Текст книги "Брежнев"

Автор книги: Леонид Млечин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Томас Мюнцер – радикальный проповедник времен Реформации, вождь и идеолог народных масс в Крестьянской войне 1524–1526 годов в Германии.

Отдел ЦК предложил «вторично издать 17-й том Собрания сочинений, не допуская впредь никаких купюр в сочинениях, изданных при жизни писателя и одобренных им».

Разобраться поручили Суслову. Суслов рассудил так: выпускать с купюрами – неразумно, потому что дотошные читатели могут сравнивать с прижизненными изданиями Горького. Выпускать без купюр – невозможно, нельзя разрушать канонический образ Ленина.

И Суслов доложил Маленкову, что вообще считает переиздание семнадцатого тома нецелесообразным. Вот за это Михаила Андреевича и ценили. Он не пропускал ничего опасного, не позволяя ни себе, ни другим никаких отклонений.

В 1949–1951 годах Суслов был главным редактором «Правды». На последнем сталинском съезде в октябре 1952 года Суслов стал членом президиума ЦК. Но, как и для Брежнева, смерть вождя едва не стала концом его политической карьеры. Маленков невысоко ценил Михаила Андреевича, Молотов считал себя главным специалистом по марксизму. Поэтому после смерти Сталина они Суслова отстранили от большой политики. Молотов говорил о нем:

– Суслов – это провинциал. Большая зануда.

Но Хрущеву, который стал отдалять старую гвардию, понадобились его услуги. И Хрущев, и Брежнев были малограмотными людьми, Суслов, который с карандашом в руке читал Ленина, казался им невероятно образованным. Летом 1955 года его вновь включили в состав президиума ЦК.

Летом 1957 года именно Суслов председательствовал на пленуме, который расправился с участниками «антипартийной группы» – Молотовым, Маленковым, Кагановичем. Михаил Андреевич же и произнес главную обличающую речь.

Суслов помнил наизусть все идеологические формулировки и, если видел что-то новое и потому ненадежное, опасное, немедленно это вычеркивал. За это его Хрущев и ценил, верил, что Михаил Андреевич не пропустит неправильной формулировки. Суслов патологически боялся перемен. Консервативный по складу характера, он лучше других понимал, что перемены будут не в пользу режима. И Хрущева предупреждал, что нельзя дальше идти по пути демократизации, что оттепель может превратиться в наводнение, которое все снесет. По складу мышления Суслов был конечно же сталинистом. Но в 1960-е годы он воспротивился полной реабилитации Сталина, потому что это требовало отмены решений XX съезда партии, а Суслов считал, что партия не должна показывать, что она ошибается.

Хрущев, уже выйдя на пенсию, говорил о «полицейской ограниченности» Суслова. По словам Хрущева, именно Суслов устроил расправу над Борисом Пастернаком после того, как за границей был опубликован его роман «Доктор Живаго» и автору присудили Нобелевскую премию по литературе.

«Докладывал мне о романе „Доктор Живаго“ Суслов, шефствовавший над нашей агитацией и пропагандой, – вспоминал Хрущев. – Без Суслова в таких вопросах не могло обойтись. Он сообщил, что данное произведение плохое, не выдержано в советском духе. Одним словом, недостойная вещь, печатать ее не стоит. Такое решение и приняли.

Полагаю, что на той стадии событий кроме Суслова никто из ответственных лиц романа не читал. Я сомневаюсь в том, что и Суслов его прочел. Ему тоже, наверное, дали справку с изложением содержания произведения на трех страничках».

Суслов возражал и против публикации повести Эммануила Казакевича «Синяя тетрадь». Казакевич писал о том, как Ленин накануне Октябрьской революции укрывался от ареста в Разливе. Вместе с ним находился его верный сотрудник Григорий Евсеевич Зиновьев.

Казакевич выставил Зиновьева в неприглядном свете. Но после многих лет сталинской фальсификации истории Суслов в принципе не мог примириться с тем, что имя расстрелянного и заклейменного в истории партии Зиновьева упоминается рядом со святым именем вождя.

Хрущев рассказывал:

«Разослали книгу всем членам президиума, и вопрос о ней был включен в повестку дня очередного заседания.

– Кто имеет какие-нибудь соображения? Почему эту книгу не следует печатать? – спросил я.

– Ну, товарищ Хрущев, – Суслов вытянул шею, смотрит недоуменно, – как же можно напечатать эту книгу? У автора Зиновьев называет Ленина «товарищ Ленин», а Ленин называет Зиновьева «товарищ Зиновьев». Ведь Зиновьев – враг народа.

