Текст книги "Такая работа"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

В этот вечер Герман был за линией фронта, в чужих окопах, в чужой форме, с особым заданием.

– Танцевать пойдешь? – неожиданно дружелюбно спросил Германа «Сашка». Это показное дружелюбие как-то не вязалось с его подозрительными взглядами.

– Когда же мне было учиться фокстротам? – так же дружелюбно, но с искренней горечью в голосе ответил Лиса. – Не в Терми же и не на Вальмер-я?

А над парком плыли знакомые мелодии. И напоминали о нераспечатанном письме в кармане.

«Сашка» отошел за буфет и выпил с кем-то еще, теперь он все настойчивее и подозрительнее расспрашивал Германа о лагерях, о порядках в лагере – видно было, что он никак не хочет смириться с потерей своего авторитета перед Вьюном и другими. Герман понял, что пора уходить.

Но тут с танцплощадки кубарем скатилась группа людей. Мелькнули лица женщин, выпивавших с ними на вокзале, и парней, с которыми вместе пришли в парк.

– Пора их проучить за все, – услышал Герман.

– Вчера Адика Крючкова избить хотели…

– Выбросим их отсюда – они и в другие места не полезут!

«Сашка» метнулся в драку – здесь он чувствовал себя, как рыба в воде. Началась потасовка. Германа сильно ударили по лицу, но все-таки он успел прикрыть рукой челюсть. Позади него охнул Вьюн. Конечно, прошедшему курс спецподготовки Баркову ничего не стоило пробиться сквозь кольцо, но для этого надо было бить по своим. Для дружинников он был заодно с обнаглевшей шпаной, и ему пришлось получить еще несколько ударов.

– Веди их в милицию, – крикнул кто-то.

И тут Герман внезапно понял, что до сих пор действовал на свой страх и риск, что он не получал ни от кого приказа одевать чужую форму, идти в разведку.

Эта неожиданная мысль была простой и страшной. И тут же он увидел, как вынырнувший из-за чьих-то спин «Сашка» подскочил к белобрысому пареньку с повязкой сзади и его правая ладонь совсем скрылась в рукаве пиджака.

– Брось нож, – громко крикнул ему Герман, рванувшись из рук дружинников, но тут же получил удар. «Сашку» уже схватили дружинники.

Драка прекратилась так же внезапно, как и началась. «Сашку» увели в милицию. Вьюн вывел Лису темными переулками к вокзалу. Он сочувственно, хотя и немного злорадно, поглядывал на заплывавшую переносицу Лисы и искренне жаловался на жизнь.

– Н е  с в е т и т  нам, завязывать надо, – сокрушался он.

У вокзала они еще поговорили, и Вьюн, кивнув на темный провал откоса над Шулгой, сказал между прочим, что туда «Сашка» выбросил ненужный ему ворованный шрифт.

Потом они попрощались, и Герман еще с час блуждал какими-то переулками, разыскивая гостиницу.

Веретенников мирно спал. Герман включил свет над умывальником и, глядя в зеркало, долго вжимал теплый пятак в успевшую уже заплыть переносицу. Веретенников ровно дышал во сне, и, посмотрев на его спокойное, исполненное даже во сне чувством собственной непогрешимости лицо, он подумал, что есть люди, которых никогда в жизни не били.

Наутро правый глаз у Германа совсем не открывался, и ему пришлось самолетом срочно вылететь домой. А Веретенников задержался еще на пару дней, чтобы достать шрифт и передать следователю дело на «Сашку».

Вернувшись, он рапортом сообщил начальнику управления о недостойном поступке Баркова, скомпрометировавшего своей неразборчивостью в средствах раскрытия преступления авторитет и честь оперативного работника милиции. Барков попал на десять суток на губу, а через два месяца во время слияния городских отделений в единый городской отдел по представлению тогдашнего начальника отдела кадров Федяка был переведен в горотдел, «на усиление».

Стол Германа поставили в кабинет, где сидели тогда Ратанов с Мартыновым, и они-то и пустили в обиход выражение «дело о снегопаде в Перу».

Веретенников вначале вел себя так, словно оказал Баркову большую услугу, предупредив его от больших неприятностей, от законных претензий общественности Шулги, а потом делал вид, что забыл о случившемся, здоровался за руку, называл по имени-отчеству.

