Текст книги "Измена. Я требую развод (СИ)"
Автор книги: Лера Лето
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
. . .
Ненавижу службы доставки, прямо-таки терпеть не могу. Особенно когда они решают, что мне самой нужно выйти на улицу прямо сейчас, чтобы забрать заказ. Он, видите ли, слишком мелкий, чтобы с ним подниматься в дом, а там те потрясающие кондитерские насадки для цветов. Никакие уговоры не помогают, даже предложение доплатить, так что я быстро накидываю домашнее платье и прямо в тапках решаю сбегать вниз. Ну что там, спуститься на лифте на первый этаж? Пять минут, не больше, не успею замерзнуть.
Лифт приветливо мигает лампочками, что вообще довольно странно, но я очень, очень спешу. Мои будущие шедевры с кремовыми цветами манят меня, в своих фантазиях я вижу, как загораются глаза Лизы, когда я показываю ей, как из кондитерского мешка вдруг появляется тюльпан, как она делает его сама и подпрыгивает он азарта. Оно определенно того стоит!
Лифт останавливается этажом ниже и являет мне Егора в теплой куртке, который недоуменно поглядывает на мое тонкое платье.
– Не по погоде ты, Эмма. Весна сейчас холодная, а сегодня вообще рекорд – десять градусов на термометре, – говорит он.
– И тебе привет, Егор. Спасибо за заботу, но я только на минутку, курьер попался странный, хочет чтобы я сию минуту вышла за заказом, сам даже за доплату не готов подняться, – пожимаю плечами и выставляю босую ногу в меховом тапке, мол, смотри, не только платье не по погоде.
– Смотри, горячая женщина, не замерзни, – он хмыкает и жмет кнопку закрытия двери.
И это, видимо, оказывается роковой ошибкой, потому что дверь закрывается со скрипом, а спустя пару секунд начинают мигать не только лампочки, но свет в лице видавшей виды лампы на потолке. Старинный лифт рывком останавливается между этажами, а я, взмахнув руками, заваливаюсь на Егора.
Реакция у дровосека явно на высоте, потому что он легко ловит меня, даже в полумраке.
Я зависаю в его руках, чувствуя их жар, как и в прошлый раз, но сейчас холодный воздух создает очень сильный контраст. Черт дернул меня в платье выйти, не иначе. А говорила мне бабушка, будь всегда готова к неожиданностям, детка. У меня всегда был с собой паспорт, загранпаспорт, запасная футболка, колготки и немного наличности. Ну, а вдруг меня внезапно забросит в Аргентину? Ни разу, правда, не забросило. И вот я оделась, как попало, единственный раз в жизни, и тут же в холодном лифте застряла.
– Ты в порядке? – спрашивает Егор, и я киваю. Глаза немного привыкают к разнице в освещении, его лицо очень близко, руки прижимают меня так крепко, что становится сложнее дышать.
– Да, всё хорошо. Спасибо, можешь отпускать, – неловко говорю я, смотря в сторону. Мне вдруг кажется, что смотреть в этот момент на него неправильно, неудобно и вообще, всё это ужасно смущает.
Егор хмыкает и расцепляет руки, так что я оказываюсь на свободе. И свобода эта отчетливо отдает холодным весенним воздухом. Лифт, конечно – одно название. На деле это деревянно-железная коробка, вся в щелях и отверстиях, ей точно не нужна вентиляция, она сама – одна сплошная вентиляция. Идея выйти в платье с каждой секундой сдает позиции, перемещаясь в моей голове от «неплохой» все ближе к «потрясающе ужасной».
Мы расходимся по разным углам лифта, Егор жмет кнопку вызова оператора, а я прижимаюсь спиной к стене и обхватываю себя руками, чтобы согреться.
Ни через минуту, ни через пять, ничего не происходит. То ли операторов нет на месте, то ли кнопка сломана, а по интернету тут вообще Бермудский треугольник, так что найти телефон лифтовой не получается. Решаем позвонить Лидии Петровне, чтобы она вызвала нам лифтеров. Где-то в промежутке звонит курьер, чтобы сообщить, что он не дождался и уехал. Отлично, это уже не просто плохой день, он прямо-таки ужасный.