Меня поразили его слова. Разве можно извращать действительность и преподносить исторические факты не такими, какими они были на самом деле?

Даже если мы отбросим то обстоятельство, что Зиновьев враг или не враг народа, то сам факт бесспорен: действительно, в шалаше находились вместе Ленин и Зиновьев. Как же они общались между собой? Как обсуждали текущие вопросы или хотя бы разговаривали за чаем в шалаше? Видимо, называли друг друга словом «товарищ». А я даже думаю, что Ленин обращался к Зиновьеву по имени – Григорий, ведь у них были тогда близкие товарищеские отношения.

В первые месяцы после Февральской революции они придерживались по всем вопросам единого мнения...»

Не только в первые месяцы после революции, но и до самой смерти Ленина Григорий Зиновьев входил в ближайшее окружение вождя и пользовался его полным расположением. Они вместе провели в эмиграции почти десять лет, вместе вернулись в Россию в апреле 1917 года, вместе написали книгу «Против течения». Зиновьев высказался против, когда Ленин предложил силой свергнуть Временное правительство в октябре, но этот знаменитый эпизод не испортил их личные отношения.

Зиновьев при Ленине был одним из самых влиятельных людей в стране. Владимир Ильич сделал его председателем Коминтерна, членом политбюро и хозяином Петрограда и всего Северо-Запада России. До конца жизни Ленин числил Зиновьева среди своих ближайших друзей и соратников.

Суслов не мог не знать об этом. Но для него главным было другое: при Сталине и после Сталина стране внушали, что Зиновьев враг. Значит, сейчас придется признать, что столько лет врали, обманывали людей?

«Функции околоточного выполнял раньше и по-прежнему выполняет сейчас наш „главный околоточный“ Суслов, – вспоминал на пенсии Никита Хрущев. – Конечно, лично он человек честный и преданный коммунистическим идеям. Но его полицейская ограниченность наносит большой вред.

Мне могут сказать: «Чего же ты терпел, находясь в руководстве страны вместе с Сусловым?»

Верно, ошибался я. Просто я считал, что, если Суслов будет работать в нашем коллективе, то мы на него сумеем повлиять и он станет приносить пользу. Поэтому я не ставил вопроса о его замене, хотя ко мне многие люди еще тогда обращались с предупреждениями, что Суслов играет отрицательную роль, интеллигенция к нему относится плохо».

Лукавил Никита Сергеевич. Устраивал его Суслов своей идеологической надежностью, как и потом Брежнева. Хотя и самого Леонида Ильича иногда тяготило начетничество Суслова. После одного его выступления, пометил в дневнике Анатолий Черняев, Леонид Ильич в Завидове пожаловался своему окружению:

– В зале, наверное, заснули – скучно. Знаете, как сваи в фундамент забивают. Так и у Михаила – ни одного живого слова, ни одной мысли – тысячу раз сказанное и писанное.

По распределению обязанностей среди секретарей ЦК Суслов курировал и вопросы международной политики. Его представления о внешнем мире были, мягко говоря, далеки от реальности, хотя время от времени он ездил за границу и мог бы при желании увидеть, как живут люди.

Дмитрий Федорович Сафонов в начале 1960-х работал советником в нашем посольстве в Англии. Он рассказывал, как в 1960 году в Лондон по приглашению лейбористской партии прибыла советская делегация во главе с Сусловым. Михаил Андреевич разместился в резиденции посла. Вел он себя просто. Однажды утром, никого не предупредив, вышел на улицу и пошел гулять в Гайд-парк. Когда он исчез, в посольстве поднялся переполох. Доложили послу Якову Александровичу Малику, тот объявил аврал, все посольские были брошены на поиски пропавшего члена президиума ЦК. Паника продолжалась до тех пор, пока Суслова не обнаружили прогуливающимся в парке.

После переговоров с руководством лейбористов Суслов изъявил желание посмотреть в Лондоне что-то интересное – в смысле культурной программы. Посол сказал, что самый популярный спектакль – инсценировка пьесы Бернарда Шоу, но трудно достать билеты.

– А вы попробуйте, – наставительно сказал Суслов.

Обратились к директору театра. Он ничем не мог помочь – все билеты на ближайшие спектакли были распроданы. Суслов изумился:

– Как же так? Для советской партийной делегации такого уровня не оказывается билетов? Да что, у них брони нет, что ли? Свяжитесь с Министерством культуры, с МИДом. Должна же быть управа на этого директора театра!

