед мамой Эвет никогда не расслаблялась, слишком уж это опасно, доверять этой женщине. Отца она уважала и боялась. Грэгу открыться так и не успела, да и забыла уже как это и что с этим делать, а Александра любила всё-таки недостаточно.

Сейчас она писала записку Киту и думала о том, что при нём заплакала.

А ещё он трогал её за руку. Или она его?

Эвет мотала головой, как дурочка смеялась и строчила записку. Шартрёз она всё-таки снова откупорила и попивала, несмотря на то, что опьянеть уже, вероятно, не могла. Хотя… никто же не пробовал? Эвет очень сомневалась, что Диана или Клотильда выбирались на берег, чтобы выпить. Клотильду и её шайку интересовал только секс и побегушки по берегу. Диана медитировала со своими девочками в поисках спокойствия и любви, а Эвет и Вилисы не при делах.

Всего у Эвет было шесть «девочек»: Кэрри Миллиган, погибшая в пятьдесят первом; Фиона, фамилии у неё не было, но девчушка была премилая; Карен О`Хара, появилась всего через два года после Эвет; Бэата Коллинз, какая-то родственница Сури; Марга Сантьяго и Салли Мур.