Текст книги "Эхо войны (Рассказы)"

Автор книги: Леонид Гришин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Псеня

Я сегодня собрался поехать на рыбалку под Красную. Красная – это даже не гора, а так – возвышенность на правом берегу Кубани. «Красная» называется потому, что состоит преимущественно из красной глины.

В этом месте всегда хорошо ловилась рыба. Сколько помню, под Красной было нашим излюбленным местом. Здесь Кубань, пробежав через тысячи перекатов, подходила к Красной и была не широкая, но зато очень глубокая. Очевидно, глина быстрей вымывалась, чем галька или булыжник, поэтому здесь были тихие заводи и омуты, наполненные разной рыбой: сомы, сазаны, голавли, жерехи, пескари и всевозможные другие.

Еще в детстве мы часто сюда ходили с пацанами. Мы рыбу ловили не только на удочки, но еще и глушили. В то время, а это было после войны, оружия и взрывчатки у нас было очень много. Особенно около кирпичного завода – во время войны там немцы склады держали, причем не маленькие, снабжая все свои кавказские подразделения. А когда Жуков их окружил в Сталинграде, они спешно отступали с этих мест и хотели подорвать склады, поскольку вывести с собой вооружение они не успевали.

Когда началась эпопея со сдачей металлолома, особенно цветного, так мы, мальчишки, разряжали патроны, высыпали порох, а медные гильзы сдавали. Из пуль выплавляли свинец, делали наконечники для стрел, а из свинца – груза для донок. Конечно, гильзы сдавали не за деньги, а за крючки. Ездили у нас по поселку тряпичники на верблюдах, запряженные в бричку, собирали тряпки и цветной металл.

Из цветного металла особенно ценились медь и свинец. Не знаю, какую точную натуральную стоимость они тогда имели, но для нас это была большая ценность, потому что мы получали настоящие рыболовные крючки. До этого мы пытались делать крючки из проволоки, из иголок, но получалось не всегда. А здесь мы почитали за счастье иметь нормальный заводской закаленный крючок с бородкой.

Рыбу мы глушили следующим способом: брали снаряды, как мы их еще тогда называли – «кабанчики», уходили на Кубань в лес, сюда – под Красную. Там течение более-менее тихое. Делали плотик, на плотик клали железо или черепицу, на ней разводили костер. Когда нагорало много углей, клали снаряд и отталкивали плотик от берега. Он плыл какое-то время, пока снаряд не нагревался. Естественно, мы прятались на берегу за деревьями. И в какой-то момент происходил взрыв, иногда очень сильный, сила которого зависела от снаряда, который мы закладывали. Рыба всплывала брюхом вверх. Мы плыли, выбирали рыбу покрупнее, не обращая тогда внимания, что губили очень много молоди. Но тогда мы не задумывались, потом уже, когда повзрослели, продолжали рыбачить под Красной. Но уже ловили на удочки, уже со знанием дела. Надо сказать, что в то время гораздо больше было рыбы – то ли химии не было, то ли природа была более благосклонна.

Сейчас я вновь направился туда, под Красную. Мне нужно было проехать по лесу. Дорога, конечно, была в безобразном состоянии, поскольку недавно было наводнение. Много в хуторах и поселках домов смыло…

Когда стал подъезжать, увидел, что там стоит машина. Смотрю мужчина вышел на дорогу и показывает жестом, чтобы я остановился.

Я узнал этого человека. Он жил со мной в детстве по соседству. Его звали Анатолий. В одно время мы даже дружили компанией в раннем детстве. Во время войны, когда немцы пришли в наш поселок, его отец по ранению был в отпуске. Получилось так, что немцы десант выбросили с другой стороны. И отцу Анатолия пришлось вместе с моим отцом уходить в горы – в партизаны. И отец Анатолия был как бы заместителем моего отца – командира партизанского отряда. Когда немцев окружили в Сталинграде, они также принимали активное участие в боевых операциях, способствовавших уничтожению немцев. И поселок наш они освобождали вместе. Мой отец остался здесь, а отец Анатолия, поскольку он кадровый офицер, ушел в действующую армию. Но недалеко. Через три месяца получили похоронку… Его звать Анатолий, а брат у него младший был Володя, также у него была и сестра. А мать звали Ксенией. Очевидно, от слова Ксения Анатолию дали прозвище Псеня. Так его и звали – Псеня. Младшего брата звали Лимоном. А почему лимоном? Мой отец разводил лимоны. У нас дома были две кадки, в которых росли лимоны. Я очень не любил эти растения, потому что приходилось часто их листики вытирать мокрой тряпкой. Летом, когда становилось тепло, их выносили на улицу, и они до осени стояли там. Они цвели бурно и, когда плоды вырастали величиной с фалангу пальца, много осыпались. Они имели приятный лимонный запах, и мы, пацаны, растирали их и нюхали. Был такой случай, когда младший брат Анатолия Володя нюхал лимоны и один из лимончиков засунул себе в нос, да так он туда зашел, что вытащить его оттуда никак не удавалось. Было и реву, и крику, так что пришлось нам его вести в больницу, и там уже хирург каким-то образом вытащил. С тех пор ему и прилепили кличку Лимон.