Суслов и не подозревал, что в Англии вообще не было Министерства культуры, да и никакое правительственное ведомство не имело власти над частным театром. А слово «бронь» в советском его значении на английский и перевести практически невозможно. В конце концов Яков Малик в отчаянии обратился к министру иностранных дел, и сам министр принял участие в спасении репутации советского посла. Когда счастливый Малик прибежал с билетами к Суслову, тот многозначительно сказал:

– Нет, Яков Александрович, я не могу – работаю над совместным заявлением с лейбористами. На меня снизошло вдохновение, и я хочу сегодня же довести дело до конца. Так что вы поезжайте в театр без меня, возьмите Бориса Николаевича.

Пономарев заявил, что не может посещать театры, когда Михаил Андреевич трудится...

Зато после окончания переговоров англичане повезли Суслова и Пономарева по стране. Михаил Андреевич охотно беседовал с англичанами, расспрашивал их о зарплате, ценах, жилье. В Манчестере он пожелал побывать в одном из двухэтажных домиков неподалеку от текстильной фабрики. Михаил Андреевич поговорил с хозяином дома, а затем достал из карманов длинного пальто пару матрешек:

– Это вашим детишкам на память от дядей из Москвы.

А перед детьми высыпал на стол горсть карамели, которая также хранилась в бездонных карманах его пальто. Он с изумлением выяснил, что в доме из шести комнат (не считая ванной и кухни) живет одна семья. Покинув гостеприимных хозяев, бормотал себе под нос:

– Да, в двухэтажном доме – одна семья из четырех человек, семья электрика.

Советник нашего посольства в Лондоне Дмитрий Сафонов разделял его удивление, сам он ютился в Москве с семьей в одной комнате коммунальной квартиры...

Видя интерес Суслова к британской жизни, Сафонов решил показать высокому московскому гостю традиционный паб. Спросил Михаила Андреевича, давно ли он заходил в пивную. Суслов сказал, что в последний раз это было в Москве после войны – приятель повел его посмотреть, как советский народ отмечает победу. Суслов сказал, что в пивной ему не понравилось: шумно и грязно. Борис Пономарев отчитал советника посольства:

– Что за глупая идея пришла вам в голову – приглашать члена полибюро в пивную!

Но Суслов неожиданно согласился. И не прогадал: постоянные посетители, узнав, что пришли русские, потянулись к гостям с пивными кружками, и началась вполне доброжелательная беседа. В гостинице Суслов довольно сказал Пономареву:

– А что, Борис Николаевич, получилось очень хорошо. Жаль, что не все, что говорилось, можно использовать в наших документах и отчетах. Все же дело происходило в пивной...

Вернувшись в Москву, Михаил Андреевич словно забывал увиденное и убежденно говорил о невыносимо тяжком положении рабочего класса на Западе.

Люди знающие утверждали, что Брежнев презирал все свое окружение. Пожалуй, Суслов был единственным человеком, которого он уважал и с которым считался.

В конце июня 1965 года в Москву приехала делегация компартии Индонезии, которая полностью разделяла позиции китайской компартии. С советской стороны переговоры вели Брежнев, Суслов и Пономарев. Брежнев, по словам заместителя заведующего международным отделом ЦК Карена Брутенца, предложил забыть о прошлом, примирительно сказал индонезийцам:

– Я новый человек. Вы знаете, что я никогда ни с кем из вас не ругался.

Он в основном и говорил. Суслов его поддерживал и подправлял. Брежнев был благодарен Михаилу Андреевичу, но выразил это весьма коряво:

– Я доволен тем, что товарищ Суслов взял слово и помог мне и всей нашей делегации раскрыть глубокий смысл и содержание того, чем мы заняты, и строительство коммунистического общества, а также вопросы национально-освободительного движения, взгляды о путях развития в некоторых странах...

Николай Егорычев рассказывал мне, что, когда он приходил к Кириленко, тот начинал травить какие-то байки про охоту или еще про что-то. Всегда веселый, довольный. На столе у него орехи – очень их любил. Только через полчаса вспомнит:

– Ну, что у тебя? С чем пришел?

Выслушав, с каким делом к нему пришли, Кириленко недовольно говорил:

– Иди ты на х...! Что ты ко мне с глупостями пристаешь? Сходи сам к генеральному, он тебе все сделает.