Но встречая его участливый подозрительный взгляд и пожимая холодную вялую руку, Барков всегда чувствовал себя неспокойно.

…Углубившись в воспоминания, Барков быстро шел по улице. Дождя уже не было, только ветер сдувал с деревьев последние запоздалые капли. У закрытого еще городского рынка гулко перекликались дворники. Сворачивали к бензоколонкам пустые автобусы.

В скверике, недалеко от дома Джалилова, Барков остановился. Закурил. Думать о Веретенникове и его телефонном звонке больше не хотелось, но чувство тревоги не уходило. Он стоял и курил до тех пор, пока не увидел издалека крепкого невысокого человека в коричневом костюме, маленькой серой кепке и сапогах. Арслан, невредимый, шел по улице, не замечая Баркова, как всегда серьезный, сосредоточенный на своих мыслях. Герман подождал, пока Арслан скрылся за углом, и пошел в столовую завтракать.

5

В воскресенье к семи часам утра они собрались у дебаркадера. Здесь Роговы держали свою «главную семейную ценность». Это была крепкая, просмоленная, видавшая виды пирога, купленная Олегом на том берегу у рыбаков. На корме лодки красовался новенький мотор «Москва». Олег, худой, длиннорукий, в подвернутых до колен брюках, стоял в лодке, а Барков и Тамулис подавали ему с дебаркадера рюкзаки, весла, канистры с бензином. Рогов, поминутно поправляя падавшие па лоб волосы, рассовывал груз под сиденья.

Нина Рогова с Галей сидели па берегу, и Нина с трудом удерживала за ошейник большую серую овчарку – Каро. Каро несколько раз порывался прыгнуть в лодку, но Нина держала его крепко и гладила рукой по морде:

– Каро… Каро… Карышек… Эй! Там, на Кон-Тики, скоро вы?

– Кончаем драить палубу и принимаем груз, – отозвался Рогов. – Посадка пассажиров начнется после третьей склянки.

Наконец Барков позвенел кружкой о бутылку, изображая корабельные склянки, и Олег подвел лодку к берегу. Каро прыгнул в лодку первым и улегся в носовой части. Рядом с ним, раздевшись по пояс, устроился Тамулис. Девушки расположились на первой скамейке, сзади них сел Барков, а у мотора – «рулевой Рогов».

– От винта! – надувшись, басом крикнула Нина.

– Есть от винта, – отозвался Рогов. Его длинный нос напоминал небольшой косой парус. От сознания ответственности за порученное ему важное дело, лицо Олега даже чуть побледнело, на верхней губе выступили капельки пота.

– Пошел!

– Есть пошел!

Рогов несколько раз дернул за трос, полез на корму:

– Свечу забрызгало…

Через несколько минут мотор все-таки завелся, и лодка, высоко задрав нос, плавно двинулась вдоль берега.

У пристани стоял пароход, пассажиры на корме переговаривались, весело кивая в их сторону. Рогов с независимым видом игнорировал их присутствие. Лодка обогнула грузовой причал, прошла устье маленькой речушки. Левый берег был здесь ниже и во время большой воды его всегда заливало, на правом были сосны и дачный поселок.

На середине реки Тамулис зачерпнул ладонью воду и намочил голову. Лодку качнуло.

– Смотри, Алик, не упади за борт, – крикнул ему с кормы Рогов, – здесь можно утонуть.

– Алик, Рогов тебя спасти не может, – сказала Нина, поправляя свою короткую, как у юноши, прическу, – тебе помогу я или Галя, Олег плавает как пистолет «ПМ»…

– Ты прав, Морковкин, хочешь сесть за руль?

– Хочу.

– Главное – не смерть, – серьезно сказал Тамулис. – Главное – что после оперативника ничего не остается: ни зданий, пи самолетов, ни книг. Как будто его и не было. Что осталось…

Рогов почувствовал, куда клонится разговор, и поспешил свернуть на шутку.

– Почему не остается? Если ты упадешь с лодки, ты оставишь горотделу несколько нераскрытых квартирных краж и даже один нераскрытый грабеж, если память мне не изменяет. Конечно, я не беру во внимание материалы по краже кур. – Он сморщил нос. – Твоя нелюбовь к домашней птице так велика, что ты, по-моему, не раскрыл ни одной. Так?

– Не совсем. Что же касается грабежей, то их два. Ты обязан знать!