– Дальше дороги нет! – сказал мне сейчас Псеня. – Во время наводнения дорогу промыло, и там образовалась новая протока, прохода нет. Если хочешь, давай пристраивайся рядом, либо можешь пройти за протоку.

Я остановился, взял спиннинг. Не стал расспрашивать, как у них с уловом. С ним еще был какой-то молодой мужчина. Я поздоровался. Они расположились довольно уютно, очевидно, уже не первый день они рыбачили под Красной. Рядом стояла палатка, а костре тлели угли.

Я взял спиннинг и пошел вниз по течению ловить.

Я подошел поближе к берегу и вижу, как жерех малька бьет. Я взял плавающий воблер, на второй заброс схватил голавль. Голавль – это сильная рыба. Величина небольшая, но ловить приятно. После пойманного голавля забрасывать второй раз смысла нет. Рыба осторожная, что голавль, что жерех. Я сменил воблер на тонущий, немножко прошел вниз и почувствовал, что здесь должен быть сом. Я забросил, подождал, когда опустится воблер, и начал медленно вести против течения. Послышался слабый толчок, и у меня шнур пошел против течения. Я сделал подсечку и понял, что мне попалось что-то крупное. Хорошо, что у меня была не катушка, а мультипликатор. Фрикцион затрещал. Я попытался подтянуть фрикцион, но он трещал и трещал, я в тот момент надеялся на свой шнур, на спиннинг. Стал подтягивать сома… Очевидно, сом лег на дно, мне его предстояло поднять. Я стал натягивать, опасаясь за шнур, но все-таки надеясь, что он выдержит. Стал постепенно натягивать, но сом не поддавался. Через некоторое время все же пошло. Опять шнур двинулся против течения, но я его удержал. Стал приглядываться, к какому бы месту его подвести, чтобы была возможность его вытащить на берег. Пока я боролся, ко мне подошел Анатолий.

– Ты давай его сюда, вот к этой вот заводинке, а я спущусь вниз и возьму его под жабры. Хороший, наверное, килограмм под двадцать будет.

Вес он определил, глядя на то, как сом сопротивляется.

Началась настоящая борьба. В результате я его осилил. Чувствуя, что он стал слабее сопротивляться, я его стал подводить. Анатолий уже разделся, зашел и ждал, пока я подведу сома. Я подводил его медленно. Сом расставил усы, показалась громадная приоткрытая пасть. Воблер двумя тройниками зацепился за верхнюю губу. Анатолий ждал, а я стал подводить прямо к нему. И в тот момент, когда сом сравнялся с его ногами, он какими-то быстрыми движениями схватил его под жабры и вытащил на берег. Да, это был сом. Потом мы взвесили. Он весил 19,5 килограмм. Естественно, сфотографировались.

– Ты сегодня домой поедешь? – спросил меня Анатолий.

– Наверное, нет, хотелось бы порыбачить и завтра.

– Тогда давай сделаем кукан и оставим его в воде. Он живучий, потом домой живого привезешь.

Мы так и сделали. Ловить больше на спиннинг не хотелось. Я поставил еще пару закидных. Хотелось очень поймать усача, уж больно я любил усачей. Хотя у него икра ядовитая и в пищу не пригодна. Усач любит где перекат кончается, я надеялся там его и поймать…

Мы с Анатолием пошли к машинам. Он представил мне того молодого человека, сказал, что это его сын Иван. Я посмотрел на него – да – копия отца и точно такая же фигура.