В отличие от Кириленко, Суслов говорил коротко и только по делу. Никаких шуток, анекдотов, посторонних разговоров. Его не надо было долго убеждать, доказывать ему свою правоту. Достаточно было кратко изложить вопрос, и он сразу же высказывал свое мнение. Профессиональные аппаратчики даже восхищались четкостью и деловитостью Михаила Андреевича.

На секретариате он не позволял говорить больше пяти-семи минут. Если выступавший не укладывался, Суслов ледяным тоном говорил «спасибо», и тот замолкал.

Таким же аккуратистом он был во всем. Когда гулял на даче, подбирал сучки и складывал. Разгневался и велел выгнать коменданта дачи, когда рабочие, красившие забор, испачкали краской кусты хмеля и черемухи. На следующий день упущение исправили, посадили новую черемуху. Суслов смилостивился и коменданта оставил, но начальнику охраны сказал: «Вы знаете, Ленин своего коменданта уволил за такое отношение к природе...»

– Летом на отдыхе купался ровно десять минут, – рассказывал бывший начальник его охраны Борис Александрович Мартьянов. – Далеко от берега не отплывал. Ему нравилось, если плаваешь рядом потихонечку, без шума и брызг. Когда он гулял, то любил, чтобы между ним и охраной была дистанция. Правда, если скользко, то чуть ли не под локоть его ведешь... Раздражался, когда во время поездок впереди шла милицейская машина со спецсигналами. Он не выносил резких звуков. Однажды в Ленинграде не выдержал и приказал: «Остановите машину, я пойду пешком – не могу ехать с такой кавалькадой!»... Была у него вечная папаха «пирожком». Носил тяжелое пальто с каракулевым воротником. Никакие микропорки в обуви не признавал – носил полуботинки только на кожаной подошве, ему на заказ шили в специальной мастерской – приезжал сапожник, снимал размер.

Суслов никогда ни на кого не кричал, был очень хладнокровен. И, как ни странно, в пределах своих полномочий держался очень самостоятельно.

В 1973 году Советский Союз присоединился к международной Женевской конвенции по охране авторских прав и в стране было образовано Всесоюзное агентство по авторским правам. ВААП создавался как идеологический инструмент – чтобы контролировать, какие произведения литературы и искусства могут быть опубликованы и показаны на Западе, а какие нет.

На должность руководителя нового ведомства предложили кандидатуру Василия Сергеевича Фомичева, который когда-то был помощником секретаря ЦК Фрола Козлова, а потом работал в цензуре. Были собраны все необходимые подписи. Но на секретариате ЦК Суслов, увидев послужной список кандидата, отменил назначение:

– Вопрос о руководителе ВААП откладывается. Все приглашенные на рассмотрение этого вопроса могут быть свободны.

По предложению Суслова председателем ВААП назначили Бориса Дмитриевича Панкина, главного редактора «Комсомольской правды», литературного критика с либеральными взглядами. Михаил Андреевич, в отличие от своих подчиненных, сообразил, что появление на таком заметном посту бывшего руководителя цензуры будет воспринято в мире с издевкой...

На заседаниях политбюро Суслов сидел справа от генерального секретаря. Брежнев не опасался Суслова: знал – тот никогда не станет его подсиживать. Михаила Андреевича вполне устраивало место второго человека. Брежнев видел: Суслов не выпячивает себя, никогда не скажет, что это он сделал, всегда – «так решил Леонид Ильич».

Виталий Врублевский, помощник Щербицкого, писал, что руководитель Украины не ладил с Михаилом Андреевичем, ощущая его подозрительность к украинским руководителям. Когда позиции Щербицкого окрепли, он просто стал игнорировать Суслова. Наверное, руководитель крупнейшей республики и друг Леонида Ильича был среди тех немногих, кто мог себе это позволить.

Суслов редко покидал Старую площадь, но если ехал куда-то выступать и сталкивался с народом, то сильно волновался. Он давно оторвался от реальной жизни обычных людей, и среди них ему было не по себе. Выступал он на редкость занудно.

Виталий Воротников, который работал в Куйбышеве, вспоминал, как Суслова по разнарядке ЦК выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР от Тольяттинского избирательного округа. Михаил Андреевич приехал на встречу с избирателями в Куйбышев.

«Мне казалось, – пишет Воротников, – что Суслов – невозмутимый, уверенный в себе человек. Но, побыв с ним рядом, особенно перед его выступлением на собрании, когда он нервно перебирал листки, уточнял с помощником некоторые факты, оценки, выводы по тексту, я увидел, что это не совсем так.