– Да, да, верно: на Лесной и у пруда. Дела эти передадут другому оперативнику. Прочтет он и скажет: ну и дуб был покойный Алик Тамулис. Этого не допросил, с тем не побеседовал, не уточнил расстояния, протоколы осмотра мест происшествий, как правило, писал небрежно. Хорошо, скажет, что во время его похорон я хоть успел вырваться в парикмахерскую…

– Пожалуй, тонуть я не стану, – согласился Тамулис, – а как ты ни говори, оставить на земле дерево или дом все-таки лучше, чем два нераскрытых грабежа…

– Что говорить! – отозвался Рогов. – Тебе еще не поздно пойти в архитектурный… Или в высшее пожарное…

– Олег, не мучь его, – приказала Нина, – мальчик и так тоскует.

Жена Тамулиса с маленьким Витусом все еще жила у свекрови.

Их обогнала длинная, узкая моторная лодка. За рулем сидели – прямая, как палка, девушка в красной кофточке и толстенький коротко остриженный паренек в черной рубашке и черных очках. Рогов пытался развить «первую космическую» скорость, но их лодка не подходила для соревнований, и красная кофточка вскоре замелькала далеко впереди.

– Ну, как, Галя, нравится? – спросил Рогов.

– Нравится. – Она улыбнулась смущенно. – Только мотор очень шумит…

Галя все еще не чувствовала себя легко в их компании. Как будто вчера она узнала их впервые, ходила вместе с Ниной Роговой в избу, где скрывался обложенный со всех сторон убийца Вихарев. Да и с Германом было все как-то неясно. Вот уже год, как она встречалась с ним раза два-три в месяц в парке или у кино. Нравится ли она ему? Если бы знать… Вот и сейчас он ни разу не посмотрел в ее сторону и как будто даже тяготился ее присутствием. Нина сказала как-то, что была у него девушка, после института. Может, и сейчас о ней думает?

Часа через полтора они проплыли мимо небольшого мыса, где находился пионерский лагерь областного управления, и вошли в устье Парюги. Олег приподнял над водой мотор, чтобы его не стукнуло о дно, а Тамулис с носовой цепью в руках спрыгнул на землю.

Они бывали здесь уже не раз. На маленькой полянке даже заметен след их костра. Сидя под высокими соснами, они просматривали пустынную реку, как пираты. Мужчины натаскали веток, зажгли костер, умылись. Потом сели обедать.

– Нина, дарю, – сказал Олег, подавая жене большую еловую шишку, слегка поцарапавшую ему локоть.

– Спасибо. Лучше прибереги к моему дню рождения. Или приурочь к какому-нибудь торжественному дню.

– Самое интересное, друзья: Нина, как и большинство ее подруг, все праздники, исключая 23 февраля, считает своими личными и не прочь получить подарок!

– Будь правдив: только 7 ноября, 8 марта и 1 мая.

Олег любил справедливость:

– А на День авиации?

– На День авиации ты мне никогда ничего не дарил.

– Не дарил?!

– Дарил, дарил… Вспомнила: даже на День строителя! Они с Андреем, – Нина улыбнулась, – сделали женам подарки: Андрюша Мартынов унес из дома две книги, и Олег взял из шкафа две, поменялись и подарили нам с Ольгой. По две книги с трогательными надписями. На следующий праздник снова подарки. И опять книги: «Оливер Твист» и «Далеко от Москвы». Увидела как-то Ольга Мартынова мою книжную полку, и эпопея с книгами закончилась…

– Андрей был большой выдумщик, – сказал Алька.

Все замолчали, только один Рогов, как хозяин лодки и руководитель экспедиции, делал все, чтобы воскресная прогулка была веселой и легкомысленной.

– Книга – лучший подарок, Нина, – это тебе каждый скажет!

Гале стало смешно: хмурые и недоступные, как ей раньше казалось, следователи и оперативники на ее глазах превращались в мальчишек, и ей захотелось сказать им что-нибудь приятное.

– За раскрываемость преступлений! – робко предложила она, поднимая стакан с вином.

Все засмеялись.

– За раскрываемость, – благодарно улыбнулся ей Рогов. – За друзей новых и старых!

После обеда сыграли в футбол: Герман с Ниной против Олега и Гали. Тамулис очень серьезно, с соблюдением всех тонкостей игры судил этот ответственный матч, бегая по поляне в одних трусах, в очках и с милицейским свистком на шее. Потом Герман учил Галю управляться с лодочным мотором, а Рогов занялся спиннингом.

