Текст книги "Золушки из трактира на площади"
Автор книги: Лесса Каури
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Словно в подтверждение его слов завыла волынка, и загрохотал барабан. А затем в дикарские звуки вплелся тягучий смех невесть откуда взявшейся скрипки.
– Подарки драгоценной Ванилле Селескин от ее жениха, – раздался хорошо поставленный голос, перекрывший даже звуки музыки, – от Короля Шутов и Повелителя Смеха, от Господина Шуток и Хозяина толп, от любимого шута Его Величества короля Редьярда Третьего, от благородного Андрония Рю Дюмемнона!
Ванилла, спускавшаяся по лестнице вслед за Бруни, неожиданно пошатнулась и чуть не упала, придавив подругу, но была вовремя прихвачена крепкими руками Персианы.
– Ты чего? – испуганно вопросила та. – Шнуровку туго затянули? Растужить?
– Я… я… – выпучив глаза, Ванилла задыхалась и шарила рукой по груди, тревожа кружева. – Я буду Ваниллой Рю Дюмемнон!
Бруни успела сбегать вниз и принести стакан холодной воды. Сунув его в дрожащие пальцы невесты, поинтересовалась:
– Ты что, не знала, как его зовут?
Ванилла залпом выпила воды и стрясла последние капли в декольте – освежиться.
– Ты думаешь, я помню, как звали сеньора, от которого мы в город подались? – воскликнула она. – Мне тогда лет пять было всего! Ох ты, Пресвятые тапочки, я не вынесу такого счастья! Пап! Па-а-ап! Ты слышал?
Пиппо стоял внизу лестницы. Выражение его лица иначе как критическим назвать было невозможно. И не удивительно – платье он видел впервые.
– Слышал, дочь, – мрачно сказал он. – У дурака и имя дурацкое! Рю Дюмемнон! Тьфу! Будто крупы не проваренной в рот набрал!
– Папа! – взвилась невеста.
Входная дверь неожиданно открылась, впуская четырех молодых людей, одетых королевскими пажами, один из которых нес на алой бархатной подушечке большую шкатулку. Двое других держали шкатулки поменьше, а третий периодически принимался то играть на скрипке, то выкрикивать восхваления жениху.
Сметя Пипа, группа живописно заняла нижние ступени лестницы. Молодые люди были хороши собой и прекрасно об этом знали, потому приняли позы, долженствующие выпячивать их достоинства. В прямом смысле.
– Ваша красота, – заговорил держащий самую большую шкатулку, предварительно склонившись в поклоне и обмахнув чулки пером берета, – прекрасная Ванилла Селескин, дочь лучшего в Вишенроге повара Пипа Селескина…
Пип польщенно крякнул.
– …Сияет для нашего друга путеводной звездой в ночи и светит животворящим солнцем! – не обращая на него внимания, продолжал паж.
– Каким, каким? – громким шепотом поинтересовалась Ровенна у сестры. – Живородящим?
– Чтобы вашей несравненности сиять ярче, – не сбился паж, – Дрюня Великолепный передает вам этот свадебный гарнитур…
– …Принадлежавший его матушке! – подсказала Персиана, лукаво блестя глазами.
– Принадлежавший его… тьфу, ты! – паж подарил ей возмущенный взгляд и продолжил: – Заказанный у гномов специально ради такого счастливого случая! Спуститесь ко мне, прекрасная невеста, чтобы я мог вручить вам подарок!
Делегаты жениха синхронно, будто выполняли танцевальные па, отодвинулись, освободив площадку перед лестницей. На улице уже толпился народ, как приглашенный, так и просто любопытствующий, заглядывая в оставшиеся открытыми дверные створки и окна.
Ванилла сглотнула и… спустилась по лестнице так величественно, будто была самой Туссианой Сузон!
Паж встал перед ней на одно колено и открыл крышку шкатулки. На красном бархате лежал великолепный гарнитур из крупных изумрудов. Ступенчатая огранка восьмиугольной формы и капризными гномами признавалась наиболее удачной для разновидностей берилла, хотя в том, что касалось отделки драгоценных камней их взгляды часто не совпадали с человеческими.
– Пресвятые тапочки! – выдохнула толпа за дверями.