– Приехал в отпуск, получил очередное звание старшего лейтенанта. Вот тут отметить хотели, но не пьет совершенно. Пришлось самому.

– Ты, батя, извини, мне нужно домой ехать.

– Езжай.

Он взял какие-то вещи, рюкзак с рыбой и уехал. Анатолий и я остались.

– Давай ужин собирать?

– Давай.

– У меня есть для ухи уже приготовленная рыбка.

У него была начищенная рыба – сомятина и лещ. Заварили мы нормальную рыбацкую уху. Я достал коньяк.

– Оставь это ненужное магазинное. У меня есть свое домашнее, – сказал он, доставая бутылку. – Это вино собственное, а это вот чача. Видишь, какой у меня сынок, даже за его погоны не выпили. Почему не пьет, не интересовался. Давай тогда за детей с тобой выпьем. По первой чаче.

Мы выпили чачи. Чача – это самогонка из вина. Потом продегустировали вино. Вино было сделано из того винограда, чубуки которого раздавал мой отец. По всему поселку растет его виноград.

Так мы с ним сидели. Сначала о рыбалке говорили, потом о житье. Я спросил, где его брат. Он задумался, а потом сказал:

– Нет брата, в какой-то тюряге то ли прибили, то ли еще что.

Он помолчал. Я не нарушал молчание.

Через некоторое время он начал говорить.

– Когда-то мы жили по соседству. Но вы в школу пошли своевременно, а мы с братом позже. Это же 46–47-й – голодовка. У матери нас двое да еще сестра. Она одна работала, а что там платили? На хлеб не хватало, а у нас три рта. Приходилось подворовывать. Чаще всего ходили по виноградникам и садам. Поэтому мы как-то сами собой отошли от вашей компании. Попадались объездчикам – они нас били за воровство и отпускали. Но, в конце концов, получилось так, что за воровство попали в колонию…

…Не знаю почему, но нас отпустили оттуда очень быстро. Сказали – «на поруки». Нас отпустили, и, помню, твой отец приходил, о чем-то говорил с нашей матерью. Потом еще раз пришел с военкомом. Снова долго разговаривали с матерью, в чем-то долго ее убеждали. Мы ничего не понимали, сидели с братом и слушали. Помню, мать сказала:

– Вот ты своих и посылай, у тебя такие же, как и у меня.

– Да я бы послал, но туда только детей погибших офицеров берут. Ксения, смотри, они уже ступили на дорожку, как бы потом ты не жалела… – ответил твой отец.

Я тогда не придал этим словам значения, но они почему-то хорошо врезались мне в память. На какую такую дорожку мы с братом ступили – я тогда не понял.

Учились мы плохо. Бегали со школы, часто прогуливали. Мы еще и подрабатывали – пасли соседскую корову. А муж соседки был директором магазина, поэтому у них были деньги, но самым главным было то, что у них был хлеб. И вот кусок хлеба с медом она нам давала в конце дня. Мы с братом поровну разламывали, хотя каждому хотелось съесть весь ломоть. Но мы всегда оставляли кусочек для сестры и матери.

Почти до заморозков мы пасли корову, и в школу нам ходить не хотелось. Мы лазили по колхозным садам и огородам, воровали, нас били, и в один момент, когда попали в облаву, судили нас обоих. Здесь мы уже отсидели в колонии. Еще в колонии брат связался с дурной компанией, которая уже не в первый раз сидела за воровство и грабеж. Но так как больше в колонию попадать я не хотел, выйдя на свободу, перестал уже в эту ватажку входить. Пошел проситься на работу. Но какой я был тогда работник? Но мне повезло, мне пошли на уступки и взяли меха качать. Мне нравилось смотреть, как куют. Иногда давали поковать, иногда посылали работать с плотниками или с каменщиками. Так я потихоньку работал и отошел от этой ватажки вороватой. А брат пришел из колонии, но на свободе пробыл недолго – быстро вернулся обратно, а затем вновь и вновь… А потом и в тюрьму загремел. Дело дошло до бандитизма. Так он где-то и сгинул… Вот видишь, все это – война. Все ее отголоски. Я давно хотел с тобой встретиться, вот случай и подвернулся.