На закате они снова сидели на берегу. По реке все чаще и чаще шли самоходки.

– «Сенатор», – прочла Нина на крышке пивной бутылки.

– Если бы на месте преступления осталась такая крышка, – сказал Тамулис, – я бы первым делом проверил поступление пива на транзитные пароходы…

– Наше умение раскрывать преступления, в частности убийства, уже известно многим, – вздохнул Барков.

– Вы! Вы даже не проверили, что есть такая кличка «Черень»! – возмутился Тамулис – А я ездил к пенсионеру, к Шишакову, и он помнит, что слышал эту кличку.

– Лейтенант Тамулис, – прервала их Нина, – как лицо начальствующего состава милиции, старшее по званию, приказываю вам замолчать и больше не касаться вопросов службы: нас могут подслушивать!

Тамулис быстро огляделся:

– По-моему, я ничего такого не сказал…

Иногда он совсем не понимал шуток, и еще Андрей Мартынов как-то заметил, что Алик не улавливает разницу между анекдотом и загадкой.

– Старший лейтенант Барков! Ваша очередь. Говорите о природе!

– Слушаюсь, товарищ начальник! – Барков вскочил. – Природа делится на живую, неживую, сушу, воду, еду и растения. Еда делится на…

– Все, товарищ старший лейтенант, переходите ко второму вопросу – о любви.

– Любовь делится на…

– Все ясно, товарищ старший лейтенант, чувствуется метод и система. Вы свободны в выборе других тем.

– Темы делятся…

– Ты все это тогда еще, на губе усвоил? – с завистью спросил Рогов.

– Нет, Олег, я прочел это в книге К. Керама «Боги, гробницы, ученые». Ты еще не дарил жене эту книгу? На День артиллерии?

– Отчего бы, Барков, вам не написать обо всем этом, – пропустив мимо ушей ехидный намек, сказал Рогов, – и не послать в журнал, хотя бы в «Советскую милицию»? Гонорар бы получили, признание.

– Не пойдет, – вздохнул Барков, – могут переслать Веретенникову с просьбой разъяснить автору все на месте: что и как. И подпись будет на сопроводительном отношении: начальник литературной части капитан милиции Петушкова…

На проходившем пароходе включили радиолу. Над рекой загремел фокстрот. Галя почувствовала, как что-то мягкое и теплое коснулось ее колена. Она повернула голову: свирепый Каро, положив морду ей на ногу, следил глазами за пароходом.

– Гляди. – Олег толкнул Нину локтем. – Признал Каро. Это что-нибудь да значит…

– Ну, Галя, считай, что тебя к нам в кадры оформили…

Галя не знала обидеться ей или смеяться: почему собака? В кадры?

– Может, и была такая кличка «Черень», – сказал Барков, – да только Андрей произнес «черт» или «чернь»…

Они вернулись в город в понедельник поздно ночью..

Автобусы уже не ходили, и, пока мужчины убирали мотор и снасти, Нина буквально засыпала на скамье у дебаркадера.

– Вперед, друзья, – сказал наконец Рогов, – я знаю: за эти два дня Ратанов обязательно придумал что-то интересное!

– Люблю Ратанова, – призналась Нина, – легко с ним работать!

А у Гали неожиданно испортилось настроение: поездка кончилась, а с ней и два дня не омраченного ничем счастья. «Зачем я ему нужна? – думала она теперь, закрывая глаза. – Зачем я с ним езжу! Может, у меня нет ни капли девичьего самолюбия? Писали ведь в «Комсомолке»…

Потом они шли по пустынным улицам. Рогов на тарабарском наречье, которое, как он уверял, и является древним языком благородных инков, возносил молитвы за здоровье Ратанова и Шальнова, подаривших им два дня чудесного отдыха. Барков уверял Нину, что расследование вопроса о заселении Полинезии и Меланезии следует поручить Главному управлению милиции. Тамулис думал о Черепе.

У почтамта мимо них на большой скорости промелькнул «москвич», а вслед за ним, отставая на какие-нибудь метры, стремительно пронесся милицейский газик. Они не заметили, кто сидел в газике, так как еще через мгновенье впереди были видны только летящие огоньки стоп-сигналов.

На секунду все остановились: скорость машин была пугающей.