– Так же наш друг, Дрюня Великолепный, одаривает восхитительных подруг невесты, и желает их красоте цвести и после того, как цветки будут собраны и дадут сок! – неожиданно заголосил один из пажей, держащих маленькую шкатулку, и… поманил Бруни пальцем, глядя ей прямо в глаза.
От живого интереса, восхищения и еще чего-то, плескавшегося в его томном взгляде Матушка впала в ступор.
Персиана грозно кашлянула, ухватила ее за пояс и потащила за собой вниз.
Пип дрожащими пальцами пытался застегнуть на шее дочери ожерелье, мучаясь до тех пор, пока над ним не сжалилась госпожа Сузон, решительно отодвинув в сторону и в прямом смысле взяв дело в свои руки.
Второй паж шагнул вперед и опустился на одно колено перед Персианой. Расцветая улыбкой, будто подсолнух от полуденного светила, та откинула крышку шкатулки. На коричневом бархате лежал гарнитур из прекрасных ровных жемчужин, уложенных в гнездышки зеленой эмали. Казалось, капли росы упали на травинки и застыли, салютуя вечной красоте природы.
– Знаешь, папа! – сказала Персиана, гладя жадными ладошками ожерелье, браслет и серьги. – Отличная фамилия у этого Дрюни!
Пип злобно покосился на нее, но крыть ему было нечем.
Паж, не отводящий от Матушки взгляда, шагнул вперед, опустился перед ней на одно колено и галантно открыл крышку. Бруни увидела изящную золотую цепочку с подвеской в виде морской звезды из желто-коричневого топаза и такие же серьги. Подобных украшений у нее никогда не было – от матушки достались грубовато сработанные серебряные мониста, да серьги и браслеты, украшенные дешевым мелким жемчугом. Подарок же Дрюни отличался редким сочетанием лаконичности и изящества.
Судя по тому, как подошли все украшения к нарядам – к их выбору любимый шут Его Величества подошел крайне серьезно.
Туссиана закончила, наконец, наряжать невесту. Фата, закрепленная на диадеме, оказалась последним штрихом. Полупрозрачная кружевная ткань скрыла лицо Ваниллы, уже приплясывающей от нетерпения: Старшая Королевская Булочница желала одарить нареченного жениха самым горячим поцелуем из всех, ведь известно, как драгоценности подстегивают женскую страстность!
– К свадебному маршу то-о-овсь! – мощный глас наконец-то разбуженного шаферами конюха барабанным рокотом прокатился по улицам квартала Мастеровых.
– Отец! – сказала Ванилла, повернувшись к Пипу и украдкой вытирая слезы краешком фаты. – Благослови меня, что ли! Я же иду навстречу своей судьбе!
Повар, обняв дочь, прижал к себе. Изумруды если не примирили его с будущим зятем, то по крайней мере сделали сдержаннее в выражениях.
– Иди уже… навстречу! – проворчал он, часто моргая. – А я с шаферами поеду следом!
Выходя, Матушка заметила направленный на нее взгляд Туссианы Сузон. Чего в нем было больше – любопытства, сочувствия или сомнения, Бруни затруднилась бы сказать, но на миг она ощутила себя полевой мышкой, застывшей перед большой и красивой змеей.
&nbs
По традиции жених и невеста, – каждый со своей свитой, состоящей из друзей и подруг, музыкантов, родственников, шаферов, приглашенных и просто любопытствующих, – добирались до храма по отдельности. Впереди шли музыканты, созывая желающих поглазеть на процессию развеселыми звуками инструментов.
На площади Святого Умника Базилия, находящейся в квартале Пресветлых башмаков, две мелодии слились в одну и зазвучали торжествующе, уносясь в высокое осеннее небо, по которому солнце только начинало карабкаться на полуденный трон.
Андроний Рю Дюмемнон, он же Дрюня Великолепный, восседал на прекрасном гнедом жеребце, чья сбруя была украшена… морковками. Большую часть сопровождающей его кавалькады составляли знатные шалопаи из дворца, обожавшие проделки и розыгрыши. Желая подчеркнуть, что свадьба нынче происходит не у обыкновенного человека, многие из них надели карнавальные полумаски и красовались в одеяниях таких несочетаемых цветов, что глазам становилось больно.
