Текст книги "Измена. Я требую развод (СИ)"

Автор книги: Лера Лето

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Ну, все, это точно конец, ведь я лечу в холодную воду, в совершенно ужасный шторм. Людей вокруг нет, меня не вытащат, а сама я точно не выплыву. Жаль, что я умру замужней женщиной, ведь теперь всё достанется Марку. Найдет ли Лидия Петровна деньги в моем новом секретном месте? Я теперь не узнаю, смогут ли Давид и Мириам завести детей. Как жаль, что я и сама не успела родить детей. И как жаль, что не сказала дровосеку, что он мне нравится.

А потом я чувствую сокрушительный удар, ледяная вода проникает в нос и уши, меня раскручивает и тянет то вниз, то в сторону. Легкие горят от нехватки воздуха, а руки колет иглами от холода. Я берегу последний кислород, пытаюсь понять, куда плыть.

Какое-то время я пытаюсь бороться, выныриваю на секунду для вздоха, пытаюсь кричать, но тяжелая одежда, шторм и холод не дают мне ни малейшего шанса.

Мой мир еще раз переворачивается, а потом меркнет.

. . .

Кажется, я еще не умерла. Иначе, почему я чувствую, как что-то тянет меня из воды, выталкивает на поверхность.

Я делаю судорожный вдох, пытаюсь откашляться и вцепиться во что-то плотное и крепкое рядом, но распахнутые глаза почти ничего не видят, легкие саднят, а руки свело судорогой. Моя борьба продолжается, где-то на краю сознания я слышу рёв воды, толчки и почему-то нецензурные слова.

Потом я понимаю, что меня не просто так выбрасывает к поверхности, к новому и новому вдоху. Меня кто-то буксирует к берегу, не смотря на шторм и холод.

Мозг уже почти ничего не соображает, ему хочется скорее спать, спасаясь от нестерпимого холода, но где-то там, во всеобщей каше, мерцает мысль, что спать точно нельзя. Надо помочь моему спасителю. Или спасателю. Надо выжить.

Нас несколько раз ударяет о столбы пирса, крутит под ним, а потом выносит куда-то влево. И тут я вдруг немного чувствую дно, но совсем ненадолго, ведь каждая новая волна сбивает и закручивает нас, норовя утащить обратно на глубину.

Силы моего спасителя, похоже, тоже тают. Нас раз за разом бросает на камни, но он тащит меня, а я пытаюсь хоть как-то ему помочь, перебирая ногами.

Спустя вечность мы выбираемся и падаем на берегу. Я поднимаю голову, пытаясь проморгаться, и вдруг вижу перед собой Егора.

Он кашляет так же надрывно, как и я, пытается отдышаться, на щеке ссадина, порез на подбородке, но он живой. И он меня спас. Как так вышло?

Я пытаюсь спросить его, что он тут делает, как нашел меня, но выдавливаю из себя только оглушающий кашель, а железный дровосек в ответ подтягивает меня к себе, чтобы обнять.

Нас обоих трясет, но это и понятно, температура не выше десяти, еще и дождь начинается. А мы сидим и замерзаем все больше, только сил встать уже нет. Ни на что вообще нет сил.

Кто-то из нас очень удачлив, ведь вверху, на пустынной набережной появляется какой-то мужчина, и Егор кричит ему вызвать скорую. Тот сразу понимает, что мы мокрые, да и почти лежим на камнях, так что тут же хватает телефон и отбегает к дороге. Наверное, чтобы ветер не мешал.

– Спасибо, – сиплю я, глядя на него.

Он смотрит на меня растерянно, будто и сам не верит, что мы выбрались. А потом вдруг наклоняется и прижимается к моим губам. Крепко-крепко.

В моей голове каша, фейерверки и полное непонимание происходящего. Я упала в воду, тонула, почти умерла. Он прыгнул за мной, спас, а теперь целует. У меня нет сил думать о том, что все это значит. Я вся трясусь, хочу согреться и спать, но Егор не дает мне.

Он и сам трясется не меньше. И целует меня опять и опять, а я отвечаю. И есть в этом что-то спасительное. Он будто делится со мной кислородом, силами и самой жизнью.

