Текст книги "Хозяйка Чёртова озера (СИ)"
Автор книги: Левина Ксюша
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Кло появилась на крыльце особняка с огромным пакетом из «Остина» и пятилитровой канистрой воды. Я кое-как подавил смешок, хрупкая блондинка, с огромными печальными глазами, задыхалась из-за пяти ступенек и ста метров по тропинке, но тащила пакет с продуктами и не попросила о помощи. Нет, это не было смешно. Это была печальная зависимость, кажущаяся милой или прекрасной тому, кто смотрит со стороны, но я видел, как каждый раз в глазах девчушки что-то гаснет, какой-то уголёк, а главное, что виноват в этом именно я. Я – убивал Кло и не мог ничего с собой поделать.
Меня забавляло все это. Никак не получалось заставить заткнуться мальчишеский восторг и желание дёрнуть за косичку влюблённую девчонку. Не для привлечения внимания. Чтобы задеть и посмотреть, как зальются румянцем её щёки и станут влажными глаза, а дыхание участится. Как дурочка не сдержит улыбку, промямлит что-то, а ты будешь гордо смотреть на это и понимать, что находишься в полной безопасности. Перед тобой такая непрошибаемая стена безразличия, что никакая мордашка её не пробьёт.
На первом этаже была кухня, оборудованная целой комнатой-холодильником, старинной газовой плитой, столь же старинной электрической духовкой и тремя огромными раковинами. Пугающих размеров кухня вся состояла из ящиков, полок и столешниц, будто на ней должны были работать как минимум десять поваров и готовить на огромную семью.
– Вызови клининговую службу, Кло. Боюсь, что миссис Суонк и миссис Коллинз не справятся с таким объёмом работы. В этом доме просто тонны пыли.
– Да, Кит, – Кло достала блокнотик и… сделала пометку, будто была моей секретаршей. Я промолчал. Не могу же я учить её самоуважению? Она должна прийти к этому сама.
Столовая была шикарна, будто только что в ней снимали костюмированную драму и по обе стороны длиннющего стола сидели персонажи в пышных одеждах, поглощая замысловатые блюда. Бесполезные квадратные метры пугали, сколько же стоит содержание этого монстра? Сколько денег осталось у отца?
– Нисколько, – ответила на заданный вслух вопрос Кло. – Я посмотрела бумаги, которые прислали тебе адвокаты. Содержание дома съело все накопления, но он получает деньги от каких-то акций, сейчас это позволяет выйти в ноль. Избавиться от этого дома, значит приобрести кое-какую прибыль.
В целом, первый этаж больше ничем не был занят. Библиотека, с которой я уже успел познакомиться раньше, столовая и кухня. Остальное – помещения для прислуги, комнаты с хозяйственной утварью, кладовки, архивы, огромная приёмная и гигантский бальный зал хотя и находились тут же, но совершенно не представляли для меня никакого интереса.
И приемная, и бальный зал были огромными, пустыми помещениями, никаких украшений, мебели, даже лепнина на стенах была оборвана. Вместо витиеватого декора, теперь просто отлетевшая штукатурка и лохмотья бумажных обоев. Убогая, древняя обстановка. А я помнил, как войдя в эти двери пятилетним мальчишкой, не мог вздохнуть от восторга, заворожённый блеском и великолепием, как это ни банально. В последний раз мы приходили сюда, когда мне исполнилось двенадцать. Маме были нужны документы о разводе, а я стоял и глазел на бальную залу, где меня оставили. Обои уже тогда повыцвели, а лепнина местами отпала. Но я был восторжен, воодушевлен. Мысленно я, конечно, не танцевал в этой комнате с самой красивой девочкой в классе. Я играл тут в футбол и забил великолепный гол, а самая красивая девочка в классе это видела.
Мы с Кло стояли посреди нищей залы и молча смотрели на остатки аристократического шика семьи, и я отчетливо понимал, что как от этой комнаты остались лохмотья, так и от нашей семьи остался только я. Одинокий, готовый распрощаться с родовым гнездом ненастоящего рода.