Дождавшись, пока экипаж невесты подъедет поближе, шут спрыгнул с лошади и отравился встречать нареченную. Крякнув, подхватил Ваннилу на руки, пронес несколько шагов, а затем с явным облегчением опустил на землю. Несколько его друзей ринулись к экипажу, чтобы помочь выйти подругам невесты.
Персиана, выходившая первой, подала руку невысокому полному мужчине, оттеснившему других с живостью и силой, неожиданными для такого телосложения. Отыскав глазами мужа, она довольно дрогнула ресницами – Марх жадно следил за женой, а выражение его лицо обещало последней не только упреки и ссору, но и страстное примирение, которое вполне могло окончится еще одной беременностью. Персиана мечтала о девочке…
Испугавшись алчущих блесков в глазах встречавших, Матушка замешкалась, не торопясь выйти из кареты. На миг ей показалось, что эти полные сил и радости молодые люди порвут ее на клочки, будто гончие дичь, едва она ступит на камни мостовой. Как вдруг они, будто сговорившись, раздались в стороны волнами разноцветного моря. К ней шел высокий широкоплечий блондин, чье лицо скрывала черная бархатная полумаска. Подбородок и губы незнакомца были полны чувственной власти, той, что заставляет женщин замирать перед тем, как бросится в омут всепоглощающих страстей. Улыбнувшись, он протянул Бруни руку. И она, не смея отказать, вложила свои пальцы в тепло его ладони.
– Не знал, что у нашей Старшей Булочницы такие… необычные подружки, – сказал он. – Как тебя зовут, прелестное дитя?
– Ма… Брунгильда, – тихо ответила Матушка. Интерес незнакомца был так ощутим, что ей стало жарко, несмотря на освежающий утренний ветерок. – Но все называют меня просто Бруни.
– И чем ты занимаешься, малышка Бруни? Неужели работаешь во дворце, как и твоя подруга?
– Нет, господин. Я держу семейное дело.
– И ты, должно быть, замужем? А муж такой толстый весельчак, добрый и не жадный, который не чает в тебе души и мечтает о доме, полном детей? – неожиданно рассмеялся спутник.
Матушка, посмотрев на него внимательно, робко улыбнулась в ответ. Нет, он не стремился ее обидеть. Просто представил себе картинку, которой тут же с детской непосредственностью поделился со спутницей.
– Нет, господин. Все не так!
К ним подбежала запыхавшаяся Персиана. Повела глазом на блондина, присела в подобии книксена.
– Пошли скорей, сейчас будем входить в храм! Вы простите, господин мой, что я заберу у вас подругу нашей невесты? – невольно выпячивая бюст и распрямляя плечи поинтересовалась младшая дочь Пипа.
Незнакомец с сожалением сжал пальцы Бруни, поднес к губам и держал в их тепле чуть дольше положенного. А потом отпустил со вздохом.
– Долг превыше всего, девушки! Этой набившей оскоминой истиной меня с детства потчевал мой отец, да продлит Пресветлая его годы! Идите!
Отпускавший кивок был великолепен.
– Какой мужчина! – зашептала Персиана на ухо Матушке, на забывая тащить ее к ступеням храма. – Кто таков?
Бруни раздраженно пожала плечами. Она запыхалась, да и новые туфельки доставляли неудобство.
Поскольку в жилах Андрония Рю Дюмемнон текла голубая кровь, а Ванилла Селескин происходила из народа простого, храм выбрали такой, чтобы никому не было обидно – не в квартале Белокостных и не в квартале Мастеровых. Его здание было окрашено в светло-охряные тона, стены покрывали изящные барельефы, а шатровый купол тянулся ввысь, удивленно распахивая на солнце овальные витражные ‘глаза’, отчего внутри, на полу, лежали разноцветные пятна, будто леденцы, просыпанные Богиней.
В эту самую минуту Дрюня уже находился внутри, а невеста брала под руку отца, который должен был ввести ее в храм – через высокий порог, означавший рубеж между земным и возвышенным – и передать жениху. Тому, кто подведет любимую к алтарю, чтобы представить посланнику Пресветлой на земле, священнослужителю, как свою нареченную и жену. С двух сторон от лестницы и на площади колыхалась смешанная толпа, состоящая из мастерового люда, надевшего праздничные одежды, торговцев-лоточников, чуявших прибыль, как коты – сметану, свиты Дрюни, добавлявшего всему этому великолепию ярких пятен и необычных оттенков, нищих, шлюх, воров и просто желающих поглазеть на шествие.