– Ты жива. Ты жива, – повторяет он снова и снова, прижимая меня к себе. Так не теплее, но как-то…ближе. Я знаю, что всё, что происходит – это чистый адреналин, ведь мы боролись и выжили, но… Я не одна и это очень хорошо.

Я сжимаю его руки долго-долго, пока не слышу, наконец, сирены. Вот и скорая, мы почти спасены. И в этот момент сознание всё-таки покидает меня во второй раз.

. . .

Я прихожу в себя в больничных стенах.

Конечно, такой характерный запах нашатыря, моющих средств и чистоты бывает только в больницах, так что я не спрашиваю, где я. Всё и так понятно. Последние события врываются в мою голову со щелчком и скрипом, воспроизводят рев волн, горящие легкие и выламывающий кости холод.

Я содрогаюсь и закашливаюсь, с ужасом думая, что чуть не попрощалась с жизнью из-за какой-то глупой выходки.

Пойти посмотреть на волны поближе. На старый пирс. И ведь меня предупреждали, то там небезопасно. Вот дура! Привыкла считать, что ничего со мной не случится.Только не со мной. А вот и измена произошла, и развод, и теперь вот еще чуть не утонула. Если бы не Егор…

Я тут же вспоминаю железного дровосека, наш поцелуй и его хриплый шепот. Он, должно быть, тоже в больнице. Надеюсь, с ним всё хорошо.

– Эмма Макушева, двадцать семь лет, верно?

В палату заходит пожилая женщина в белом халате. Наверное, доктор, решаю я и просто киваю ей в ответ. Горло адски болит, надо же, только сейчас начинаю это понимать.

– Вам повезло, в межсезонье у нас много утопленников, едва ли не больше, чем в сезон. Что это вас на пирс понесло? Не утопиться же вы пытались? Не поверю, чтобы такая молодая девушка решила свести счеты с жизнью.

Врач смотрит на меня внимательно, а я судорожно качаю головой, распахивая глаза. Вот уж точно нет, у меня только жизнь начинается! Вон какой у меня спаситель нарисовался, сама себе завидую. Кстати, где он?

– Простите, а мужчина, что меня спас… С ним все нормально?

Врач смотрит на меня исподлобья, прикидывая, что мне ответить, а потом неодобрительно качает головой.

– Эх, молодежь… Спасителя твоего хорошо приложило, в реанимации он.

И мир тут же лишается красок.

. . .

Все, что мне хочется – узнать, что с Егором все в порядке. Но вот уже сутки новостей никаких, ко мне в палату приходят только нянечки и медсестры, выходить нельзя, да и сил пока никаких нет.

У меня множество синяков и ушибов, наверное, все из-за камней у берега: волны поднимают их, вместе с песком и с силой опускают обратно. А тут на пути попались мы с Егором.

О его состоянии мне известно только, что из реанимации он переместился в обычную палату, но деталей никто мне не раскрыл.

Родственников у меня нет, так что никого не пускают, телефон, хоть и остался в кармане пальто, но эту центрифугу не пережил, вымок и больше не включается. Симку я вытащила, но в больничной палате сложно купить новый телефон, так что пока у меня информационный детокс.

Есть и плюсы – не звонит почти бывший муж, а Давиду я написала сообщение с телефона медсестры, потому что была уверена – он поднимает всех на уши, если я пропаду. Вот они плюсы близкой дружбы – я знаю его номер наизусть и это внезапно пригодилось.

Пролежав в больнице пять дней, без новостей и телефона, в полном одиночестве, я получаю хорошую новость.

– Макушева, идёшь на поправку. Завтра можем отпустить домой, если будешь соблюдать постельный режим и придерживаться рекомендаций.

Мой врач, Галина Ивановна – суровая женщина неопределенного возраста. Ей можно дать пятьдесят, но, с таким же успехом, ей может быть и шестьдесят.

Она настоящая звезда этой больницы, все бегают к ней за советами, здороваются по сто раз на дню и стараются не разочаровать неуместными комментариями или вопросами. Сама же она со всеми на «ты», ее юмор нужно научиться понимать, а странную заботу – принимать.

Голос Галины Ивановны уже не такой грозный, как мне казалось, да и смотрит она не хмуро, а вполне оптимистично, правда с подозрением. Наверное, прикидывает, буду ли я соблюдать рекомендации и пить таблетки по рецепту.