Еще через десять минут оказывается, что прибудут они только через полчаса, самим дверь трогать нельзя, да и нечем ее открыть, в любом случае. Настроение неуклонно ползет к нулю.
Егор вдруг расстегивает куртку и садится прямо на пол. Благо, он довольно чистый, в нашем доме вообще живут какие-то очень правильные люди, которые соблюдают чистоту, не рисуют на стенах и всегда закрывают за собой дверь в подъезд, что меня очень приятно удивило при заселении. Но сейчас я не думаю о людях, я думаю о том, как огромный дровосек поместится в совсем небольшом лифте. Но он помещается, по диагонали, слегка согнув ноги, и внезапно разводит руки в пригласительном жесте.
– Что? – я растерянно моргаю, а он кривит губы в полуулыбке.
– Ты так простынешь за полчаса. Садись, не бойся, я теплый, еще и в куртке.
Глава 10.
Я стою в тонком платье и тапочках, в холодном лифте и отчаянно хочу согреться. А хмурый дровосек сидит на полу и предлагает мне то, что абсолютно точно поможет.
Но как это будет выглядеть? Я, в обнимку с Егором, у него на коленях, на полу. Да плевать, как это будет выглядеть. Кто нас увидит?
Холод не тетка, так что первая часть меня, которая отчаянно требует тепла и на ручки, резво затыкает вторую, которая ноет, что так не делается и это неудобно.
Я неуклюже приземляюсь на колени к Егору, почти не дыша, и аккуратно прислоняюсь к его груди. Даже сквозь плотный свитер он весь пышет жаром, надо же, кто тут еще горячий, я вон совсем околела, а ему хоть бы хны. И пахнет он лесом, домом и чем-то еще, таким знакомым и неосязаемым. Наверное, так пахнет защита и забота, принятая в дар от сильного мужчины.
Он запахивает куртку плотнее, и я оказываюсь в кольце его рук. Это неожиданно приятно.
Все еще неудобно, все еще странно, но приятно, да. Я ловлю себя на мысли, что он тоже дышит слишком медленно, будто задерживает дыхание, как и я. Хмыкаю про себя. Хорошо, значит ему тоже не слишком удобно и, по крайней мере, в этом мы оказываемся похожи.
Осмелев, я вожусь, устраиваясь поудобнее, даже немного сгибаю ноги в коленях, чтобы они тоже отхватили немного тепла, но Егор в ответ просовывает руки под мои коленки и подтягивает их повыше.
Прикосновение к коже под коленями кажется мне так откровенным, что щеки в мгновение ока становятся пунцовыми и я спешу скрыть это, утыкаясь в мягкий свитер. Ну, может, я нос так грею, почему бы и нет?
Сердце частит, дыхание сбивается, что за напасть, как какая-то школьница, а не взрослая женщина. Но ситуация странная, ну ей богу. И объятия у него какие-то… уютные. Широкие плечи, большие руки, я буквально Дюймовочкой себя чувствую. Это так здорово, так неожиданно, что я забываюсь и трусь щекой о его предплечье, а он в ответ гладит меня по голове.
Наверное, тоже забылся. Так бывает с людьми в отчаянном поиске тепла, в прямом и переносном смысле, которые сейчас стеклись в один большой, крупный смысл.
Минут через десять у меня затекает нога и, хоть мне совсем не хочется двигаться, ведь всё это время я представляла, что это объятия моего мужчины и мы просто так сидим, обнимаемся, никуда не спеша, но желание выпрямить ее становится почти нестерпимым. Я начинаю искать правильное положение, передвигая ногу то левее, то правее, и вдруг Егор подает голос.
– Эмма, прекрати ерзать, – говорит он.
Его голос низкий и чуть хриплый, каким и должен быть после долгого молчания, но тон довольно раздраженный. Неужели я тяжелая, и у него тоже затекли ноги? Надо, наверное, извиниться, как-то встать?
– О, прости, я тяжелая, наверное. Все ноги тебе отдавила, – начинаю суетиться я, но он придерживает меня за плечи и не дает двигаться дальше.
– Дело не в этом, – говорит Егор. И тон его из раздраженного перетекает в…смущенный?
И тут я вдруг понимаю. И чувствую. Чувствую, почему он попросил меня не ерзать.