– Введите деву в храм! – суровый голос священника разнесся по площади благодаря хитроумным магическим приспособлениям, усиливающим акустику.
Ванилла дышала так судорожно, что фата и кружева на декольте ходили ходуном. Пипа от волнения, казалось, сейчас хватит апоплексический удар.
Бруни на миг оглянулась, чтобы охватить взглядом все – и высоту голубого неба, на котором не было ни облачка, и золото листвы маленькой Священной рощи, раскинувшейся чуть правее на площади перед храмом, и всех этих людей, на лицах которых застыли самые разные выражения. А потом вздохнула почти также судорожно, как и невеста, и сделала первый шаг.
Церемония прошла, как по нотам. Даже жених отнесся к ней серьезно – шуточками не бросался, над священником не изгалялся, рож не корчил и ответил на вопрос: ‘Желаете ли вы, благородный…?’ утвердительно и с таким достоинством, будто был принцем, а не шутом!
Ванилла порывалась пару раз упасть в обморок, но Дрюня шептал ей пару ласковых на ушко, и она, вместо того, чтобы падать, принималась хихикать, как посудомойка, застигнутая с поваренком в пустой винной бочке.
Пипу шептать было некому, потому Матушка, стоящая справа от алтаря рядом с Персианой, посматривала на него с беспокойством. Тяжело давался тому выбор старшей дочери, хотя повар прекрасно понимал, что партия подобралась выгодная, да и за мужем все легче жить, чем коротать бабий век в одиночестве. Однако же хотелось видеть рядом с Ваниллой солидного купеческого старшину, или, на худой конец, умелого подмастерья, а то и самого мастера цеха, а не это… недоразумение.
Был у Бруни и еще один повод для беспокойства – взгляд блондина преследовал неотступно. Его статную фигуру в окружении друзей Дрюни было прекрасно видно с алтарного возвышения. В неверном освещении витражных лучей, в тенях, даримых полумраком, царившем в нефах, Матушке только казалось или его глаза действительно посверкивали сквозь прорези в полумаске, как у зверя?
Священник читал длинную заключительную молитву, после которой жених должен был уверить Богиню, что он будет жене опорой и защитой, и расстанется с ней по третьему ее требованию, провозглашенному у алтаря. Семейный кодекс Ласурии в отличие от Крей-Лималля, того самого, с которым воевали пять лет назад, и где допускалось многоженство, а развестись не представлялось возможным, был крайне демократичен. Сказалась ли в этом жизнь побережной страны, в которую бродяги со всего света привносили заморские обычаи и свободы, или разумный характер ласурцев, понимающих, что нельзя быть счастливыми с теми, кому плохо рядом с тобой?
Пытаясь отвлечься от внимания незнакомца, Матушка разглядывала пару у алтаря и понимала – требования никогда не будут произнесены, что совершенно не помешает Ванилле и Дрюне страстно ругаться по жизни, сменяя ссоры на горячие примирения и наоборот.
Церемония завершилась ровно в полдень, когда солнце стояло над главным куполом-шатром храма, и из витражных окон отвесно падали на пол леденцовые лучи. Толпа приглашенных повалила из благовонного тумана, теснившегося под церковными сводами, на улицу, где вовсю веселили народ приглашенные Дрюней свадебные маги, то пуская над площадью щебечущих ‘Долгие лета молодым!’ птичек, то одаривая каждого зеваку знатной кружкой пива, которая исчезала, стоило только сдуть ароматную пену.
Когда новобрачные вышли, над ними закружились золотые бабочки и морковки, рассеивая сверкающую пыльцу, вовсе не пачкающую одежду, в воздухе поплыли ароматы весенних цветов, такие нежные и необычные в этот осенний день, и заиграла торжественная мелодия Свадебного псалма, сразу с нескольких свитков, что создало эффект объемного звука, полностью накрывшего площадь.