Второй этаж выглядел немного привлекательнее, по его комнатам было интересно пройтись. Там, где на первом этаже была кухня, на втором располагалась вполне приличная гостиная. Небольшая комнатка с двумя прямыми и одной округлой стеной, она была обставлена мебелью красного дерева, закрытой белыми простынями, в углу стояли свернутые в рулоны ковры, снятая с потолка хрустальная люстра лежала в деревянном ящике.
Прямо над столовой были два смежные ванные комнаты. Одна дамская, с вполне современными коммуникациями, вторая мужская, давно устаревшая. В потрескавшейся желтой ванне лежал проржавевший ковш и кусок высохшего мыла.
– Тут будто время остановилось! Как так? Ведь твоя мама тут жила, ты тут родился… – вздохнула Кло, рассматривая полки с одеколонами и бритвами.
– Мама всегда называла это место дырой. Это всё, что я знаю.
В течение часа мы нашли спальни моего отца, деда, обеих жён деда, комнату моей матери и даже что-то вроде детской, но была она моей или нет, я сказать не мог. Все эти комнаты были наглухо заперты, заколочены, и их приходилось вскрывать при помощи кочерги, не жалея искусно отделанных дверей.
– Тебе же явно нехорошо, иди на свежий воздух, – вздохнул я, когда после очередной пыльной спальни, видимо принадлежащей Клотильде Аллен, Кло стала задыхаться и достала баллончик.
– Спасибо, за… заботу, Кит, – пискнула она в ответ, дважды вдохнула лекарство и поторопилась спуститься на первый этаж.
Я добрался до последней комнаты, такой же как и остальные. Весь второй этаж, за исключением ванных комнат и гостиной, оказался поделён на одинаковые комнатки, обставленные примерно одинаковой мебелью. Исключение составила спальня Дианы Аллен, которую та делила с Уильямом. Она была больше, богаче и великолепнее, а прямо из неё можно было попасть в розовую, просторную детскую. На стене, украшенной яркой фреской, были выписаны буквы, которые складывались в имя «Алисия». Я долго изучал эту милую комнату, думая о том, что, вероятно, Алисия Аллен была единственным желанным ребёнком в нашей семье. Ещё, конечно, Александр, любимый и единственный сын Алисии, ну и вообще вся их семья. Диана и Уильям создали своих святых потомков любовью. А Уильям и Клотильда подлой изменой, и, увы, расхлебывают это всё и мой отец, и я.
Этому дому я в общем-то не хозяин, он претит мне. Присвоенное моим отцом богатство вырвано, взято без спросу у законных владельцев. Проклятое.
О невесте отца я не особенно много знал. Мать очень часто сокрушалась, что некая «девка» занимала все мысли Грэга, и он даже чуть было не женился на ней, но «что-то случилось». Во всех бедах нашей неполноценной семьи мать винила «девку», очевидно, речь шла об Эвет Сангу.
Комната была очень изящной, будто её делали специально для девушки, которая будет тут жить, или даже она сама выбирала отделку стен, шторы и мебель. Всё светлых, чистых оттенков и очень много цветов.
Туалетный столик, секретер, у окна устроено рабочее пространство, склянки, рассыпавшиеся в пыль сероватые лепестки. Стоило сквозняку из открытой двери коснуться их, как лепестки стали таять, будто были только иллюзией, которой суждено испариться при свете дня. Я с интересом рассматривал ступки, глиняные чашки. Девушка сама делала духи, необычная и странная история. Крайне романтично, будто создано специально для мелодрамы. В склянках, которые почти разменяли седьмой десяток, ещё были остатки маслянистых жидкостей, но аромат их почти не улавливался, а интерес только нарастал.
У противоположной стены стоял чайный стол. Там наблюдалась не менее интересная картина. Множество стеклянных банок со ставшим совсем серым и сухим чаем, заварники, чайник, стеклянные стаканчики с узкими горлышками. Тут явно устраивали чайные церемонии. Ох, уж эта восточная культура.
Её привезли с востока. И зачем ей наши нищие на культуру и жадные до денег края?
Я сел за старинный секретер и поднял крышку.