Ох ты ж едрический корень, а у него ведь возникла проблема. Ощутимая, я бы даже сказала, большая проблема. Черт, ну конечно, следовало многого ожидать, уже в первый раз увидев его красивые большие руки… Стоп, Эмма. Это вообще не относится к делу и не надо, не надо об этом думать. Вообще, совсем не надо.
Как теперь выйти из положения красиво, если мы оба сидим, замерев, и сгораем от стыда?
Но, на этот раз, судьба для разнообразия решает побыть ко мне благосклонной, я слышу голоса совсем близко, и между закрытых сворок дверей протискивается какой-то железный предмет.
Нас спасут! Я резво вскакиваю из теплого кокона рук.
Раздается скрип и гул, будто стонет железо лифта, а потом двери открываются. Мы застряли практически там, где сели, так что выйти довольно просто и вскоре я ставлю ногу на лестничную клетку.
Следом выходит и Егор, с курткой, обвязанной вокруг пояса. Я честно пытаюсь на него не смотреть, но в какой-то момент мы встречаемся взглядами и оба прыскаем со смеху.
Да, такое тоже случается, не прятаться же друг от друга вечно. Просто реакция мужчины на женщину, особенно учитывая, как он от них шарахается последние пару лет.
Ничего необычного.
Только взгляд его становится каким-то теплым, когда он прощается. Но, может быть, мне это просто кажется.
. . .
Курьер привозит мне насадки на следующий день, и тут уж я одеваюсь тепло, да еще и по лестнице спускаюсь, от греха подальше.
Вчерашнее происшествие всё время крутится в голове, ничего не могу с собой поделать. Слишком уж всё было…ярко. Последние пять лет моей жизни были полны работы, открытий, бизнеса, но вот любовная линия была серой и скучной. Ну, вернее, это я сейчас понимаю, а тогда мне казалось, что это у всех так, особенно спустя пару лет.
И теперь я вдруг понимаю, что это не у всех так! И я вот, после такого масштабного предательства, могу чувствовать такие сильный эмоции, что сама себе удивляюсь. И к кому? К человеку, которого считала ворчуном и хамом.
А теперь вот покупаю насадки для цветов, чтобы научить его дочь печь. Да уж, Эмма.
Лиза оглушительно хлопает в ладоши, когда я рассказываю ей о своей идее при встрече. На Егора пытаюсь смотреть не слишком часто и делать вид, что ничего не случилось, но взгляд то и дело прыгает от его глаз к его джинсам и обратно, а губы норовят растянуться в глупой улыбке. Вот глупая, ей богу, сама на себя немного злюсь.
Хмурый дровосек выглядит невозмутимым, но тоже явно пытается смотреть на меня реже, разглядывает молодые листочки на деревьях, Лизину шапку и вообще всё вокруг.
– Папа, папа, когда можно пойти к Эмме? Она научит меня делать пирожные! – взвизгивает Лиза и повисает на руке отца. Он тяжело вздыхает.
– Когда Эмме удобно, моя принцесса. Но только при условии, что вы возьмете меня с собой, – говорит он неожиданно, и я немного теряюсь. Вау, двойного мастер-класса я не планировала, но, так и быть, порадую лесника.
– Тогда увидимся сегодня вечером, ели вам удобно, – улыбаюсь я. – Возьмите с собой фартуки. Большие хмурые мужчины ведь носят фартуки на кухне?
Он криво улыбается и берет Лизу за руку.
– Большие хмурые мужчины носят фартуки, Эмма, не сомневайся, – отвечает он и начинает свой путь к морю.
И тут вдруг я очень резво вспоминаю старинную рекламу, где мужчины варили шоколад и мешали суфле в фартуках на голое тело. Теплый шоколад обволакивал их пальцы, капал со шпателей на руки, а я смотрела на них, как под гипнозом. Ну красиво это было – не оторваться, особенно для сладкоежки вроде меня.
Черт, это просто катастрофа. Вообще не время мне о таком думать! Соберись, Эмма!
И тут, видимо, не найдя времени получше, телефон издает мелодию «Пошел вон», которую я не так давно поставила на звонки от Марка.
Вот и холодный душ.
– Слушаю, – отвечаю я, не желая откладывать неизбежное неприятное.
– Это ты подстроила, дрянь рыжая? Отвечай?!