«А все-таки и о нас вспомнит кто-нибудь, – подумал Тамулис, – ведь не зря же люди ничего не жалеют…»

Они прошли мимо дома, в котором жил Ратанов.

– Не спит, – сказал Тамулис, глядя на освещенное окно. – Может, случилось что-нибудь?

Ратанов в это время разговаривал по телефону. В течение дня он несколько раз посылал секретаршу отдела Веру за Джалиловым, но та в квартире никого не заставала. Вечером соседка сказала Вере, что Арслан с сестрой и с племянником еще в субботу уехал в деревню, к товарищу по заводу. Соседка видела, как Майя в штапельном сарафане выходила с малышом на улицу из дома. У мальчика в руках был сачок для бабочек. Арслан догнал их у калитки, в новом зеленом костюме, с хозяйственной сумкой в руках. «Такой  а к т у а л ь н ы й, совсем, как инженер из восемнадцатой квартиры», – умиленно сказала Вере соседка.

Ратанов разговаривал по телефону.

В ночь на понедельник Джалилов на работу не вышел.

6

Барков пришел в отдел с опозданием на шесть минут и, не встретив никого из начальства, проскочил в кабинет, где Тамулис в волнении расхаживал взад и вперед, от окна к двери.

– Мне снился страшный сон, – не замечая его расстроенного лица, весело объявил Барков. – Мне снилось, что Веретенников всю ночь сидел у моей кровати, когда я спал, ласково гладил меня по темени и пел что-то колыбельное. Я проснулся в поту! Представляешь?

– Где ты бродишь? – набросился на него Тамулис – Ты знаешь, что Арслан арестован?

Барков застыл в дверях.

– Да. Вчера вечером по постановлению московского следователя.

– Ничего не понимаю. Кто тебе сказал?

– Читай записку на столе… Дмитриев оставил, он ночью работал.

На листке бумаги размашистым почерком Славки Дмитриева было написано:

«Герман, ночью прибегала Майя. Сказала, что Арслана арестовали в деревне два работника прокуратуры. Один из них приехал специально из Москвы».

– Славка уже ушел?

– Славка уже давно спит.

Схватив записку, Барков побежал к Ратанову, но его кабинет был закрыт. Егорова тоже не было. Шальнов прочитал записку Дмитриева и, почесав карандашом где-то за ухом, сказал:

– Видно, за старое преступление… Я предупреждал: как волка ни корми, он все равно в лес смотрит…

Барков вернулся в кабинет.

– Может, съездить к Майе?

– Давай подождем Ратанова.

Ратанов был в управлении, на оперативке у начальника уголовного розыска области. Подполковник Александров сидел без пиджака за своим массивным столом. Ему беспрестанно звонили по телефонам, и пока он, чуть заикаясь, вежливо объяснял, что он занят – у него «оп-перативное с-совещание», возникали томительные паузы. Потом Александрову стали звонить из районов, и он в несколько минут довольно резко, возмещая, по-видимому, недостаток времени, распушил одного за другим сидевших в комнате. Потом отпустил всех.

Ратанов вышел на улицу.

Приближался полдень, и было жарко. У массивного красного здания управления шелестели листьями деревья. Люди шли по бульвару, занимавшему середину улицы, останавливаясь на секунду у громадного висевшего над центральной цветочной клумбой термометра.

Ратанов прошел в отдел, из кабинета сразу же позвонил Гурееву:

– Заходите с Барковым, Тамулисом и Лоевым. Захватите материалы обыска у Варнавина.

Барков вошел первым и сразу же начал разговор о Джалилове.

– Шальнов мне тоже сказал, что там какое-то старое дело…

– Вы знаете, Игорь Владимирович, ведь Арслан, по-моему, ходил с ними…

– Разберемся. А сейчас максимум собранности, не отвлекайся ничем.

Письма, изъятые при обыске на квартире Варнавина, кроме одного, не представляли никакого интереса. Собственно, это было даже не письмо, а половина листка из школьной тетрадки с оборванным верхом.

«Слушай внимательно, – писал автор письма, – убьют меня…».

И далее неразборчиво: то ли «соев», то ли «сыв»… «песке о постюмо или ури одова».

«Если ты этого не сделаешь, не считай нас братьями, а что не нужно герав дуродыр».

– Ну, давай, Барков, покажи, как ты знаешь жаргон, – сказал Гуреев.