Вот тут как раз царил бардак, неужели тот, кто вычистил комнату до идеального порядка, не заглянул в самое потайное место девичьей спальни. Всё в лучших красках: опрокинутая на блокноты чернильница, какие-то беспорядочные листы со списками, изрисованные в минуту задумчивой грусти цветочками-лепесточками, шелуха от заточенных карандашей, те самые карандаши, беспощадно изломанные, перья, баночки китайской туши, которую даже открывать страшно, хоть на вид она всё равно иссохла до твёрдой, как гранит, субстанции.
Два дневника в шёлковых обложках так и манили заглянуть. На одном была вышита буква «Э» – изящно, шёлковыми нитями. Другой был чист, только внизу было выведено «Дневник Эвет Сангу». Заглядывать в это, как заглядывать мертвецу в душу. Даже улыбка растянула губы против воли, потому что очень уж интересно было, что за ведьма такая жила в этой темнице в розовых шелках. Слишком уж романтичный образ создавала эта комната: чайные церемонии, домашние духи, шикарные, даже по меркам этого дома, покои. Это должна была быть чувственная и почти святая девушка. Невозможно прекрасная, как сказал очевидец, почти ведьма. Наверняка, непогрешимая героиня романов, что обитала в этом райском месте, была единственной любовью моего отца, отчего тот сошёл с ума и превратился в морального инвалида, истязавшего свою семью.
Одну из стен украшали портьеры кремового цвета, плотные и очень тяжелые. Оставив дневники, которые, в общем-то, не вызвали особенного желания читать ввиду очевидной предсказуемости сюжета, я отцепил портьеры и раздвинул их, подняв клубы пыли. Прокашлявшись и отряхнув футболку, я осторожно снял белый чехол, закрывавший картину, которую берегли явно больше, чем любой предмет мебели в этом доме.
Ох, она и вправду была ведьмой. Восточная красота всегда была живым искусством. И я, и отец явно больше любили брюнеток. Моя несчастная мать была такой же темноглазой, как эта девушка, такой же темноволосой. Почему несчастная? Потому что и на пять процентов она не была такой завораживающе красивой. Раскосые глаза, тёмные широкие брови, губы, нос – всё это даже описывать бессмысленно. Возьмите двадцать книг и прочтите, как прекрасны в них девушки, а потом вы встретите подобную этой и поймёте, какая всё это чушь. Конечно, картина лишь отражение желания художника, но либо это и вправду была настоящая ведьма, либо художник слишком уж нафантазировал. Я картине не поверил. Смотрел на неё и просто наслаждался, как наслаждаешься ярким рекламным плакатом, героиней фильма в кинотеатре или изображением модели в журнале. Разница состояла лишь в том, что героиня этой картины была в сотню раз идеальнее тех, что печатались на баннерах и в журналах. Забавно, теперь это всё принадлежит мне, я мог бы продать картину, сделать с ней всё, что угодно. Такое оторвут с руками и ногами, будет эта Эвет Сангу героиней романов или девушкой с рекламы «Кока-Колы». Это нежное лицо растиражируют и разошлют по городам, а может, и странам. Сделают мёртвой иконой, сахарно-сладкой красоткой. Пририсуют голое тело или монашеское платье. А может, и то, и другое. Поп-культура. Хотя в моде уже давно другие лица.
Я покачал головой, даже отругал себя за мерзкую мысль, будто это было святотатством, хотя в бога я никогда не верил и святынь на пустом месте не создавал. Я верил, пожалуй, в музыку, немного в литературу, верил, что кино изменит мир, и что через годы, десятилетия, всё потеряет смысл.
Оторвавшись через силу от картины, я обратил внимание на ночной столик. На нём всё было чинно и благородно, а вот его ящички меня теперь очень даже интересовали. Кто знает, что я там мог бы найти, после того, что нашел в секретере.
Меня зовут Эвет Сангу, мне шестнадцать лет, и я пьяна, черт побери. Ох, знал бы отец, что я вылакала весь его виски, привезенный из Шотландии.