Марк кричит так громко, что мне приходится убрать трубку подальше от уха, так и оглохнуть недолго. О чем это он? Я тут сижу спокойно, в лифтах вон застреваю, торты пеку, на море смотрю…
– Твой чертов адвокатишка постарался? Не думай, что я так это оставлю! Ты своими ручонками гробишь ресторан, это же и твое детище тоже! Что ты ему пообещала?! В постель к нему прыгнешь, если он меня разорит? Да ни хрена у вас не выйдет, я разморожу свои счета и тогда вы попляшете, мерзкие…
Я решаю не слушать дальше, ведь он явно в ярости и ничего хорошего я там не услышу. Заношу номер Марка в черный список. Интересно, значит, Давид умудрился заморозить и его счета. Или это делается автоматически? Ну, в любом случае, это же хорошо!
Он-то явно был уверен в своих силах и никаких денег не снимал, да и ресторан требует значительно более серьёзных ежедневных финансовых вливаний, чем одна стройная рыжая девушка на окраине мира. Что ж, выясним у первоисточника.
– Давид, здравствуй. Удобно?
– Здравствуй, Эмма. Конечно. До тебя дошли новости о замороженных счетах Марка? – слышится в трубке знакомый голос.
– Да, Марк звонил мне, очень громко кричал, – хмыкаю я в трубку. – Предположил, что я тебе пообещала постель и все тридцать три удовольствия в ней.
Да, мне очень неприятно, сердце бьется сильнее обычного, да и неприятное ощущение где-то под ребрами будто щекочет. Но я чувствую какую-то темную радость, ведь не всё же ему считать себя всевластным. Он такой же человек, как и я. И я все-таки верю в бумеранг, который радостно прошелся и по нему тоже, еще и так быстро.
– Дорогая, ну он же не знает, что я работаю исключительно за торты! Ну, а если серьезно, он просто по себе судит. Для таких людей брак ничего не значит, женщина не может быть другом, моногамии не существует. А для меня все наоборот. Моя семья – самое важное в мире, а ты – мой друг, более того, моя младшая сестра, хоть и другой крови.
Мы с Давидом – особая история. Два лучших друга, брат и сестра, и просто люди, которые всю жизнь идут рядом. И я знаю, что он думает так же, но услышать это – совсем другое дело.
– Ну всё, заканчивай, а то я буду плакать. Это слишком мило и слишком… Читаешь мои мысли, в общем. Расскажи лучше, как тебе удалось прищемить ему хвост?
– По закону нельзя арестовать счета одного супруга, а другого не тронуть. Я аккуратно напомнил об этом кому надо, – говорит Давид, и я чувствую, что он очень доволен собой, в голосе слышится веселье. Но я и сама рада.
Я знала, кому можно доверить свой несчастливый брак. Скоро он закончится, а я стану свободной.
– Спасибо, дорогой. Ты очень меня порадовал. Передавай привет Мириам. И помни, я твоя должница, – улыбаюсь я в трубку.
– Она тоже передает тебе привет. Давай, пока.
Повезло мне с другом всё-таки. А Марку вот с моим другом очень не повезло.
Глава 11.
– Кексики! Мы будем печь кексики! – Лиза скандирует примерно одинаковые фразы, пока я раскладываю все ингредиенты на столе. Егор сидит в уголке, насколько смог туда поместиться, и недоверчиво разглядывает все вокруг. Фартук он таки принес, но не надел, и уж рубашку, как в моих утренних мыслях, снимать не стал. Чудненько, мы остаемся в рейтинге 6+.
Железные насадки для крема в итоге заинтересовали и дочь, и отца. Егор, правда, честно делал вид, что не очень-то интересуется, но когда мы тренировались делать тюльпаны, чуть со стула не упал, пытаясь приглядеться поближе. Правда, сам попробовать не решился, на что мы с Лизой обе пожали плечами. Ну, на нет и суда нет.
И вот мы все вместе мешаем густую шоколадную массу для капкейков. Лиза просит подержать миксер и это оказывается роковой ошибкой.
Мы стоим у стола, все в шоколадных брызгах и давимся смехом. Больше всего пострадала рубашка Егора, так что он снимает ее и остается в тонкой майке. И вот тут я понимаю – да, вот что называется хорошей фигурой. Мои фантазии с мужчинами из рекламы, ну, которые с фартуками на голое тело, не так уж далеко ушли! Через эту майку я вполне могу посчитать кубики на его животе и их там.. Блин, а столько вообще бывает? У Марка вообще никогда не было никаких кубиков!