Когда мать умирала, она просила, чтобы я перед твоим отцом извинился, что глупость она сделала большую. Я запомнил те слова, которые говорил тогда твой отец. Оказывается, после того, как взяли нас в колонию, твой отец стал ходатайствовать, и он добился вызова с Суворовского военного училища. И этот вызов пришел на военкомат, который должен был направить нас туда, но нужно было согласие матери.

В тот день они с военкомом пришли и долго уговаривали мать, чтобы она отпустила нас с братом в Москву в Суворовское училище. Может быть, это судьба такая… Ее материнская любовь не позволила так далеко отправить своих родных сыновей. Не понимала она тогда, что для нас это, возможно, было бы самым лучшим решением.

Мать перед смертью просила меня, чтобы я извинился перед твоим отцом. Он искренне заботился о нас, дорожил дружбой и чтил память нашего отца. А она, помню, сильно тогда себя кляла, говорила, что дура была, жалела, что не отпустила. Но я-то перестать воровать, только за Вовку у нее душа все равно болела.

Хотелось мне прийти к Петру Федоровичу, упасть в ноги… Да не знаю, постеснялся, опасался. Я передаю тебе извинения наши и материны.

После того, как мать мне это рассказала, я обещал себе, что если будет у меня сын, обязательно станет офицером.

Вскоре я женился. Жена у меня очень хорошая, работящая, красавица к тому же. Живем дружно, родился у меня сын. Я приложил все усилия, чтобы сын был в достатке. Работал и каменщиком, и штукатуром, и плотником, и шабашки брал. И по субботам, и по воскресеньям работал. Сын у меня был одет, обут. Я его только об одном просил – учиться.

Школу он закончил почти с отличием, две четверки было. Поступил в училище, вот теперь офицер. Девушка есть, дело молодое, может, женится, внуки будут. Давай еще с тобой выпьем за наших детей, а может, за внуков. Чтобы им не пришлось пережить то, что пришлось пережить нам. Ведь мы – дети войны. Сколько наших сверстников погибло, когда разряжали снаряды, мины, интересно же было нам тогда. А сколько стали инвалидами? Дай Бог, чтобы нашим детям не пришлось…

Хоть сын у меня и офицер, я хочу, чтобы ему не пришлось воевать. Давай выпьем за наших детей, за наших внуков.

Мы выпили, помолчали, и я подумал: пускай нашим детям не придется воевать, не придется чувствовать ни голода, ни холода, ни войн… Но мы были тоже в то время счастливы. А игрушками у нас были пистолеты, автоматы и даже пулеметы. Стреляли мы из них, милиция нас ловила, отбирала оружие и отпускала. Получали по подзатыльнику от нашего участкового. Как сейчас помню, дядя Ваня Морозов, добрейшей души человек, воспитатель он был, и друг, и учитель, и все он знал, и всех понимал. Если бы не он, очевидно, многие из нас побывали бы в колонии. Пошли бы по той же дорожке, по которой пошел брат Анатолия, который не свернул с этой кривой дорожки. А дядя Ваня многих наставил на путь истинный. Из наших сверстников, хоть поселок и небольшой, я знаю много вышло и ученых, и инженеров. И будут также создавать блага для будущих поколений. А мы что смогли, то сделали.

Мне приятно было смотреть на Кубань, как она течет, какая она тихая, подобно барсу, который готовится прыгнуть, Кубань словно отдыхает перед тем, как уйти в море. А может быть, она дальше понесет свои воды, и мы, может быть, скоро тоже пойдем в тот океан, который называется второй жизнью – нашими детьми.

Под стук колес

1980 год… В то время я был уже инженер с опытом. Мне уже тогда было почти сорок.

Был я командирован в один из волжских городов, где мне необходимо было рассмотреть возможности завода для выполнения одного правительственного заказа. Общаться пришлось, в основном, с главным инженером.

Главный инженер был немногим старше меня, высокий, спортивного вида, но абсолютно седой. Возможности завода соответствовали требованиям.

Когда дела подходили к концу, ко мне зашел главный инженер и показал телеграмму, в которой сообщалось, что нам необходимо завтра явиться в министерство. У него был крайне озабоченный вид, он предупредил, что билеты уже заказал, и что мы поедем на поезде вечером. Ужин тоже заказал, возьмем его с собой. Сказал также, что за мной пришлют машину за полчаса до отхода поезда.