Барков не мог вспомнить ни одного из этих слов. Ратанову показалось, что письмо написано на каком-то незнакомом языке.

Другие письма адресовывались Волчарой из лагеря матери.

Тамулис обратил внимание на рецепт: пенициллин – по триста тысяч единиц, через двенадцать часов, 17 февраля, фамилия врача неразборчива. Бланк первой городской больницы.

Слово «ури» в письме Гуреев считал безграмотно написанным словом  у р к и. Однако в других словах ошибок не было.

Лоев молча прислушивался к их догадкам.

– Разрешите от вас позвонить, Игорь Владимирович? – спросил Тамулис.

Ратанов кивнул.

– Регистратура? С вами говорит Тамулис из уголовного розыска. Здравствуйте! Кто со мной говорит? Товарищ Королева, я вас попрошу срочно поднять карточку больного Варнавина Виктора Николаевича. С чем он обращался к вам в феврале? Я подожду…

Барков недоуменно пожал плечами.

– Не обращался? Это точно? Большое спасибо. До свидания.

Он выразительно посмотрел на Баркова.

– Теперь тебе легче? – спросил Барков.

– А тебе дата рецепта ничего не говорит? – спросил Ратанов.

Барков покраснел: «Да. На другой день после той кражи из универмага. Любопытно».

– Первое. Найти врача, выписавшего этот рецепт. Сейчас сюда придет Карамышев. Я звонил ему.

– Игорь Владимирович, – решился Лоев, – может, вы подозреваете Варнавина в убийстве нашего работника? – Он сделал паузу. – Но ведь Варнавина здесь не было. В день похорон Мартынова мы с капитаном Гуреевым видели его и проверяли у него железнодорожный билет. Я хорошо это помню – это был мой первый день в уголовном розыске… Он только прибыл с поездом. Даже чемодан был при нем…

– Вы мне ничего об этом не рассказывали. – Ратанов вопросительно посмотрел на Гуреева. – Билет вы не изъяли?

– Я во время обыска видел его в шкатулке на комоде – можно за ним съездить…

Сердиться на Гуреева было бесполезно: как ему казалось, он все делал старательно и добросовестно. Не дорабатывал он «чуть-чуть». И это «чуть-чуть» делало его самым невезучим и наиболее ненадежным работником, несмотря на его опыт. К тому же он был болезненно самолюбивым и мнительным.

– Билет нужно срочно привезти, – только и сказал Ратанов. – Это важно.

– Смотрите, – сказал Барков, – молитва…

На сложенном несколько раз листе бумаги карандашом было написано:

«Псалом 90… Бог мой, и уповаю на Него, яко той избавит тя от сети ловчи и от словеса мятежна…»

– От засады, – перевел Барков, – и от допросов…

– Глубоко религиозный вор.

Позвонил Шальнов:

– Зайди!

Он сидел в своей обычной позе, обложившись со всех сторон делами, папками, толстыми тетрадями и журналами в картонных переплетах с грифами «секретно» и «совершенно секретно».

Подперев рукой голову, Шальнов смотрел на дверь.

– Привет, – кисло сказал он Ратанову, – с рыбокомбината опять ящик с консервами утащили…

Это прозвучало у него тяжело и устало, и со стороны могло показаться, что он озабочен и устал потому, что все эти сутки, пока Ратанов отсутствовал, он, забыв о еде и сне, изнервничавшись как черт, мотался в поисках этого ящика по комбинату и по Старой деревне, опрашивал на рассвете сторожей и дворников и прочесывал Большой Шангский лес. Можно было даже подумать, что Шальнов нес какую-то особую персональную ответственность именно за этот ящик консервов. Но Ратанов знал, что Шальнов на месте кражи не был и не догадывался, что Ратанову это известно.

– Мне докладывали, – сказал Ратанов, – ребятам из ОБХСС нужно обратить больше внимания на этот комбинат. Больше ничего?

– Есть мелочи, но такого ничего нет. Бог милует. Звонят только много, интересуются Волчарой: как, что и почему? Из областной прокуратуры пару раз звонили…

– Странно… Что это вдруг такое любопытство… А еще что?

– Звонила Щербакова. Гошку скоро из больницы выпишут: ничего страшного. Арестовывать она его не будет, если он все расскажет. А Волчара – сам знаешь – Гошку не знает, подошел к магазину, чтобы оправиться…

– Ясно, – сказал Ратанов.