Первые сбивчивые фразы выступления, неуверенный фальцет – я понял: волнуется и этот, представлявшийся мне железным, человек».

В Сызрани Михаил Андреевич вдруг попросил показать ему вокзал. Поехали. Он внезапно направился в ресторан. Сопровождающие почувствовали себя неуютно – вокзальный ресторан известно как выглядит. К визиту высокого гостя здесь никто не готовился.

«Михаил Андреевич, – вспоминает Воротников, – постоял, сощурившись, посмотрел в зал, улыбнулся и, не проходя далеко, вышел. По его просьбе немного прошли от вокзала по Советской улице (бывшей Большой Дворянской). Вернувшись к вагону, он объяснил нам причину своего интереса.

В 1920 году юный Миша Суслов пришел пешком в Сызрань. Потолкался здесь на вокзале и в городе несколько дней и уехал в Москву учиться. С тех пор в Сызрани не был. Вспоминая об этом, он оживился, говорил быстро, с радостными интонациями. Ему импонировало, что сохранилось здание вокзала, на том же месте ресторан, да и главная улица мало изменилась.

Мы ожидали разноса за вокзальное бескультурье, а ему, наоборот, все понравилось, напомнило юные годы...»

Но это было редчайшим движением души.

«Я восхищался его четкостью, деловитостью и ясностью в суждениях, – вспоминал Георгий Смирнов. – Точно так же он вел и личный прием: поняв, в чем дело, он тихо, но решительно давал понять, что согласен, не согласен, надо подумать.

Нам импонировала его высокая квалификация и определенность позиций, его правка по текстам была предельно рациональной: все к месту и ничего лишнего. На фоне расплывчатых, туманных суждений иных руководителей его замечания, предложения были всегда безупречны».

Он был вполне грамотным человеком, синим карандашом правил ошибки и расставлял запятые в документах, составленных его подчиненными. Но то, что восхищало аппаратчиков, было на самом деле проявлением кондового догматизма. Суслов не допускал ни малейшего отклонения от генеральной линии. Он органически боялся живого слова и убирал тех, кто пытался выйти за установленные рамки.

Михаил Андреевич контролировал в партийном хозяйстве любую мелочь. Он всегда интересовался, как в прошлом решался тот или иной вопрос. Если же звучало слово «впервые», Суслов задумывался: «Впервые?» – и откладывал решение вопроса.

Анатолий Черняев вспоминал, как Суслову принесли проект решения политбюро, в котором только что закончившийся визит Брежнева в ФРГ назывался «историческим». Михаил Андреевич выражение «исторический визит» заменил на «политически важный». И пояснил: генеральному секретарю предстоит визит в Чехословакию, тот и будет (!) историческим...

Суслов был озабочен тем, как вернуть контроль над обществом после хрущевской оттепели, как подавить проснувшееся свободомыслие.

Характерна личность его главного помощника Владимира Васильевича Воронцова. Он до войны был ответственным редактором «Орджоникидзевской правды». Суслов, став хозяином края, сделал Воронцова третьим секретарем крайкома. Когда стал работать в ЦК, то взял к себе Воронцова в управление пропаганды и агитации. Когда возглавил «Правду», поручил Воронцову отдел партийной жизни. Еще несколько лет Воронцов проработал в аппарате, а летом 1953 года стал помощником Суслова.

Как и его шеф, Владимир Воронцов собирал цитаты и составлял сборники афоризмов, которые каждый год под разными названиями («Чаша мудрости», «Симфония разума», «Служение музам», «Могущество знания») выходили в разных издательствах.

Воронцов на страницах «Огонька» начал кампанию против Лили Брик, которую любил Маяковский. Он обвинил Лилю Брик в том, что она плохо влияла на великого поэта, и доказывал, что на самом деле Маяковский любил не еврейку Брик, а хорошую русскую женщину Татьяну Яковлеву.

Владимир Воронцов стал одним из редакторов собрания сочинений Маяковского и участвовал в составлении комментариев. В результате в пятом томе собрания сочинений у всех стихотворений, посвященных Лиле Брик, исчезло посвящение.

Константин Симонов написал возмущенное письмо Брежневу. Произошел скандал. А скандалов Суслов не терпел, поэтому с помощником расстался. Но обижать его не стал. Воронцов отправился в Италию советником посольства по сельскому хозяйству...