Егор усмехается, глядя на меня, явно немного ошалевшую, и посмеивается, поигрывает мышцами рук и вообще начинает напоминать качков из рекламы «посмотри на моего мужчину, а теперь на меня, да, я на коне».
Как неудобно, надо же. Я снимаю передник, но остаюсь в невзрачном сером платье, очень подходящем для такого рода готовки. Ну, или, чтобы его приняли за тряпку в момент, когда труба опять прорвет.
И тут совсем не хмурый дровосек подходит ко мне поближе, буквально нависает надо мной, обдавая жаром и предвкушением, а потом проводит пальцем по щеке, снимая с нее шоколад.
И облизывает палец.
Ну что ж, впору падать в обморок, Эмма. Так быстро ты еще не пьянела, не косела и не превращалась в глупенькую мямлю. Все, что рвется из моего рта сейчас – глупое блеяние.
– Вкусно, – улыбается он и шагает к Лизе, чтобы и с нее снять заляпанный фартук, а мне только и остается, что собрать волю в кулак и не сползти вниз по стене. Все-таки этот мужчина оказывает на меня какое-то очень, очень странное влияние. Вопиюще странное, учитываю всю ситуацию.
Полностью вытряхиваю розовую вату их головы я уже к концу готовки. Руки всё помнят, крепко держат кондитерский мешок, выводя цветы и листочки, хоть голова и забита обрывками слов, шоколада и какой-то мишуры.
Ну, он же флиртует, да? Он флиртует? Как же хочется понять наверняка, но у меня в этом совершенно никакого опыта. Последним за мной ухаживал Марк много лет назад, я уже от всего этого отвыкла, всё забыла...
Ну не спрашивать же его, верно? Так и представляю себе эту ситуацию.
Эй, Егор, а ты со мной флиртуешь, да? А можно еще разок? Я могу себя шоколадом и всю вымазать, только давай еще разок?
Спустя час капкейки стоят на двух блюдах, сверкая румяными боками, а сверху у них кремовые шапки, цветы, разноцветные шарики и шоколадная стружка. Лиза выглядит самым счастливым ребенком в мире, когда папа откусывает маленький кусочек пирожного, а потом отправляет его в рот почти целиком с блаженным стоном. Если он всегда издает такие звуки, я готова каждый день ему печь. Каждый божий день.
– Эмма, ты настоящая фея, я же говорила! – восклицает Лиза, а я улыбаюсь.
– А ты настоящий кондитер, детка, – хвалю ее в ответ, и она вся розовеет от удовольствия.
– Пойдем угощать Лидию Петровну, – говорит Егор, и девочка резво хватает со стола одно из блюд и шагает к двери, но внезапно останавливается и оборачивается.
– Эмма, пошли! – говорит она. А дровосек удовлетворенно кивает.
– Да, да, пошли Эмма, чего зависла? Потом вернемся посуду мыть, – говорит он.
А я чувствую такую теплоту в душе, как будто прикоснулась к чуду, даже пальцы покалывает, как если бы они согревались после мороза.
Ну, вообще, так и есть. Несколько лет я провела на морозе, играя с ледышками, как Кай у Снежной королевы, только она была бородатым мужчиной. А теперь вот меня пригласили в тепло.
Я пока дичусь, мне всё удивительно, но уже привыкаю, отогреваюсь понемногу.
Так что я киваю на выразительный взгляд Егора, счастливо улыбаюсь и следую за ними.
. . .
Черт, похоже, он мне нравится. Нет, точно, он мне нравится. Этот хмурый дровосек с очаровательной дочерью теперь мелькает в моих мыслях, где-то рядом с передниками и шоколадом. Ну, конечно, я же видела его в тонкой майке, все равно, что без нее… Как ему теперь не мелькать в моих фантазиях?
Меня предали, обидели, я переживаю сложный и долгий развод, а тут вдруг фантазии. Я вообще могу считать себя нормальной, раз всё еще интересуюсь мужчинами после этого всего?