Я тороплюсь клятвенно пообещать, что буду всё делать точь в точь, как она скажет. С такими женщинами не спорят, на их волю сдаются и покорно выздоравливают.

– Ладно, Макушева. Поверю на слово и приду с визитом через пару дней после выписки, проверить как ты выздоравливаешь. Смотри мне, ешь хорошо, пей много, надо тебе вес набирать – еле душа в теле держится.

На этом она кивает медсестре Инночке, чтобы та готовила документы на выписку и выходит из палаты. Отлично. Как бы мне теперь узнать, как там Егор?

– Да что ты так переживаешь, сегодня твоего голубка домой отправили, – хихикает медсестра, будто мысли мои прочитает. – Он же тебе одноместную палату оплатил, ты знала?

Вот это сюрприз. И мои совершенно круглые, выпученные глаза, заставляют Инночку смеяться еще сильнее.

Она круглая и румяная, совсем еще молодая девочка, студентка на практике, и называю я ее не иначе, чем Инночка, с самого первого дня. Очень уж она приятная и общительная.

– Вижу, не знала. А я думала, вы встречаетесь!

– Не совсем. Ну, то есть, он мой сосед и…

– И потому прыгнул за тобой в бушующее море? Ой, не лукавь, Эмма. Был бы просто сосед, не прыгнул бы, – она пожимает плечами и прищуривается хитро-хитро. А я вдруг задумываюсь.

Вдруг она права? Была бы я ему безразлична, прыгнул бы он в воду? Все-таки у него дочь, на дворе холодная весна, а на море шторм.

Сложный вопрос.

– Погоди, так он же в реанимации был, почему так рано домой?

– Да просто мест других не было, всё забито, вот его на денек в реанимацию и отправили. Заодно МРТ головы сделали, его там хорошо камнем приложило, но всё обошлось. Голова у него, что камень крепкая. Да и сам, прямо богатырь, даром что рыжий. Повезло тебе, Эмма, – вздыхает медсестра, а никак не могу определиться, кивать ли мне в ответ, что повезло и что богатырь, или отнекиваться, что ничего мне не повезло и мы просто знакомые.

Решаю кивнуть, ведь богатырь – это очень точное описание Егора. Правда, чуть менее точное, чем железный дровосек.

. . .

На следующий день меня выписывают. Инночка выдает мне бумажку со своим телефоном и пакет с личными вещами. Мою одежду она по доброте душевной постирала, а пальто высушила, так что мне есть в чем возвращаться домой.

Только вот когда я прошу в регистратуре вызвать мне такси, оказывается, что меня уже ждут.

Водитель, присланный никем иным, как железным дровосеком, помогает мне дойти до машины, осторожно довозит домой и провожает меня до самой двери, где вручает большой пакет и уходит.

В пакете я нахожу уйму продуктов, отдельный небольшой пакетик с лекарствами, точно по рецепту, и коробочку с телефоном.

Судя по всему, Егор позаботился, прямо-таки до мелочей.

Я с глупой улыбкой сажусь на пуфик в прихожей и откашливаюсь. Воспаление легких еще до конца не ушло, но это и не быстрое дело, главное пить таблетки, хорошо есть и беречь себя. О первых двух пунктах уже позаботились, осталось выполнить только последнее.

Ох, неужели я ему, правда, нравлюсь?

А с другой стороны, пусть он меня спас, но уж еду и лекарства покупать был точно не обязан, а телефон и подавно.

Я, растягивая губы в улыбке, медленно ползу на кухню, разбирать пакет.

И в лучшее верится.

. . .

– Да чтоб ты сдохла, рыжая дрянь! Чтоб тебя черти покусали!

Ну вот, приехали. Стоило мне поставить симку в новый телефон, как раздался звонок. Конечно, контакты я еще не перенесла, ничего не настроила. На том и попалась.

Марк орет в трубку, буквально верещит, я прямо вижу, как он брызжет слюной и подпрыгивает от злости. Интересно, что там ему Давид устроил за эту неделю?

Но сил у меня сейчас нет. Я просто держу трубку в руках, подальше от уха и жду, когда он накричится. Вдруг что полезное скажет.

Наконец, я понимаю, что трубка больше не разрывается и не вибрирует.

– …последний шанс. Оставь мне ресторан и я, так и быть, не буду претендовать на квартиру и машину. И кредиты на тебя вешать не стану. Иначе поговорим по-плохому.