Ванилла рыдала, вовсе не стесняясь слез и того, что фата была откинута Дрюней еще в храме, и теперь все могли видеть ее красный нос, распухшие губы и мокрющие глаза. Шут, наоборот, смеялся. Стер ловкими пальцами ее слезы, развернул молодую жену к себе и поцеловал таким страстным и долгим поцелуем, что толпа, в конце концов, начала свистеть и громко делать ставки – закончат ли молодые через час, к обеду или после ужина?
Бруни пробралась сквозь тесно стоящих гостей к Пипу, украдкой вытирающему глаза, и взяла его за руку.
– Пиппо, ты счастлив?
– Жалею, что Аглая не видит! – сморгнув слезы, пояснил он. – Знаешь, Ванилька – вылитая она! Даже несмотря на чудовищное платье!
– Ничего ты, папа, – обняла его с другой стороны Персиана, – не понимаешь в платьях! Это же шедевра портновского искусства! И Ванилька в нем дивно хороша! Если все ее платья будут такой веселенькой расцветки, – она хихикнула, – ребеночек родится потомственным шутом!
– Ну вот еще, глупости! – возмутился Пип, забыв про слезы. – Поваром он будет потомственным! Может даже… – он зажмурился на миг, представив будущее, – королевским!
Сквозь толпу пробился Томазо, встал рядом.
– Ну что, отец новобрачной, далее действуем по плану – празднество, танцы, ужин и свадебная ладья?
Пип повел носом. Несмотря на то, что квартал находился довольно далеко от мастерового, в воздухе подозрительно пахло печевом и жареным мясом.
– Все идет по плану! – заявил он. – Сейчас засунем их в экипаж и поедем!
‘Засовывали’ молодых в экипаж еще около двух часов. Сначала они принимали поздравления, потом устроили самопальные танцы прямо на площади, в которых приняли участие все любопытствующие, а также нищие, шлюхи и воры. После танцев разнимали драку в толпе, потом дружно мирили подравшихся под шутки-прибаутки Дрюни, из-за которых причина ссоры и нескольких порванных камзолов и рубах была благополучно забыта. Затем молодых по традиции обсыпали монетами, пшеном и ячменем. Некоторые особо умные пытались кидать виноградные гроздья и помидоры, но были быстро скручены веселящимися от души соседями и закатаны под телеги.
Все это время Бруни пыталась ускользать от добивавшегося ее внимания блондина и, в конце концов, так устала, что сама не заметила, как оказалась в седле впереди него.
– Ты совсем измучена, малышка, так отдохни! – прошептал он, касаясь губами ее волос. – Кстати, не знаешь, куда мы направляемся?
– В наш квартал, – вяло отвечала Матушка, мечтая только об одном – оказаться в тишине и спокойствии собственной спальни, – там будет праздник!
– В квартал Мастеровых? – изумился незнакомец. – Дрюня говорил, что мы поедем в Трюм!
Заведение со скромным названием ‘Трюм’ было одним из знаменитейших рыбных ресторанов Вишенрога. Держал его бывший пират, а ныне вполне себе герцог Троян Рю Вилль, старый друг Редъярда и декан Морского университета.
Бруни молча пожала плечами.
– Но надо же сообщить ему! – воскликнул незнакомец.
Матушка подняла на него умоляющие глаза.
– Прошу вас, молчите! Это сюрприз, о котором молодые не знают! Весь квартал готовит праздник в их честь, сейчас на улицы выставляют столы с угощением! А вечером на площади Мастеровых разожгут костры и будут танцы, и прыжки через огонь!
Блондин с мгновение смотрел на нее, а потом вдруг зарылся лицом в ее волосы и глухо прошептал:
– Ты пахнешь чем-то вкусным… так бы и съел тебя, подружка невесты! Будь моей партнершей сегодня? Я ангажирую тебя на все танцы!
Упершись ладонями ему в грудь, Матушка укоризненно покачала головой.
– Господин мой, я даже не знаю вашего имени!
– Меня зовут… Аркей! – с едва уловимой паузой представился он. – Можно звать Арком. Все так зовут! Посиди тихо!
Сказав последние слова, он вдруг соскочил с лошади легко и с таким позерством, будто был цирковым артистом, а не благородным господином. Метнулся в толпу и вскоре вернулся, неся огромный букет астр. Преподнес его покрасневшей Бруни и вновь взлетел в седло позади нее, крепко обняв за талию. Спросил, властно усмехнувшись:
– Так скажи, что согласна!