Одним конкретным мужчиной, да. Но еще неделю назад я думала, что вообще никогда ни на кого больше не посмотрю.
– О Егорке задумалась, милая? – голос Лидии Петровны возвращает меня в реальность, и я стремительно краснею. – Не смущайся, ты же молодая женщина, а он, когда иголки сбрасывает, очень даже ничего.
Сбрасывает. Иголки сбрасывает, рубашку сбрасывает, что там под ней? Конечно, кубики пресса, что же еще. Только не время о них думать, Эмма.
– Я же развожусь, Лидия Петровна. Не время, – пожимаю я плечами, а она смеется.
– А любовь не спрашивает, когда время, а когда нет. И симпатия не спрашивает. Так что не красней да улыбайся почаще.
Я благодарю старушку за совет и предлагаю еще чаю. Все-таки такие посиделки очень меня успокаивают и примиряют с новой жизнью. Думала, буду скучать, тосковать по дому, но не случилось. Так, пару недель было непривычно, а теперь я выработала для себя новую привычку.
Не знаешь что делать – качай пятую точки или иди гулять к морю. Что-либо качать мне сегодня лень, так что отправляюсь гулять к морю. Оно сегодня особо красивое, синее, бурное, с пушистой белой пеной на кончиках волн.
– Давид, здравствуй. Есть минутка?
Что может быть лучше разговора с лучшим другом по пути? Только разговор с лучшим другом по пути к морю.
– Конечно, дорогая. Здравствуй, – отвечает он.
– Если я открою кафе, его придется делить при разводе? – спрашиваю я.
– Есть такая вероятность. Я бы подождал пару месяцев, пока бумаги не будут у нас на руках. Марк – темная лошадка, я бы не стал проверять, воспользуется ли он шансом.
– Поняла, Давид. Большое спасибо.
Я немного унываю, хоть еще ничего и не решила, да и готовить заново не начала, вот только кексы да торты начала делать. Но ограничения, одно за другим, неприятно давят.
– Ну, если оформлено оно будет не на тебя, то и придраться не к чему, – вдруг намекает Давид. – Иди пеки себе торты дома, ты же отличный кондитер. Я первый закажу у тебя сладкий шедевр.
Я благодарю Давида и обещаю обдумать всё позже, но тема с тортами не отпускает. Я загораюсь ей, будто спичкой чиркнули и полыхнуло. Хочется скорее идти домой и взбивать белки на бисквиты. Удивительно.
Хочу ли я открывать что-то здесь, в сезонном, курортном городке? Хочу ли тут жить? Да, однозначно.
Иногда люди, прожившие год за десять, устают и начинают мечтать о покое. Я нашла его тут и совсем не хочу отпускать. Тут каждое движение ощущается медленнее и легче, каждый вздох – полной грудью.
И дровосек этажом ниже.
Вдруг, я ему тоже нравлюсь?
А вот и он с Лизой, на том же месте. Наблюдаю за ними издалека, ведь подходить, зная эту грустную историю, я не осмелюсь. Но Егор замечает меня издалека и широко машет рукой.
Что ж, никогда не умела играть в шпионов. Надо подойти поздороваться, раз меня так легко рассекретили.
И я, найдя сразу сотню оправданий «на всякий случай», резво шагаю вперед.
– Привет, Эмма! Смотри, что я нашла, – Лиза разжимает маленькую ладошку и я вижу в ней красивую ракушку. Крупную, розовую внутри, будто резную, такие обычно хранятся на полке с воспоминаниями в каждом доме.
– Очень красиво, малышка. Если ее прислонить к уху, можно услышать, как море шумит.
– Я и так слышу, как оно шумит! Вот же оно, – Лиза указывает пальчиком на синюю бурлящую воду.
Ну да, зачем искать замену шуму волн, если можно пройтись до набережной и послушать оригинал. И эта мысль что-то меняет во мне. Зачем подстраиваться, соглашаться на меньшее, если можно получить то, что ты в самом деле хочешь?
– Мы всегда можем пройтись сюда все вместе, – улыбается Егор. – Море никуда не убежит. А ракушка… она просто красивая.
Глава 12.
– Да ты можешь нормально со мной поговорить? – опять кричит мой телефон голосом мужа. Еще немного и мои уши свернутся в трубочки, а это даже не громкая связь.