Его голос такой звонкий, такой возмущенный, как я раньше не замечала? Он очень похож на свою любовницу. Они же прямо нашли друг друга, узнали из тысячи, по визгливому голосу и, наверное, бровям изумрудным, не меньше.

– А по-плохому это как, Марк? Как ты орал в самом начале или еще громче?

Я немного издеваюсь, самую капельку. Ну как можно серьёзно относиться к его угрозам отжать у меня добрачную квартиру и машину, за которую я выплачиваю кредит с личного счета? У меня же все выписки, Давид ее точно отсудит. Правда, я как не ездила на ней, так и не буду, но уж любовнице её точно не оставлю.

– Не играй со мной, ты даже не знаешь, с кем связалась, Эмма, – теперь он шипит, понижая голос. Но и это совсем не пугает.

– С лживым ничтожеством я связалась, вот с кем. Ты же не мужик, Марк, ты как баба, которая бьется в истерике на полу, с пеной у рта, в конвульсиях бьется, да не сдохнет никак. Прямо как подумаю, что восемь лет на тебя потратила, бок о бок с тобой жила, готовила, спала, так мерзко становится. Так что фиг тебе, а не ресторан. Пополам. Это моё последнее слово. Адьёс.

Я вешаю трубку, удивляясь, как это он меня дослушал. Наверное, в ступор впал от того, как его жена умеет разговаривать, оказывается. Конечно, я все эти годы практически не скандалила, воспринимала всё спокойно и «надо, значит надо». Тащила свою упряжку и не жаловалась. А потом вдруг вырвалась на свободу, которой никогда не хотела, и неожиданно прониклась.

Теперь обратно меня не заманишь.

И вообще, я тут чуть с жизнью не простилась, теперь никакой бывший мне не страшен. Жизнь заиграла новыми красками.

Ну, вернее, заиграет, как только я выздоровею, потому что пока дышать сложнее обычного, всё время накатывает слабость и кашель. Но антибиотики и не с таким справляются, тем более угрозы для жизни больше нет.

Как там Егор, интересно?

Я, вдруг, понимаю, что у меня нет его номера телефона. Вдруг у него постельный режим, а я, еще одна калека, спущусь к нему, и сознание потеряю, например? Что делать-то будем?

От раздумий меня отрывает звонок в дверь.

Тело за это время стало таким медленным, таким слабым, что дойти до прихожей мне кажется подвигом. Я доползаю до двери с трудом, потом и одышкой.

– Эммушка, как я рада, живая, детка! – восклицает Лидия Петровна. У нее в руках кастрюля, а на плече висит явно полная сумка.

– Живая, Лидия Петровна. Тоже очень рада вам, проходите, – я улыбаюсь и отступаю назад, пропуская ее в квартиру.

– Ох, бледная, ох, худая. Еле душа в теле. А я бульон принесла и пирожки. Только от Егора, ему тоже занесла. Герой, мой ясный сокол. А тебя ругать буду. Чего на пирс старый полезла? Чуть не утонули оба, бестолковые, – она смотрит на меня многозначительно и хмурит брови. Но я и сама знаю, что сглупила. Ну ладно, ладно, не просто сглупила, а на всю голову. Дура, другими словами.

То, как я опускаю глаза и вся скукоживаюсь, ее смягчает. Лидия Петровна опять превращается в милую старушку и подгоняет меня к спальне.

– Пойдем, пойдем, у тебя постельный режим, как и у Егорушки. Будешь бульон есть, пирожками закусывать и мне рассказывать, как тебе наша гроза всех врачей.

Оказывается, Галина Ивановна ее давняя знакомая, так что мы некоторое время обсуждаем, как забавно ее боятся все медсестры и врачи. Мировая женщина ведь! Умная, добрая, всё-всё знает, и лечит хорошо, не то, что молодежь сейчас.

– Лидия Петровна, дайте мне, пожалуйста, телефон Егора. Я вдруг поняла, что у меня его нет, – я немного стесняюсь спрашивать, но что делать, вдруг я все-таки осмелюсь написать ему сообщение.

Лидия Петровна многозначительно улыбается, поигрывает бровями и диктует мне номер, а я краснею, как спелый томат. Не умею я вот это вот всё.