От жара его крепкого тела, от вязкого, будто патока, аромата астр и от голоса, привыкшего подчинять, Матушка совсем разомлела и кивнула согласно, в глубине души страшась содеянного.
Кажется, она задремала, положив голову на грудь спутника, потому что, когда открыла глаза, мимо проплывали знакомые стены добротных каменных домов. Герани квартала Мастеровых – белые, розовые, алые и бордовые, обильно усыпавшие подоконники, дружески махали зелеными листьями-ладонями, приветствуя свадебную кавалькаду. Столы стояли вдоль всех улиц, яства на них расставляли перекрёстно, от домов одной стороны – домам другой. Таким образом все могли испробовать соседскую стряпню.
Дрюня, за поцелуями пропустивший большую часть пути и вовсе не ожидавший оказаться в этой части города, изумленно вертел головой, ловил букеты, кидаемые ему привлекательными горожанками, рассылал воздушные поцелуи, не забывая время от времени ощупывать молодую жену, чтобы убедиться в ее присутствии. Вид у обоих был слегка ошарашенный.
Трактир ‘У Матушки Бруни’ был закрыт, но… им стала вся площадь. Жители ближайших домов вынесли на улицу столы, стулья, скамьи, перевернутые бочонки в качестве табуретов. На мостовой то тут, то там были сложены костры, над многими из которых уже исходили душистым соком бараньи и свиные туши. Деловитый и веселый переклич местных хозяек и явившихся в полном составе прачек иногда перекрывали залихватские выкрики мастеровых, выкатывающих полные пива и вина бочонки из подвалов домов или разгружающих телеги со съестным.
Ванилла, осознав, какой масштаб приобретает ее свадьба, вновь принялась рыдать, и так увлеклась, что не заметила, как Дрюня соскочил с экипажа и, ведомый Пипом, направился к его дому. По старинному обычаю молодой муж встречал супругу на пороге дома тестя.
Когда шут подошел к двери, оттуда, будто часовые, выступили сестры Гретель в одинаковых синих платьях. Ровенна держала в руках поднос с кубком и кувшином вина.
Экипаж остановился около дома. Местная ребятня, истомившаяся ожиданием, окружила его, обсыпала Ваниллу пшеном и принялась украдкой выдёргивать морковки из цветов. Андроний Рю Дюмемнон встретил молодую жену и подвел к тестю. А затем принялся с кубком и кувшином обходить гостей. Конечно, вина на всех собравшихся не хватило, поэтому, сделав круг, Дрюня вернулся, чтобы вновь наполнить бокал. Отпив сам, передал его новобрачной. Сделав порядочный глоток, Ваннила прищурилась, будто охотник, увидевший дичь, и метнула бокал в толпу, явно целясь в Брунгильду. Матушка не успела даже испуганно охнуть – Аркей закрыл ее широкой грудью и задвинул себе за спину. Отскочив от него, бокал упал прямиком в подставленные руки… Клозильды Мипидо! Глава гильдии прачек в небесно-голубом платье и белом трогательно-кружевном передничке издала торжествующий рев и воздела бокал к небесам.
Аркей обернулся к Бруни и обняв ее за плечи, заставил посмотреть себе в глаза.
– Испугалась?
Матушка качнула головой. Она выпила всего лишь пару глотков из поднесенного Дрюней бокала, но то ли сказывалась бессонная ночь перед свадьбой подруги, то ли общая усталость, то ли утомление от самой церемонии, ‘штормило’ – как говаривал Эдгар Мореход – ее знатно. Лица сливались в одно, мостовая под ногами покачивалась похлеще корабельной палубы, и единственной надежной пристанью казался блондин, стоящий твердо и уверенно. И вот этого ощущения Бруни страшилась до дрожи в коленках. Что-то происходило против ее воли, хотя Матушка уже давно сама отвечала за свою жизнь и перед собой, и перед Богиней.
Спасла ее Туча Клози. Подскочив к Аркею, захомутала в объятия, не обращая внимания ни на богатые одежды, ни на стать не простого человека.