Итак, я решила вести дневник, чтобы не забыть, кто я и откуда…
Впрочем, шутка конечно, о чём речь? Я никогда ничего не забуду, но, справедливости ради, иногда я напрочь забываю, как провела вечер. Дело, конечно, не в этом. Просто я рассчитываю стать знаменитой, то есть ещё более знаменитой, чем сегодня. Я рассчитываю, что это сейчас читают мои потомки, читают и поражаются, какая их бабушка была необычная, потрясающая и мудрая женщина. Женщина шестнадцати лет.
Начнём с того, что я родилась в восточной консервативной семье. В восточной консервативной стране. Я ни одного дня не думала о том, как и где заработать денег, никогда не задумывалась, что буду есть и пить, а ещё никогда не жила там, где появилась на свет.
Детство мое прошло в Будапеште, тогда ещё совсем молодом городе. Там, среди венгерских детей, я росла темноглазой и темноволосой, смуглой девчонкой, практически от них не отличалась и бодро болтала на венгерском, предпочитая его другим европейским языкам. Меня ни в чем и никогда не ограничивали, но всегда внушали, что я послушная дочь, которая должна вести себя хорошо. Из этого я извлекла, что нужно быть хитрой и уметь вести двойную жизнь. Быть послушной и исполнительной, но следить, чтобы никто и никогда не узнал, как ты проводишь своё свободное время.
А провожу я его не совсем законно лет с пятнадцати, но никто и никогда бы так не подумал.
Под запретом у меня только секс, но я не сомневаюсь, что от этого дела может быть только вред. Марга Суззен переспала со своим кузеном – и про неё болтают всякие глупости. А я курила опиум и купалась в неглиже в озере – и про меня говорят, что я смешная и современная.
Мама говорит, что моя репутация – это моё будущее, но я же знаю, что мне светит заграничный муж, так далеко от родины, как только смогут. И дело вовсе не в том, что я себя непристойно веду, просто так намного проще больше никогда обо мне не слышать. Я не утверждаю, что родители меня ненавидят, но меня немного недолюбливают. Я вижу, как мать иногда морщится, глядя на меня. А отец только и делает, что кричит на меня .Как будто меня это беспокоит. Ничего меня не беспокоит.
Заграница? Да легко, меня не очень-то это волнует. Даже интересно! Разве нет?
Мой нынешний дом очень похож на сказку, если честно. У меня большой особняк, достойный описания в стихах каким-нибудь сопливым мальчишкой.
Под мои прихоти отведено целое крыло, у меня есть лошадь и, вообще, чего только нет. Я забрала в прошлом году озеро, запретила вдоль него ходить всем, кроме моих друзей и меня. Теперь у меня есть своё озеро! И это то, что вам стоит знать обо мне. А дальше будет первая глава.
Весь день, погружаясь в историю дома, я только веселился и представлял себе, что сделаю с той или иной комнатой. Мысленно тут уже был ретро-бордель, опиумная курильня, павильон для съемок исторических картин и отель-убийца, в стиле Стивена Кинга. Идея с отелем была самой реалистичной, а не придуманной для смеха. Даже Кло согласилась, что из особняка можно выручить немало денег с учётом того, что на территории есть озеро, а в округе достаточно безработных, готовых за самое скромное вознаграждение потрудиться в поте лица. К обеду прибыли уборщики из клиннинговой фирмы и заломили баснословную сумму за очистку дома, но зато можно было напрочь забыть о грязной работе.
Я был совершенно спокоен, даже забыл о своих пьяных видениях. Все мои мысли были сконцентрированы на странных жителях, населявших в разное время дом: на призраках Эвет Сангу и моего отца, чувствовавшихся чуть ли не в каждой комнате. Хотелось от всего избавиться, даже если придётся выложить за это состояние.
– Убираете всё, кроме комнаты на втором этаже, я сейчас покажу какой. Её оставляем такой, как есть, – предупредил я. Шустрая латиноамериканка кивнула и молча отправилась драить кухню.
Я вышел из дома около пяти вечера, оставив рабочих на кухне. Были слышны их разговоры, какая-то ритмичная музыка, звуки передвигаемой стремянки. Отчего-то было очень приятно оставлять в этом доме свои решения, исполнять задуманное, будто отца никогда и не существовало.