После ее ухода, я еще долго думаю и ворочаюсь, да так долго, что вообще в один момент засыпаю. Просыпаюсь где-то среди ночи от того, что затекла шея и понимаю, что сообщение так и не написала.

Значит, не время, думаю я, и решаю поспать еще.

А утром меня ждет сюрприз.

Глава 15.

Сюрприз, правда, выходит не из приятных. Мне опять звонит незнакомый номер, я опять спросонья беру трубку и опять сталкиваюсь с любовницей моего мужа.

Ну, сговорились вы что ли? Да я чуть концы не отдала, болею, отлеживаюсь, ну почему нельзя оставить меня в покое?

Однако, на этот раз она не кричит, не пытается меня оскорблять, а просит, именно просит, о разговоре. Интересно.

– О чем ты хочешь поговорить, Марианна? – спрашиваю я максимально спокойно, хотя внутри всё подрагивает. Я разговариваю с любовницей моего мужа, той самой, которую видела голой в нашей постели, с которой некогда любимый человек изменял мне не раз и не два.

Да, сейчас я его презираю, но обида никуда не девается. Эти двое сделали мне очень больно.

– Марк говорит, что ты не даешь ему развод, но я понимаю, что-то тут не чисто. Я слышала, как ты говорила, что наоборот его хочешь. Я просто не понимаю, в чем тогда дело.

Ее голос выдает беспокойство и волнение. Она разговаривает со мной, как с какой-нибудь знакомой, может, соседкой по креслу на маникюре или девушкой, которая заняла соседний шкафчик в раздевалке спорт-клуба. Совершенно обычный разговор. А я просто не понимаю, как же так, почему ее никак не волнует всё это, а менятакволнует. Это что, юношеский максимализм, глупость, просто такое другое поколение? Ей должно быть лет девятнадцать, судя по фото, понятное дело, что между нами – пропасть.

– Не знаю, почему должна с тобой разговаривать и что-то объяснять, но да, я очень хочу развод. И имущество пополам. А он делиться не хочет, но иначе ничего не получится. Вот и вся история.

– Так это же его квартира, его ресторан, почему пополам? – спрашивает она таким удивленным тоном, как будто ее совсем запутали.

Поразительно, и квартира, значит, его, и ресторан, может я вообще так, мимо пробегала? Балабол, какой балаболище! Лишь бы в глаза малолетней любовницы выглядеть богатым и успешным. Чего ты без меня стоишь, Марк? Что у тебя есть своего? Ну вот отсудишь ты ресторан, а потом что?

Интересно, кого ты на кухню поставишь, не её ли?

– Потому что он наглый лжец. Квартира – целиком моя, а ресторан – на пятьдесят процентов. А ты не повар случайно?

– Я? Нет, – тянет она, видимо, все меньше и меньше понимая, что происходит.

– Ну, тогда Марку не повезло, – хмыкаю я и вешаю трубку. Бросание трубок, кажется, входит в привычку. Не вежливо? Извините.

Разговор даже немного поднял мне настроение, хотя ничего такого и в помине быть не могло. Ха, разговоры с любовницей мужа, хоть и развлечение очень на любителя, но всё же не всегда бесполезное занятие.

По крайней мере, я знаю, что он ей растрепал, могу поделиться этим с Давидом, да и просто посмеяться.

Но есть кое-что, что я очень хочу сделать еще со вчерашнего дня.

«Привет! Как твое самочувствие?»

Телефон издает бульк, отправляя мое сообщение одному хмурому дровосеку. Я успеваю подумать о том, что даже как-то странно общаться с человеком, который находится ровно на этаж ниже, с помощью гаджетов, пару раз пожалеть, что я вообще что-то написала, и еще пару раз испугаться, что я навязываюсь, когда экран телефона загорается ответным сообщением.

«Жив, не очень здоров, но это поправимо. Спас тут одну прекрасную девушку на днях, могу претендовать на звание героя»

Сердце ухает в пятки в первую же секунду. Боже, мне ответили! Меня назвали прекрасной! А он вообще понимает, что это я ему пишу? Надо уточнить.

«Это она тебе и пишет, вообще-то. Или ты пачку девушек спас на этой неделе?»