Встретились с ним мы уже в поезде. Поезд фирменный, спальный вагон, купе двухместное. Поезд тронулся, и мы заказали чай. Он достал бутерброды и традиционную по тем временам водку «Столичную». Поскольку с утра мы должны были явиться к министру, за ужином мы выпили всего по пятьдесят грамм. Разговаривали, в основном, о делах, но у нас нашлось немало общих интересов. К концу разговора я заметил, что он изменился: стал отвечать невпопад, имел вид какой-то растерянный, поэтому я предложил лечь спать.

Когда мы начали ложиться, он стал извиняться и предупреждать, что он ночью во сне разговаривает – попросил не обращать на это внимания. Я ему в ответ сказал, что я во сне даже иногда пою. Он шутку не принял, мы улеглись и выключили свет.

Лежа я начал обдумывать завтрашний день, как будет выглядеть мой доклад министерству, и уже практически заснул…

И вдруг с соседней полки раздался крик: «Мама, мама… Мамочка, мамуля, мама». Это был крик не ребенка, а мужчины. Я встал, включил свет и вижу, как главный инженер метается на полке, кричит, кого-то отталкивает и зовет мать: «Мама, мама». Я слегка потрогал его за плечо и позвал. Он открыл глаза, но я понял, что он меня не видит, и потряс его еще раз за плечо.

Он сел, обхватил голову руками, локтями уперся в колени и сидел так какое-то время. Я молча сидел напротив него. Потом он поднял на меня глаза.

– Кричал? – спросил он меня.

Я кивнул.

– Маму звал?

Я еще раз кивнул.

– У нас там осталась водка?

Я молча налил ему и себе. Он выпил и опять сидел – также сосредоточенно, смотря в одну точку. Я налил еще ему водки. Он потянулся, взял и выпил одним глотком. Через некоторое время он стал говорить…

…Это было в сорок третьем году на Украине. Отец воевал, дед партизаном был. Мать – связная в городе. Под видом обмена вещей мы с матерью пошли на связь к деду. Попали в облаву. Нас выстроили в одну шеренгу, и немец стал считать: «Айн, цвайн, драйн, фир, фюнф, ком». Так попала мать. Дед все время держал меня крепко за руку. Вывели всех пятых. Я тогда понятия не имел, для чего и что сейчас будет. И вдруг их начали расстреливать из пулемета…

Я видел, как на маме ее белая кофточка в одно мгновение превратилась в красную, как у нее подкосились ноги, и она упала… Что со мной дальше было – я не помню. Я даже не знаю, кричал я или нет. Очнулся я в деревне лежащим на лавке. Деда нет. За мной ухаживает какая-то незнакомая женщина. Все люди вокруг мне не знакомы…

Потом началась обыкновенная деревенская жизнь… Услышали, что наши освободили Киев и Днепр, и что скоро будет победа. Когда она настала, вернулся отец. Он смог отыскать меня, правда, я до сих пор не знаю, каким образом он меня нашел. Жили мы в городе, я первый раз поехал на поезде с ним. Ехали в Москву. По дороге я заснул, но только поезд стал проходить стрелку, я ясно услышал стук пулемета, перед глазами у меня опять была та картина, когда расстреляли мать. Я закричал, отец взял меня и прижал к себе, но я не мог успокоиться. Я больше не смог заснуть. Когда мы возвращались, я опять заснул, и только стук колес на стрелке – и у меня опять перед глазами расстрел матери, как на ее белой кофточке выступают красные пятна крови, как у нее подгибаются ноги, и она падает.

И вот сейчас мне уже за сорок, и я не могу ездить на поезде, не могу засыпать. Если засыпаю, то только переходит поезд стрелку, как у меня перед глазами эта картина. И сколько я ни обращался к экстрасенсам, психологам, к прочим врачам – ничего не могу поделать. Это, очевидно, будет со мной всегда. С тех времен я и стал седым…

Жизнь, отнятая войной

По окончани института я работал на Ленинградском металлическом заводе. Часто бывал в командировке на Саратовской ГЭС, являлся представителем завода на монтаже гидротурбин.