Нейл Фостер, Маргарет Суонк – кухарка, Сури Коллинз – горничная, сидели на лавке в саду и ждали, когда я начну руководить. Никогда у меня не было прислуги, тем более такой… пожилой.
Стоит сказать, что в общем-то мы с мамой жили неплохо, но не богато. Мама не работала, но получала какие-то выплаты от отца за меня, она никогда не называла это «алименты», предпочитая слово «помощь» или «материальная поддержка». У нас не было служанки, как у моих друзей в частной школе, но раз в неделю приходила Амелия, женщина под сорок, которая заготавливала на неделю непортящихся полуфабрикатов, делала какие-то съедобные заморозки и убиралась в квартире.
Сейчас передо мной сидел престарелый Нейл Фостер, который теперь был таким же старым, каким когда-то в моём далёком детстве был его отец. Маргарет Суонк, тучная, чернокожая женщина с широченной улыбкой, служила задолго до появления моей матери в этом доме. А о Сури Коллинз я ничего особенно не знал, но выглядела она впечатляюще старой. Встала она мне навстречу первой, будто была тут главной. Я неловко что-то промямлил и получил в ответ подобие улыбки. Сури не была очень уж старой на первый взгляд, потому как очень живо суетилась. Движения её были уверенными и бодрыми, будто она была вполне молодой. Миф развеялся, как только она заговорила.
– Меня зовут Сури Коллинз, – голос был невозможно скрипучим, тягучим, будто специально состаренным умелыми актерами озвучивания. Теперь было отчётливо видно, что даже если старуха улыбнётся, этого не будет заметно на её невероятно морщинистом лице. – Мне восемьдесят лет, и я прибыла из Будапешта с миссис Сангу в тысяча девятьсот девятом году. Я работала при ней горничной и осталась в доме после того, как она нас покинула. Если вас не смущает моя старость и уродливость, я останусь при вас на столько, на сколько вы этого хотите. Я работаю так же хорошо, как делала это раньше.
– Не имею возражений. Вы можете оставаться, как и остальные. Вы можете занять любые комнаты, я пока не знаю, где остановлюсь, но, наверное, на втором этаже. Комната вашей хозяйки выглядит самой чистой и комфортабельной.
Прислуга переглянулась, глаза миссис Коллинз даже подозрительно заблестели от подступающих слез, что в старческом возрасте почему-то случается чаще, чем у молодых.
– Я останусь в домике отца, если вы не возражаете, – сказал Нейл и даже встал с места, будто торопясь со мной распрощаться. – Сегодня мне нужно вернуться в город. Когда прикажете приступить к обязанностям?
– Пока рабочие не уберут дом, вы можете находиться в отпуске, если желаете. Они обещали привести дом в жилой вид за неделю.
– Позволите, я лично уберу комнату моей хозяйки, прежде чем уеду? – спросила Сури, потупив взгляд.
– Конечно, – я проследил взглядом, как Нейл и Маргарет под руку удаляются, а Сури идёт к крыльцу. – Сури, простите, могу я задать вопрос?
– Конечно, мистер Аллен, что угодно. Теперь я работаю на вас.
– Кем вы были при Эвет Сангу?
– Я была её горничной и… помогала ей кое в чём. Ей нужна была… особенная терапия.
– Опиум?
– К чему тревожить память о мёртвых?
– Как давно она? – я кивнул, к своему стыду, куда-то вверх, будто имел в виду Царство небесное или Бога, никогда не поминая подобных вещей.
Неделю назад мама вошла ко мне в спальню и сказала, что я выхожу замуж. Я тогда ничего не поняла, потому что ещё утром выпила почти половину бутылки мятного ликёра, но вроде бы удивилась. Сегодня я прибыла в поместье «Чёртово озеро», буквально несколько часов назад, и я уже мечтаю стать тут хозяйкой. Я и не думала, что это место настолько красиво. Из моего окна видно озеро, оно втрое больше того, что было у меня на родине. А ещё сад.. Я видела его мельком, но поверьте, он великолепен.