– Моя ты душка! – сказала она. – Благодарствуй за добрую новость! Теперича я этот кубок из рук не выпущу! Спляшем на радостях?
Брошенный невестой кубок для поймавшей его означал чистую любовь и скорое замужество.
Клозильда закружила блондина, раздвигая телесами народ в круг, будто тесто замешивала. Тут же подскочившие музыканты включились в темп, изобразив веселую мазурку.
Бруни юркнула в толпу и пятилась до тех пор, пока не уперлась спиной аккурат в сладкую парочку, пившую из одного бокала на пороге родительского дома.
– Брунька! – воскликнула уже совершенно пьяная Ванилла, и Матушка подумала, что шут неспроста уговорил ее провести первую брачную ночь накануне свадьбы. – Ну, какая же ты хорошенькая! Дрюня, давай ее тоже выдадим замуж!
– За кого? – деловито поинтересовался тот.
– Да хоть за принца! – засмеялась Ванилла. – Посмотри на нее! Чем не принцесса?
Дрюня посмотрел. Вмиг посерьезнел, отобрал у супруги бокал и увел Матушку вглубь дома.
– Что с тобой, маменька? – поинтересовался он, являясь куда трезвее, чем казалось на первый взгляд. В его голосе звучала искренняя забота. – Что случилось?
Смущаясь и путаясь в словах Бруни рассказала о незнакомце. И – еще более смущаясь и путаясь – о том, что не знает, как ему противостоять.
– Из моих друзей? – уточнил Дрюня, делая порядочный глоток из бокала. – Как, ты говоришь, его зовут?
– Аркей!
Шут подавился вином. Откашлявшись, подтащил Матушку к окну.
– Покажи, который?
Бруни показала. Блондин хохотал, вовсю отплясывая с Тучей Клози, однако периодически принимался оглядываться, явно ища кого-то взглядом.
– Ах, негодяй! – восхищенно пробормотал Дрюня. – Ох, стервец! Вот паразит! Повезло тебе, маменька! У, э-э-э, Аркея этого хватка, как у волкодава. Только он обычно с девушками не разговаривает, а сразу подминает! Ты чего побледнела-то?
Бруни, и правда, побледнела. Уж как кляла себя за неосторожность, за минутную слабость, позволившую поддаться чарам чужака, как просила в мыслях богиню повернуть время вспять!
Дрюня неожиданно нежно погладил ее по щеке и тяжко вздохнул.
– Овечка, в чистом поле повстречавшая волка, – пробормотал он. – А если я тебя спасу от этого героя-любовника, обещаешь меня ни о чем не спрашивать?
– Обещаю! – прижала руки к груди Матушка.
– Тогда поднимайся в комнату Ванильки и сиди там, пока не позову!
Бруни не заставила себя ждать – ланью взлетела на лестничную площадку и, перед тем, как закрыть дверь в комнату подруги, успела заметить, как шут подозвал к себе тех самых четырех пажей из свиты, что одаривали невесту и ее подруг.
Она провела в комнате около двух часов, украдкой выглядывая из окна на улицу и видимую часть площади. Неугомонные молодые успели трижды проскакать мимо, увлекая толпу в веселый хоровод, в котором запутывались и гасли наколдованные уже пьяненькими магами светящиеся бабочки с лицами усатых стражников и морковки с крысиными хвостами. Впрочем, к тому моменту, как должно было стемнеть, волшебники собирались привести друг друга в рабочее состояние соответствующими заклинаниями – им предстоял фейерверк в порту, в момент отплытия свадебной ладьи.
Дверь внизу то и дело хлопала – это сновали то в погреб, то на кухню и обратно домочадцы Пипа, выставляя на столы все новые угощения. То же самое происходило сейчас во всех домах – праздник обрел истинно народный размах. Люди радовались выходному, объявленному гильдиями, хорошей погоде, ясному, уже начинающему темнеть небу и возможности отдаться танцам, еде, выпивке, прочим нехитрым, но таким заводным увеселениям.
Бруни, наблюдая за происходящим, тихонько вздыхала. Нет, она не завидовала тем, кто развлекался внизу, скорее, скучала. Хотя скоро должны были оживить костры, и отдохнувшая за последние два часа Матушка с удовольствием попрыгала бы через огонь и, возможно, даже прошлась в танце с парой вежливых кавалеров, ведь музыканты играли на совесть, а в разных концах площади надрывались мелодиями магические свитки.