Черт, наверное, это слишком грубо. Фамильярно. Он вообще поймет, что это я так по-дурацки шучу? Я не флиртовала с мужчинами уже лет… никогда? Никогда я не флиртовала с мужчинами! Они флиртовали со мной, а я краснела, глупо шутила в ответ или вообще зависала, не понимая, как реагировать. И вот опять, время ничего не исправило, а только усугубило.

«Я в курсе, Эмма. Я как раз писал тебе, думал спросить о здоровье, но ты меня на пару секунд опередила»

На этом моменте мне хочется одновременно провалиться сквозь землю, потому что я так ужасно поспешила, и растечься сладкой лужицей по полу, потому что он мне писал. Он где-то взял мой телефон и хочет написать мне! Это хорошо, да? О, да это, наверное, Лидия Петровна, та еще сводница, у нее-то точно есть мой номер. Спасибо, дорогая моя соседка, вообще без иронии, спасибо.

Я раз десять печатаю и стираю текст сообщения, пока не останавливаюсь на самом нейтральном. Но и этот текст меня не устраивает, он какой-то… глупый.

«Спасибо, иду на поправку»

Пфф, это ужасное сообщение, оно совсем не передает, что я хочу поговорить, узнать как у него дела. Да что угодно. Но и тут дровосек меня удивляет.

«Тебе привет от Лизы. Вот выздоровеешь, пойдем гулять все вместе»

Я улыбаюсь и прижимаю к себе телефон с лучшим из возможных в мире сообщений.

. . .

Спустя пять дней антибиотиков, мне все же становится лучше. Слабость немного отступает, а порывистый, тяжелый кашель становится не таким частым явлением. Лидия Петровна ходит ко мне каждый день, сразу после того, как заходит к Егору.

Сегодня она приносит грибной суп, прямо как тот, что я ела в детстве. Густой, наваристый, грибочек к грибочку, а еще основательная ложка сметаны. М-м-м.

– Что это ты, Эммушка, по комнате скачешь? Рано тебе еще, иди-ка ложись.

– Не могу больше лежать, Лидия Петровна, всё тело затекло, так хочется косточки размять. А за суп вам спасибо большое, всё сил не хватало самой что-то полезное приготовить. Ну не признаю я доставки. Видимо, профдеформация.

Мы обе улыбаемся, а потом идем на кухню. Пока я ем ароматный суп, старушка пьет чай и рассказывает мне местные новости, а потом мы как-то внезапно переключаемся на Егора.

– Он встает уже, конечно, но сотрясение мозга серьёзное, да и прихрамывает, вывих же.

Ох, я и не знала. Мы общаемся в мессенджерах эти дни, говорим о разном, но ни разу он не упомянул о последствиях моего спасения. Ну, надо же. Сотрясение мозга, вывих, еще и воспаление легких на закуску. У меня-то только последнее.

– Я так виновата. И понесло же меня на этот пирс… – сокрушаюсь я, но Лидия Петровна гладит мою руку и качает головой. Мол, чего уж, поздно об этом думать.

– Вы живы, это уже хорошо. Нечего жалеть о прошлом. Но вот могли бы уже и съехаться, – надувает губы Лидия Петровна и выразительно на меня смотрит. – Не пришлось бы мне по лестницам ходить туда-сюда.

Я заливаюсь густым румянцем. Пара месяцев – не тот срок, чтобы съезжаться. Я даже не уверена, что нравлюсь ему. Ну, мало ли, поцеловал он меня на берегу, так адреналин, сотрясение мозга, чем не причины? Да и на лифте можно ездить, даже этот один этаж. Но нельзя же мне быть такой неблагодарной, вот и суп мне носят, и одиночество скрашивают. Эх, Эмма.

Когда Лидия Петровна уходит, я вдруг решаю испечь кексы. Чувствую себя значительно лучше, да и руки бы занять не помешало. Вообще, не знаешь что делать – иди и пеки!

А потом с этими кексами я схожу к Егору, ведь меня начало мучить чувство вины. Спасти-то он меня спас, но и сам пострадал очень значительно. Надо сказать спасибо. И накормить. Да, накормить – самое то, моя естественная женская и поварская потребность всегда заключалась в том, чтобы накормить родных, гостей, друзей, да хотя бы и знакомых. А тут целый спаситель, я бы сказала герой!