Турбины поставляет наш завод, а генераторы – завод «Электросила». Всего будет двадцать четыре агрегата, из них – два опытных горизонтальных и рыбоходный. Рыбоходный нужен для того, чтобы создать такой поток воды, который существовал до установки платины, чтобы рыба подходила к этому агрегату, где ее переправят на ее нерестилища. Моя работа, в основном, связана со Спецгидромонтажом. Спецгидромонтаж ведет монтаж турбинного оборудования. Это люди-кочевники. Филиалы Спецгидромонтажа разбросаны по всему Союзу, да и за границей тоже. Трест находится в Ленинграде или, как сейчас говорят, в Санкт-Петербурге. Монтажники работали на Цимлянской, Сталинградской, Куйбышевской, практически на всех гидростанциях Союза. Они с одной станции перекочевывают на другую семьями. Члены семьи также работали кто на ГЭС, кто в магазине, кто в книжных лавках, кто в библиотеке. Есть очень интересные люди, мастера своего дела.

И вот однажды пригласили меня на рыбалку, на Волгу. Выезд у них был коллективный. Выезжали рыбачить на приток Волги. Были одни мужчины – женщин не брали. Вечером рыбачили, а затем заваривали общую уху. Под костер разговоры. Я там познакомился с одним человеком, не хочу называть его фамилию, зовут его Петр. Мы отошли с ним в сторонку, забросили закидные удочки. Это был уже конец августа, шел судак, а он, в основном, идет ночью. Очень интересно ловить на донку с колокольчиком. Мы развели небольшой костерчик, следили за удочками и беседовали. Говорили о ГЭС, на которых он работал. Оказывается, он монтировал Сталинградскую ГЭС. Он ненадолго задумался, я сразу почувствовал, что он хочет чем-то поделиться, поэтому не стал его тревожить. Я молчал, и он начал говорить.

…Так судьба сложилась – перед войной не женился, призвали меня холостого. Война! О ней много пишут и очень долго будут писать: и те, кто воевал, и те, кто не воевал, и те, кто в тылу отсиживался, – будут выдавать себя за героев. А тот, кто шел впереди и остался жив, никогда не скажет, что он герой. Воевали, как воевали.

Попал в плен. Что о нем говорить… Плен – это ад, кошмар. Дважды убегали с другом. Раз бежали, второй раз бежали. Ловили нас, били. Когда освободили, надо же было такому счастью случиться, что освободила меня та часть, в которой я служил, и тот же комбат. Радость была неописуемая. Комбат рассказывал, кто остался жив из нашего батальона, кто погиб, кто еще возвращался из госпиталей. А тут и из плена стало приходить пополнение. Так я и остался продолжать службу. Демобилизован был в Германии, и комбат мне сказал:

– Петр, хорошо ты воевал, не знаю, что будет там дальше, поэтому я тебе не укажу эти полгода плена в документах.

А мне тогда было безразлично, есть у меня плен или нет. Я честно воевал, преданно служил. Попал я в плен контуженный, рук не подымал, никого не предавал…

Демобилизовался, приехал и работал в леспромхозе. Но в то время мало было нас, мужчин. Это сейчас как-то немного выровнялось соотношение девушек и парней, а тогда война всех мужчин пожрала. Но я приехал в леспромхоз, где остались одни женщины и девушки. Я молодой, здоровый, да и грудь в орденах. Все обращали на меня внимание. Естественно, я выбрал самую красивую и женился. Родилась двойня, девочка и мальчик. Я зажил счастливый, довольный…

И вот однажды поехал в командировку. И надо же было такому случиться, что на улице лоб в лоб столкнулся с тем, с кем вместе в плену был, с кем вместе бежал. С ним я, как говорят, «брат с братом делятся куском хлеба», а мы с ним оба, когда были в плену, делились картофельными очистками, чтобы друг друга поддержать. После войны я думал, что он погиб, а он думал, что я погиб. Пытались друг друга отыскать, но не отыскали. А здесь такая встреча – прямо нос к носу. Естественно, по-мужски отметили встречу. Пошли в ресторан, взяли водки, закуски. Сидели, вспоминали, рассказывали о семьях. Как дальше воевали и где. Совсем не обращали внимания, кто к нам подсаживался, кто подходил к нашему столику – мы были заняты своими разговорами.

Когда расстались, я ушел в гостиницу, но не успел прилечь, как ко мне в номер постучались двое в гражданском:

– Собирай вещи, пошли.