Как вдруг на лестнице раздались шаги.
Вжавшись в проем между окнами, Бруни смотрела на дверь. Если тот горячий кавалер все же нашел ее здесь – хуже не придумаешь! Один на один в пустом доме, где крики о помощи могут быть не слышны из-за шума с улицы…
– Бруни, – негромко позвал такой родной голос, – ты здесь?
– Кай? – воскликнула она и, бросившись к двери, оказалась в объятиях любимого, шагнувшего через порог. – Как ты здесь оказался?
– Меня неожиданно пригласили на свадьбу, – пояснил он, покрывая легкими поцелуями ее лоб, скулы, глаза.
Бруни вспомнила, как Дрюня разговаривал с пажами. Ну конечно, он отправил их разыскивать Кая! Так или иначе, любимый шут короля должен был знать офицеров королевской гвардии! Вот только откуда он узнал об их романе? Ведь Ванилла была не в курсе происходящего!
А потом, выбросив из головы ненужные мысли, она просто растворилась в его прикосновениях.
– Стой-стой-стой! – рассмеялся Кай, когда почувствовал, что страсть сетями поцелуев затягивает их на глубину. – Дай я сначала погляжу на тебя…
Он отступил шаг назад и оглядел ее с ног до головы. И усмехнулся, хотя глаза были печальны.
– Узнаю руку мастера! Артазель никогда не ошибается в том, как должна выглядеть женщина. А если женщина ему понравилась – она всегда будет выглядеть королевой. Девочка моя, ты явно ему понравилась!
Матушка смутилась. Комплимент не вызвал противоречия в ее душе, наоборот, доставил удовольствие. Наверное, маленький портной и впрямь был гением кройки и шитья, поскольку в этом, вовсе не свойственном трактирщице, наряде Бруни чувствовала себя совершенно естественно, будто всю жизнь носила платья из дорогой тонкой ткани вкупе с изящной обувью и дорогими украшениями. И невольно порадовалась тому, что и Кай это отметил.
– Не удивляюсь, что тебя одолели поклонники! – продолжил он, свирепо хмуря брови.
Хмыкнув, Бруни разгладила пальцами морщинку между его бровями.
– Не делай такое лицо! Лучше улыбайся – я так люблю твою улыбку!
Кай поймал ее руки и поднес к губам. Он не говорил ни слова, но она будто слышала наяву тихое: ‘Ты – мое счастье, Бруни! Нежданное счастье…’
Ветер распахнул створку окна шире, вплеснув звуки музыки. Отсветы костров с площади скакали по подоконнику, будто рыжие коты. Уже достаточно стемнело, чтобы можно было начинать разделывать приготовившиеся на открытом пламени туши, прыгать через огонь и готовить молодых к проводам на свадебную ладью, где они – по традиции – собирались провести первую ночь. В объятиях Великана Моря и под присмотром его возлюбленной – Пресветлой Богини Индари.
Смех из толпы, запахи вкусностей и мелодии, становящиеся все более заводными, не оставили Матушку равнодушной. Да и любимый был рядом, поэтому она ничего и никого не боялась.
– Ты умеешь танцевать? – лукаво улыбнулась она. – Пойдем туда!
– Девчонка… – пробормотал он, с опаской выглядывая в окно. – Ну, пойдем, раз ты хочешь! – Обняв Бруни, повел к двери, но все же сделал последнюю попытку переубедить: – Я не танцевал целую вечность! Ты можешь лишиться туфелек!
Матушка погладила его по плечу:
– Ты справишься, мой Кай! Я в тебя верю!
На небе уже появились первые звезды. Растущая Луна подслеповато щурилась на веселящихся внизу человечков и ткала серебристо-зеленое покрывало для гавани. Похолодало, но в толчее этого заметно не было. На площади всем желающим раздавали куски ароматного мяса, положенные на ломти черного хлеба, наливали молодое вино из бочонков. Тут и там звучала музыка. Казалось, менестрели со всей Ласурии собрались нынче в квартале Мастеровых, то ли чтобы поучаствовать в свадьбе, то ли желая проводить быстротечные Золотые дни.