В итоге кексы получаются такими румяными и аппетитными, что глаз не отвести. Спустя некоторое время я обнаруживаю себя перед знакомой дверью.

Когда она открывается, я замираю на месте и просто пялюсь перед собой, ведь в дверях стоит дровосек. Похудевший, немного осунувшийся и почему-то без рубашки. Этого и так достаточно, чтобы меня немного пришибло, но ведь это не всё! Видимо, чтобы не оставить мне шанса, судьба обрядила его в низко сидящие голубые джинсы, такие мягкие на вид, что хочется их потрогать.

И я вообще-то взрослая женщина, вся из себя умудренная опытом, но мои ноги сейчас – свинец, вросший в пол. Я просто молча смотрю в упор на его пресс и, кажется, сейчас еще и слюну пущу. Раз кубик, два кубик, три…

Шесть? А ниже там прячутся еще два кубика или нет? Я и шесть-то никогда живьем не видела, а тут… Черт, Эмма, соберись!

Дровосек приходит в себя первым, он смотрит на меня, в полной прострации разглядывающую его голый торс, а потом хмыкает. Есть в его виде и вот в этом хмыке что-то мальчишеское, хулиганское и немного самодовольное. Ну, конечно, он знает, как выглядит и отлично видит, какое впечатление на меня производит.

Ну да, тут всё понятно, у него просто появилась еще одна поклонница. Настолько пустоголовая, что даже глаза не может отвести. Ну, правда, совсем не могу отвести глаза!

После долгой борьбы с собой, я все-таки поднимаю глаза, но становится только хуже. Теперь мы смотрим друг на друга, я – растерянно, а он с улыбкой.

Он, вдруг, протягивает мне руку, которую я на автомате принимаю, и тянет меня в квартиру. Перешагиваю через порог безропотно, как послушная овечка, тащу с собой кексы и стараюсь не зацепиться ни за что по дороге. Какой-то абсурд, я вообще не понимаю, что происходит. Скажет он снять платье, и я ведь сниму, скажет – танцуй, и буду танцевать. Что со мной происходит?!

И вот я стою посреди его прихожей, судорожно сжимаю несчастные кексы, которые прокляла уже раз двести, в руках и переминаюсь с ноги на ногу. Наверное, надо что-то сказать. Но и слова тоже покинули мою голову.

Егор, похоже, что-то для себя решает и подходит ко мне вплотную. Тарелка с кексами оказывается сначала в его руках, а потом на тумбочке у двери.Черт, теперь я не знаю, куда деть руки.

Но долго думать об этом у меня не получается, потому что его пальцы вдруг обхватывают мой подбородок и приподнимают его. Я смотрю в его глаза и тоже за одно единственное мгновение решаю для себя абсолютно всё.

Я не знаю, кто к кому тянется первым, но наши губы сталкиваются примерно на полпути и это, честное слово, лучшее, что случалось со мной за последнее время. Да, наверное, за всю жизнь.

Это не мурашки по коже, это просто какое-то электричество. У меня внутри зажигается свет, губы искрят, дыхание сбивается, и краем сознания я понимаю, что это взаимно. Егор судорожно сжимает мои плечи, спускаются на талию и прижимают ближе, крепче. Его кожа обжигает, мышцы будто из стали литы, напрягаются под моими руками. Мы никуда не торопимся, но и замедлиться никак не можем.

Можно это тоже записать на сотрясание мозга? Наверное, нет. Да и плевать.

Я целую его, и это потрясающе. Он целует меня, и это лучшее, что могло случиться со мной когда-либо. Теперь я понимаю, что имели в виду мои подруги, когда говорить «страсть», когда многозначительно говорили «между нами химия». Теперь я знаю,как это.

Все должно было быть именно так.

Теперь всё правильно.

. . .

Мне ничего больше не хочется. Ну… только, может быть, чтобы он не переставал меня обнимать. Вообще никогда.

Мы не можем разомкнуть рук уже, наверное, полчаса, хотя кто считает. Может быть, прошел целый год, а мы и не заметили.

Я не сразу задалась вопросом, а где же Лиза, но как только эта мысль пришла мне в голову, я попыталась вывернуться из объятий Егор. Но он на то и железный дровосек, что и объятия его практически железные. Он только посмотрел на меня вопросительно, и на моё «Лиза» совершенно серьёзно ответил «у бабушки» и опять потянулся ко мне. Ну а кто я такая, чтобы спорить? Просто слабая женщина, которой сложно устояться перед искушением. Слабая и влюбленная, это важное уточнение.