А дальше начался сплошной ад. Единственное, что мне удалось передать жене – это то, чтобы она от меня поскорее отказалась. Я знал, что мне светит. В то время бесполезно было оправдываться, поскольку выяснилось, что у меня в документах скрыт плен. Я не буду рассказывать, что там было: и побои были, и издевательства, и каторга. Попал на Великие стройки коммунизма, на комсомольскую молодежную стройку. 58-й год застал на Сталинградской ГЭС.

Когда пришла амнистия, мы пятеро суток не выходили из бараков, требуя предоставить нам тех, кто нас судил, чтобы судить уже их за то, что поломали нам жизнь.

А нас много было… Очень много. Но жизнь есть жизнь. У многих семьи, которые писали, ждали. В 56-м году нам разрешили переписываться. Мне сестра прислала письмо, что жена моя вышла замуж за хорошего человека, и он усыновил моих двойняшек. Жили они нормально, дружно. Дети ухоженные, здоровенькие. И вот я сидел и думал, куда мне ехать… Сейчас приеду и что скажу этому человеку, который, может быть, спас моих детей от голода, а может быть, еще от многих страшных вещей. Вы знаете, что после войны и беспризорных много было, и бандитизм процветал… Тем более что мои дети были детьми врага народа. И так я три дня сидел и думал. Ну, как сидел… Естественно, выпивал, потому что деньги заплатили за работу, и все-таки решился ехать.

Еду и думаю, что сейчас приеду и скажу: «Давай мою жену, давай моих детей»? А может, жена-то любит его, и дети его папой называют… А я кто? Зек, самый настоящий. Ты посмотри на меня, у меня еще остались зековские шрамы…

Сестра написала мне адрес, где они живут. Я приехал в тот город, отыскал дом, спрятался за углом и стал ждать…

Вышла жена с детьми, сердце застучало, слезы полились, перед глазами туман. Не помню, я упал, кажется…

Когда очнулся, их нет. Я взял бутылку и пошел в сквер. Выпил из горла – ничего не взяло. Пошел, взял еще одну. Нет, думаю, заберут сейчас, как какого-нибудь бродягу. Устроился в гостинице, закрылся в номере, выпил вторую бутылку. Дождался вечера, опять пошел к их дому, спрятался. Смотрю – пробежали дети. Немного погодя увидел жену… Она осталась такой же красивой, стройной, милой и желанной. Она шла одна, и я решил подойти. Потом подумал… Зачем? Ведь она, может, счастлива, что у нее дети, мои дети… Этот мужчина их воспитывает, и мне кажется, правильно воспитывает… Не хулиганят они, одеты, обуты, накормлены… папой зовут. Слезы снова полились из глаз, в глазах потемнело, в левой стороне сильно и больно застучало… Когда очнулся, вернулся в гостиницу, лег и пролежал так долго с открытыми глазами.

…Следующим утром я снова прятался за углом. Дети побежали в школу. Потом вышла жена с мужчиной приятной наружности. Идут они, разговаривают. Думаю, подойду сейчас, узнает она меня? Если и узнает, что я ей скажу: «Вернись ко мне?» Куда? Зачем? Стоял и любовался своей женой с другим мужчиной. Потом развернулся и уехал…

И вот с тех пор я здесь. Сталинградской ГЭС закончили монтаж, приехал сюда, на Саратовскую. В отпуск езжу из-за угла посмотреть на жену, на детей и опять возвращаюсь сюда.

А так хотелось бы прийти к своим детям, обнять их. После этого я не женился. Нет женщины такой, как та моя жена с моими детьми. Так, очевидно, бобылем и придется помирать…

Я сидел и молчал. Колокольчики на наших закидных давно звонили. Звонили, очевидно, пойманные судаки, а мне было не до них. Я сидел и слушал этого человека, с которым так обошлась судьба. Он герой, он воевал, он защищал Родину, а потом… чья-то волосатая лапа влезла и покалечила всю его жизнь. И вот человек сидит, уже немолодой. И не знает, что впереди ждет его. И, как говорят, подаст ли кто-то ему воды в тот последний момент или приласкает его… А может быть, жена, узнав, что он еще жив и свободен… Может быть, когда-нибудь расскажет детям, что у них есть отец. Отец биологический, как говорят. А может быть, и не расскажет, и останется все в тайне. Единственное, я точно знаю, у кого это точно останется тайной. Жестокой тайной его жизни.