– Учитывая твои последние заслуги, я и так нормально с тобой разговариваю. Сколько раз ты таскал ее в нашу постель? Пять? Десять? И жалеешь не о том, что это происходило, а о том, что я узнала и осмелилась подать на развод! Марк, ты себя вообще слышишь?
Я совершила очередную ошибку, когда разблокировала Марка. Даже несколько.
Первую, когда подумала, ну с чего ему мне звонить. Вторую, когда он позвонил. Я решила, может на этот раз он мне что-нибудь хочет объяснить. И взяла трубку. О, Эмма, вот же дура…
Мало того, что на меня тут же полился поток ругательств, оскорблений и грязи, так он еще и меня умудрился сделать в очередной раз виноватой в своих неудачах.
Как этот человек мог столько лет таиться под маской моего мужа? Я же знала его, я его изучила вдоль и поперек, различала даже угол подъема брови и оттенки настроения, знала, в какой ситуации лучше промолчать, в какой поддержать, в какой просто пора раздеться.
Но когда, как этот человек протиснулся на место моего мужа, почему так незаметно и постепенно?
Я обдумываю это уже тысячный раз, но всё еще удивляюсь.
– Я не хочу делить с тобой ресторан. Он не твой, ты сама это знаешь. Я вложил в него всё, что у меня было, а ты просто готовила. Так что подпиши бумаги, что он отходит мне и будь свободна, раз так этого хочешь.
Наверное, я сейчас напоминаю рыбку, которая выпрыгнула из аквариума на холодный пол. Я открываю и закрываю рот в попытке осознать, что он сейчас говорит.
Сначала у нас было бистро, и деньги там были только мои. И работала там только я. Марк сидел у окошка, попивал винишко, угощал посетителей, разговаривал с ними разговорчики, играя роль щедрого владельца. Но настоящим владельцем, директором, шеф-поваром и душой этого места была я.
Когда мы продавали бисто, Марк продал еще и машину, взял кредит, а потом еще один, и еще парочку на меня. Но все они закрывались как? Правильно, моими деньгами.
Я работала без зарплаты, почти не ела, только и торчала на кухне с утра до ночи. Заготовки, приготовления, холодный цех, минимум помощников. Он брал себе денег, вкладывал что-то в рекламу, в приборы и приспособления, но моими деньгами он гасил кредиты, один за другим. Я даже платье себе ни одного не купила за первые два года. И вот когда все кредиты были закрыты, мы вышли в плюс, заработали репутацию одного из самых модных ресторанов, Марк сделал мне зарплату чуть повыше, чем у моего су-шефа и подарил золотую цепь с подвеской в виде сковороды.
Цепь, которой он пристегнул меня к своей ноге. К дому. К ресторану. Его личная девочка со сковородкой.
Как меня от этого тошнит.
– Этот ресторан мой, а не твой. Я поделю его пополам просто потому, что всё что моё – твоё, а всё твоё – моё. Так что поделим всё, до последней сковородки. И плевать я хотела, что будет дальше. А Матрёшке своей передай, что лишних денежек у папочки не будет. Пусть не сильно старается отрабатывать, – выплевываю я.
Никогда не разговаривала так, ни с кем, ни при каких обстоятельствах. Мне даже не хотелось конфликтовать. Но сейчас внутри полыхает огонь, сжирает мои страхи и «это же неудобно», стирает границы и «я же хорошая девочка». Никакая я не хорошая. Я обычная женщина, с множеством эмоций, которую обидели. Очень обидели. И был бы у меня каток под рукой, переехала бы и его, и девицу его, с удовольствием.
– Вот ты как заговорила. Зря, Эмма, зря. Ты не получишь от меня ни копейки. И квартиру я твою отберу, и счета опустошу. Ни один ресторан тебя к себе не возьмет, даже посуду мыть. А что ты умеешь, что ты знаешь, кроме своих сковородок? Ты никто, Эмма, поняла? Ты никто!
Во мне поднимается волна злости, такая большая, что ей впору снести половину этого города. Откровенная, фильтрованная ярость. Обида. Острое чувство несправедливости. И я вдруг начинаю смеяться в трубку, совсем не своим голосом, с надрывом и сумасшедшинкой, которую тут же улавливает Марк.