Меня встретил «жених», ему за тридцать, симпатичный мужчина. Но я плохо разбираюсь в людях. Он может оказаться подонком, а может – прекрасным человеком. Ещё тут его «сестра» Алисия. В кавычках, потому что у них ни одного общего родственника. Говорят, что Грэг, мой жених, родился от второй жены Уильяма, Клотильды. Я видела её портрет в галерее, ну… она ничего. Лицо немного простовато. Гораздо интереснее то, что она вроде бы очень таинственно умерла, при странных обстоятельствах. Я ничего об этом не знаю, а прислуга со мной не говорит. Им же хуже, я не дурочка, и я говорю по-английски, хоть они и сомневаются. Вечно это противное: «Чёртова Венгерка!» – Даже моя служанка с ними спелась. Отошлю эту малолетнюю дурищу назад в Венгрию, пусть служит идиотским приказам моей матушки.
Я нисколько не стесняюсь своего происхождения, я европейская аристократка, я восточная женщина, и я не выгляжу как чушка, в отличие от этой Клотильды, судя по портрету и нескольким снимкам. Она не отличалась вкусом. Это же ясно. Да и выбрать на тот момент уже немолодого Уильяма… не знаю. Сейчас ему восемьдесят девять, и он всё ещё мерзкий до невозможности. Я это поняла с первого взгляда. Но поживём увидим. Может, он окажется премилым старикашкой?
Я заглядывал и в личный дневник, не довольствуясь мемуарами, к которым имелись забавные сноски, вроде: «Оф-ф-ф, терпеть не могу эту Сури, она делает всё, что попросит этот граф! Немудрено, что ей не терпится залезть в его постель уже до конца месяца!»
Она выражала крайнее недовольство комфортом этого дома, упоминая, что в венгерском доме было куда теплее и готовили лучше. Ещё Эвет ненавидела «псин графа»: Мулла и Стронга. Тут я ничего не мог сказать, страсть к догам была семейной, с тех пор как дедушка Уильям привёз в поместье первую пару собак. К тому моменту, как в восемнадцать лет я получил часть дел отца, у семьи был целый питомник, откуда я хотел взять щенка всего через неделю. Мой старик Говард скончался полгода назад.
Сидя в саду и ожидая, когда уборщики закончат с кухней, я как раз читал про те самые духи, о которых говорил Нейл.
«Как только приехала, немедленно попросила местных цветов. Ох, этот милый маленький мальчик, такая прелесть! Он принёс мне целую корзину и сообщил, что посадит любые цветы, какие я захочу. Впрочем, для конца мая, тут весьма бедный выбор, даже учитывая, что есть теплица. Однако я изготовила аромат и назвала его «Чёртово Озеро». Через пару недель подарю графу. Вышло свежо... Люблю такие вещички! Тут парфюмерию считают за искусство, но при этом посмеиваются, мол, она не может купить нормальных духов. Батюшки, да они с ума посходили! Да их «покупной» ад воняет на весь особняк! Стану женой Лорда и запрещу всю эту спиртовую дрянь! Вчера ходила к озеру и слушала, как поют цикады. Нет, ничего такого, чего бы я не слышала в Венгрии, но осознание, что теперь у меня новый дом, вселяет надежду на счастье. В такие минуты мне кажется, что сердце у меня огромное-огромное и может вместить в себя всю любовь этого края. Я могу полюбить и Лорда, и его отца, и всех этих служанок, даже Сури, годную лишь для набивания курительной трубки. Нет, мне всё-таки везет».
Она считала, что попала в сказку. Забавное совпадение, я считал, что этот дом – чёртова реальность, далёкая и от сказки, и от рая. Проклятое тёмное место.
Я очень быстро шёл от ворот к крыльцу , чтобы скорее скрыться в доме, который показался мне безопаснее сада, когда услышал женский голос. Тонкое женское пение, подобное тому, что можно слышать в театре. Не оперное пение, но уверенный красивый вокал. Я замер. Мне стало невыносимо страшно и просто невозможно противиться желанию увидеть, кто поет.