У меня в голове роятся вопросы и восторги вперемешку, так что в ушах звенит и шумит, но, может быть, это просто влияние одного рыжего великана. Как знать.

– Я тебя смущаю? – спрашивает Егор, переводя взгляд на мои щеки, и я понимаю, что наверняка опять раскраснелась. Но мне не стыдно, если он об этом. Хотя, а что он вообще имеет в виду?

Видимо мое непонимающее выражение лица говорит само за себя, потому что он хмыкает и объясняет:

– Я без рубашки. Тебяэтосмущает? Просто я собираюсь целовать тебя еще полчаса, не меньше, так что привыкай. Тут нечего стыдиться. Ты нравишься мне, я – тебе. Я вообще твой спаситель и жажду достойного вознаграждения.

И в его этой речи смущение угадывается еще больше, чем в моих алеющих щеках. Меня это очень веселит.

– Я не смущена, Егор. Что угодно, только не это. А вот ты чувствуешь себя неловко, ха! Большой железный дровосек смущается, поразительно.

Мне все еще не верится, что сейчас этот мужчина, который казался таким неприступным, хмурым и холодным, обнимает и целует меня. Он какой угодно, только не холодный! Иначе почему у меня рядом с ним мозг плавится?

– Я уже забыл, как это, – он притягивает меня еще ближе и целует в самую макушку. Ох, какой высоченный, мне до него и не допрыгнуть, если сам не наклонится. Но он не просто наклоняется, он удобно сажает меня на тумбочку у двери, двигая забытую тарелку с кексами.

– Погоди, ты мнекексыпринесла, как вознаграждение? – он округляет глаза и посмеивается.

– Это лучшие кексы в мире, чтоб ты знал! – парирую я. Но да, это просто кексы, а он жизнь мне спас. Я не думала о них как о вознаграждении. – А чего бы ты хотел? Ну, как вознаграждение.

Он задумывается на минуту, так и не выпустив меня из своих крепких рук.

– Посиди со мной, попей чаю вот с этими кексами. Поговори со мной. А через пару дней, как с ногой станет получше, пойдем все вместе гулять к морю. Ты, я и Лиза. Не надо убегать, Эмма.

– Я не убегаю, Егор. Вот, поверь мне, это последнее, о чем я сейчас думаю. Скажи только…почему сейчас?

Я сама не знаю, что именно «почему сейчас», не знаю, что между нами происходит, почему он меня целует, почему зовет гулять со своей дочерью. Я не могу во все это поверить, не могу без его подтверждения.

Наверное, мне нужно что-то вроде «Эмма, давай встречаться», как говорили мальчики в школе, классе эдак в седьмом. Тогда всё было понятно, встречаемся – отлично, ты можешь нести мой портфель, гулять за руку, купить мне жвачку, поцеловать в щёку.

Я могу привести тебя домой и познакомить с бабушкой, которая будет говорить «какой хороший мальчик», кормить тебя домашними пирожками, пока мы вместе будем делать домашнее задание. Еще мы погуляем вокруг школы, робея и стесняясь. Вот и вся любовь.

А тут-то что?

– Я понял, что мог тебя потерять, – говорит он коротко, тихо и очень серьезно. И меня как судорогой пронзает, но какой-то приятной. Он говорит это очень…значимо. Это очень короткая, но очень важная фраза, ведь он признает, что я для него важна.

– Ты мне нравишься, я понял это, еще когда мы в лифте застряли. Просто не торопился. В конце концов, у тебя тоже не самые легкие времена. Развод и всё такое, да и ты говорила, что мужчины тебе сейчас не интересны, как и мне женщины.

Ну, вообще он прав, мужчины меня всё еще не интересуют, кроме одного конкретного. Вот этого, высокого железного дровосека.

– Ты поцеловал меня там, на берегу. А потом – ничего. Я думала, что это… нк, не знаю, может. адреналин. Или сотрясение мозга, – улыбаюсь я.

– Тогда было не время, но я не сдержался, – он пожимает плечами. Но мне мало этого ответа. Я хочу еще.