– Дура чокнутая, – говорит он торопливо и бросает в трубку.
Ну, ты еще посмотришь, насколько я сумасшедшая, дорогой мой будущий бывший. Я тебе покажу.
Смех прекращается, уступая место решительности. Давид берет трубку на третьем гудке, а во уже мне пульсирует нетерпение.
– Давид, здравствуй. А нам есть чем подпортить Марку жизнь? Я вдруг резко перестала бояться конфликтовать по-взрослому.
. . .
Мой друг Давид – темная лошадка, потемнее Марка будет. Он имеет связи, знает всё и обо всех, может придумать выход практически из любой ситуации. Cейчас он предлагает мне приложить к делу документы о вложении мной средств в ресторан, все выплаченные кредиты, а еще документы на добрачную квартиру и расписку, которую Марк писал еще до нашего замужества.
Я тогда получила наследство и, помимо покупки квартиры, дала ему денег на машину. Женаты мы не были и он решил, чтобы я не переживала, написать бумажку. «Ведь это по совести», как сейчас помню.
Да, цены тогда были другие, да, денег он мне не отдал, потому что я стала его женой, а какие взятки с «родных людей». Эту расписку я случайно сохранила в шкатулке памятных вещей, которую первой положила в дорожную сумку при побеге на море.
Но вот что важно, машину он потом продал, а деньги вложил в ресторан. Мои деньги.
– Эмма, ты готова к потерям? – спрашивает меня Давид.
– Готова, – отвечаю я и глазом не моргнув.
– Если не будет другого выхода, я спрошу тебя, готова ли ты пустить ресторан по ветру. У нас пока много вариантов, много возможностей, но… Боюсь, к этому всё может прийти.
Голос моего друга напряжен, потому что он знает, сколько всего я вложила в этот ресторан. Сколько я вложила в этот брак. Всю себя, свои деньги, свои таланты, своё драгоценное время.
Давид и его жена Мириам были со мной все это время, помогали, советовали, принимали меня у себя и отпаивали чаем. Я искала опору не в муже, а в них. Только сейчас понимаю, как странно это было.
Я приходила к Аракелянам, когда нас пытались крышевать, когда на нас напустили налоговую, когда всё закрывалось в пандемию, а я думала, что мы не выплывем. Всё это они пережили со мной.
А я все эти годы поддерживала их, когда очередная попытка родить ребенка оказывалась неудачной. Несколько выкидышей, несколько попыток ЭКО и ничего. Совсем ничего в итоге.
Я помню, как Мириам рыдала у меня на плече. Помню, как Давид храбрился, поддерживая жену, а потом сам рыдал в кабинете, пока никто не видел. Мужчины тоже умею плакать и это не стыдно. Это семья, и это важно.
Наверное, люди просто чувствуют друг друга, находят своих и больше не отпускают.
– Давид, я всё понимаю. Ты спросишь меня, если придется, и мы всё решим. Сейчас я склоняюсь к тому, что ресторан больше не моё детище. Что бы с ним не происходило, важно одно – он не должен достаться этому предателю и его подстилке.
– Я спрошу тебя, дорогая. И мы решим. А пока я написал одному ресторанному критику и двум крупным фудблогерам. Сходят инкогнито поесть. Там и платить не придется, такая сенсация, мишленовский ресторан из князей обратно в грязь. Романову помнишь?
Я задумчиво киваю, а потом вспоминаю, что Давид меня не видит, и мычу в трубку. Наша одноклассница, Вероника, как не вспомнить. Большой босс в какой-то световой компании.
– Я её туда отправил недавно, случайно получилось. Но суть в том, что отзывы плачевные.
Я на секунду прикрываю глаза. Конечно, такой черный пиар не сможет утопить наш ресторан, но, по крайней мере, даст Марку понять, что не надо мне угрожать, да и в суде его будет ждать сюрприз. Есть у меня еще кое-что в запасе, но это уж совсем на черный день.
Мы прощаемся с Давидом, а я решаю, что на сегодня мне достаточно переживаний, когда вдруг на телефоне высвечивается незнакомый номер. Да и черт с ним, думаю я, ну не на каждый же чих трубку брать. Но человек по ту сторону оказывается очень настойчивым, так что на четвертый вызов я все же решаю ответить, о чем тут же жалею.