– Кто здесь?.. – спросил я осипшим голосом.
Я не трус. Я никогда не был трусом, но до чего же парализует страх перед неизведанным. До чего это пугает.
– Это я, Майла.
Голос доносился от ограды, от того же самого места, где я стоял вчера ночью. Но я же далеко, я не могу слышать её так отчётливо!
– Это ты поёшь?
– Нет, это Эвис, моя новая подруга.
– Какого чёрта, убирайтесь! – как умалишенный, вопил я куда-то в пространство, отрицая, что и вправду может существовать вся эта чертовщина.
– Подойди, я не стану просить впустить меня, и Эвис тоже. Мы хотим предупредить.
Пение прекратилось. Я боролся со страхом, но и с желанием разобраться во всем окончательно тоже трудно было справиться.
По тропинке не шёл, почти летел, стараясь не издавать ни шороха, и когда замер перед ними, так и сел на том же месте, позорно дрожа всем телом и обливаясь потом.
– Что с тобой, Кит? Не нужно так бояться. Я тебя испугала, прости. Я – Майла Фокс, это – Эвис Дельгадо! Мы обе Мученицы!
– Что, блин, это значит?
Я упал от них в двух шагах, между нами был только забор и куст отцветшей дикой розы. Их было двое: Майла, одетая в чёрную рубашку, спускающуюся до колен, и рядом с ней девушка с медового цвета волосами и такими же медовыми глазами. Она была вся кругленькая, с веснушками на вздернутом носике и пухлыми губами. Приглядевшись, я понял, что девчушка, которой на вид не было и восемнадцати, видимо, беременна. Она тоже была в чёрной рубашке, улыбалась и продолжала напевать.
– Эвис отлично поёт, – улыбнулась Майла и погладила девушку по руке. – Она ждёт малыша. Сколько уже лет, дорогая?
– Ох, уже почти десять лет. Ума не приложу, сколько мне ещё ждать!..
– Вы о чем обе? Что за спектакль!?
– Никакого спектакля. Тише, мы пришли предупредить тебя, Кит, – Майла сделала шаг вперёд. Теперь она прижималась к забору, её плотное, чёрное платье выглядывало между досок и было вполне себе осязаемо. Это не глюк, не видение, не наркотический трип. Она как живая: ее платье, волосы и голос – все настоящее. Майла тепло улыбнулась. Вблизи её идеальное лицо казалось не таким правильным. Косметика когда-то скрывала поры, крошечные шрамики от ветрянки и синяки под глазами. Я помнил это лицо – реклама наручных часов – на ней Майла прижимает к идеальной щеке запястье со сверкающим на нем браслетом. Теперь на лице не было и следов какой-либо косметики и на ее кожа видны все изъяны, какие бывают у всех. Майла даже казалась живее и натуральнее, чем на тех идеальных фотографиях.
Три дня назад прибыл сын Алисии, наивный милый мальчик. Ох, Боже, как это смешно, он что-то мямлит, очень мило хмурится и совершенно очаровательно делает комплименты. Он на три года меня старше, но я будто общаюсь с младшим братом (поговаривают, что у «невинного Александра» есть сын! Мальчик, которого он привёз как своего воспитанника. Какие интриги!).
Правда, вчера он меня поразил, я танцевала с Уошем, каким-то родственником Алисии по мужу, и тот немного разошелся. Я бы и сама его приструнила, честно, я же не какая-то пустоголовая размазня. Но тут Александр, рыцарь на белом коне, врывается и начинает помогать мне! Шумит, чуть ли не вызывает на дуэль. Я хохотала как сумасшедшая! Ох, уж эти мужчины! Это ж так глупо. Ну, впрочем, мне и правда надоел этот Уош. Говорят, после смерти супруга Алисии этот его родственничек заявлял права на вдову. Вроде бы хотел утешить несчастную, а она дала ему от ворот поворот.