Едва он вышел, Шальнову снова позвонили. На этот раз из административного отдела обкома партии.

Дело с задержанием Волчары было успешным, но рядовым делом отделения уголовного розыска, о котором могли поговорить дня три и забыть и которое никак не могло оказаться в поле зрения областной прокуратуры, а тем более обкома партии. Мало ли брали они с поличным на месте преступления грабителей и карманников?

Однако в субботу вечером после поимки Волчары к сменившемуся с дежурства Веретенникову домой зашел его старый друг прокурор следственного отдела Скуряков, и Веретенников, в общем-то не преследуя никаких конкретных целей, беседуя под девизом «Вот мы бывало! А нынешние – что?!», преподнес ему эту историю в таком свете, что Скуряков отказался от прогулки и весь вечер уточнял детали. Веретенников в этот вечер как рассказчик превзошел самого себя.

Из его рассказа получалось, что некий Джалилов, на котором, как говорят, негде уже ставить пробу, участник убийства Мартынова, чтобы отвлечь от себя подозрения в убийстве, решил «дать» крупное дело – заманил на кражу ставшего уже на путь исправления Варнавина и еще одного молодого человека – фамилию его Веретенников забыл – и сообщил об этом Баркову.

– Ты понимаешь: преступник Джалилов приходил в гости к работнику милиции! – Веретенников возмущенно подымал руки: сам он скорее бы умер, чем допустил, чтобы к нему в дом зашел кто-нибудь из ранее судимых. – И вот они вместе проводят такую комбинацию!

И во-первых, потому, что у Скурякова отношения с Ратановым были испорчены донельзя еще с январского совместного совещания, а во-вторых, потому, что Скурякову, готовившему справку к предстоявшему партийному активу, не хватало яркого «факта № 1», без которого оправка выглядела скучноватой, дело Волчары в короткий срок приняло такой оборот, которого никак не ожидал ни Веретенников, ни меньше всего готовый к этому Ратанов, ни сам Скуряков.

В воскресенье днем, когда Скуряков с комфортом расположился в кабинете областного прокурора, чтобы писать справку, из республиканской прокуратуры позвонил зональный прокурор. Прокуратура Республики всегда придавала большое значение вопросам соблюдения социалистической законности, и «зональный», естественно, поинтересовался предстоящим партактивом. Не задумываясь, Скуряков рассказал ему, как группа работников уголовного розыска во главе с начальником отделения спровоцировала некоего Варнавина на совершение кражи из магазина, чтобы задержать его с поличным.

Тяжелее этого преступления для работника милиции могли быть разве только арест заведомо невиновного человека или кража вещественных доказательств по делу.

Отведя душу, Скуряков снова засел за справку и добросовестно проработал в общей сложности часа четыре, шлифуя формулировки и продумывая композицию документа. Потом он ушел домой.

Вечером его внезапно вызвал областной прокурор, которому позвонили из Москвы на квартиру, требуя разъяснений. Пообещав в скором времени доложить обо всем подробно, прокурор послал машину за Скуряковым и, дав ему вначале «баню» за необдуманный разговор по телефону, потребовал фактов.

Потом он долго звонил Щербаковой, но ее дома не было, и он нашел ее лишь вечером. Щербакова сказала, что работники милиции действительно устроили засаду для задержания Варнавина с поличным. О взаимоотношениях Баркова с Джалиловым и причастности Джалилова к убийству Мартынова ей ничего известно не было.

– А что случилось, Дмитрий Степанович? – встревоженно спросила Щербакова, но в трубке уже слышались короткие гудки.

Несколько позднее, по просьбе взволнованного происходящим Скурякова, Веретенников сам позвонил прокурору. Они разговаривали долго, до тех пор, пока их не разъединила междугородная: Москва требовала разъяснений.

И тогда прокурор доложил, что информация Скурякова в общих чертах, очевидно, соответствует действительности и что завтра же лично во всем разберется.

В двадцать два часа Скурякову снова позвонили на квартиру и попросили встретить утром следователя Розянчикова, который вылетит к ним с первым же самолетом для расследования факта нарушения законности.

Уже собираясь на аэродром встречать Розянчикова, Скуряков вынес постановление о возбуждении уголовного дела против Ратанова, Егорова и Баркова и отдал его в машбюро.