А вот Грэг начинает немного надоедать. Он, конечно, ничего, но я не собираюсь с ним ложиться до свадьбы! Нет, я не истовая католичка, и тем более не имею никакого отношения к мусульманам (как мои родители, например), но всё-таки не хочется поставить на карту всё и проиграть. Я наслушалась тут всяких сплетен про этого Грэга. Ох, не так-то просто теперь «держать перед ним лицо».
По ночам запираю дверь, на всякий случай, мало ли какому пьянице взбредет в голову «заночевать» в чужой спальне. Правда, по соседству со мной поселили какую-то подозрительную личность, оттуда постоянно доносятся стоны, уж не знаю с кем она там, но он определено хорош!
Спальня девушки давила на меня, будто не хотела, чтобы я тут обитал. С каждой прочитанной страницей дневника я понимал, что её непосредственность и самоуверенность начинают меня раздражать, а комната становится всё более омерзительной. Это как будто бы борьба за своё место в доме. Не допущу, чтобы тут обитали призраки, готовые приставить к моему горлу нож.
Личные дневники Эвет представляли собой ещё более глупое чтиво: то она писала, что терпеть не может темноту этого дома и давящие стены, то признавалась ему в бесконечной любви и поражалась, как ей повезло иметь такое родовое гнездо, то она млела от внимания моего отца, то писала, что ненавидит его. Неужели флирт был так глубоко в её натуре, что она даже себе самой не признавалась в своих тайных желаниях?
В комнате я нашёл старые наряды, выкройки и ткани. Она сама себе шила. Древняя прялка и два комка шерсти в углу... Никогда в жизни я не видел такого. Моя мать никогда не занималась рукоделием, даже мне не помогала с поделками в мои школьные годы. У Эвет в шкафу был целый склад древней шерсти, видимо, очень хорошего качества, раз за столько лет она нисколько не испортилась.
Некоторые её платья безнадёжно истлели, испортились, потеряли от времени цвет и текстуру, а некоторые наоборот висели как новенькие. Я в этом ничего не понимал, но был уверен, что на гардероб этой девчонки тратили огромные суммы и её родители, и Грэг. Целая выставка туфель, шляпки, ставшие хламом, украшения, уборы для волос. С гребнями и колье ничего не случилось, в отличие от косметики, которую я попросил выбросить и очистить ящики.
Эвет, видимо, играла на скрипке и фортепиано. В то время многие девушки совершенствовали себя в каком-либо виде искусства, это не было чем-то удивительным. На полках стояли целые фолианты с нотами, с испещренными каким-то пометками, только ей, видимо, понятными. За месяц она превратила комнату в своё личное царство.
А теперь в этом царстве не мог спать я. Ни после виски, ни после водки.
Неужели она всё ещё где-то тут? Неужели она там, в озере? Неужели сложно будет её победить и забрать себе эту комнату?
– Сури, ты хорошо знала мисс Сангу? – спросил я на третий день моей бессонницы. Горничная вздрогнула. – Я знаю, я плачу тебе не за сплетни и не за истории из прошлого, но теперь это мой дом, и знать о том, что происходило в нём задолго до меня, моё право.
– Конечно, мистер Аллен. Я помогала мисс Сангу бороться с её недугом.
– Что за недуг, Сури?
– Я не знаю. Она не открывалась мне, я только помогала ей с опиумом, не больше.
– Почему ты не говоришь… – я осёкся.
Сури подняла на меня полные слёз глаза. Горничная что-то знала. Что-то нехорошее и болезненное. Я влез туда, где никак незаживающая рана этого дома ещё очень болит.
– Я ненавижу мисс Сангу. И она знает почему.
Значит, малышку Эвет ненавидели куда больше, чем она об этом писала в своих дневниках.
Только вчера я прочитал, что Эвет не общалась в доме с прислугой, но при этом её обожали гости и хозяева. Это, наверное, было нормально, но у меня не складывалась картинка происходящего. Такая деятельная не изнеженная девушка, как Эвет, должна была нравиться прислуге. Она не создавала…
Я осёкся.
Создавала, не создавала. Слишком много мыслей о ничего и ни для кого не значащей девчонке, которая прожила в доме только месяц и не имеет ко мне никакого отношения как минимум потому, что мертва давным-давно.
