Текст книги "Христианские древности: Введение в сравнительное изучение"
Автор книги: Леонид Беляев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
Основано на: Айналов, 1905; Он же, 1915; Гриневич, 1927, Якобсон, 1950, Он же, 1959; Он же, 1964; Романчук, 1986; Формозов, 1986; Воронов, 1978, Кузнецов, 1962; Кузнецов, 1977; Ковалевская, 1981; Марр, 1934; Уварова, 1894, Хрушкова, 1986; Она же, 1993; Дресвянская, 1968; Никитин, 1984, ИИДК. 1994 и др.
[Закрыть]
Изменения, происшедшие в деятельности российских ученых после революции, резко отразились на экспедиционной работе. Изучение древностей христианского Востока с созданием СССР не прекратилось, но оно претерпело существенные изменения в географии и методах. По-еле 1917 г. уже не вели полевых работ на Ближнем Востоке или в Африке, – но ведь для археологического исследования и не обязательно было отправляться за рубеж. В пределах Российской империи ко второй пол. XIX в. собралось достаточно территорий, где христианские древности имелись в изобилии. Уже в конце XVIII – первой пол. XIX в. в Крым начинается настоящее «научно-художественное паломничество». Один за другим ученые, путешественники, чиновники, помещики описывают, рисуют, даже обмеряют его замечательные руины, обращая заметное внимание и на христианские древности. В конце XVIII в. внимание привлек Кавказ, а в XIX в. – Средняя Азия. Этот интерес развился во второй половине столетия, дав такие важные для нас сейчас серии копий, как, например, выполненные Д. М. Струковым в Крыму и на Кавказе.
Конечно, для столичных ученых экспедиции сюда были достаточно дальними и редкими. Но и на местах создавались общества, смело бравшиеся за натурные работы. Они часто находили поддержку гражданских властей и армии, а иногда и постепенно умножавшихся на «иноверческих» окраинах структур православной церкви.89 Начиная с середины XIX в., материалы по христианским древностям Крыма, Северного Кавказа и Закавказья печатались в периодических изданиях ИАК («Отчетах», «Известиях», «МАР», «МАК»), многочисленной местной периодике, первых «корпусах» и многочисленных монографиях. (Латышев, 1896; Он же, 1897–1898; Ростовцев, 1913–1914 и др.). После революции поток этих исследований, до известной степени подчиняясь общему ритму идеологической и государственной жизни, мог менять направленность, но никогда не иссякал полностью.
Крым Основным районом, где российские ученые могли вести постоянные исследования византийских объектов, был присоединенный в 1780-х гг. Крым с замечательными памятниками античности и средневековья в Керчи, Феодосии, древнем Херсоне. На хорошо сохранившемся городище последнего, Херсонесе (близ нынешнего Севастополя) можно было наблюдать постепенное становление новой культуры на античном фундаменте. Херсонес и стал в XIX в. главным «научным полигоном» российской христианской археологии.90
Городище вызывало не только чисто научный интерес. Внимание к нему со стороны властей Российской империи определялось связью города с легендой о крещении здесь князя Владимира Святославича (предположительное место этого крещения было показано уже на плане, составленном в 1786 г. К. Л. Габлицем). Официальную науку привлекали прежде всего христианские храмы, остатки которых выделялись на местности. Первые же раскопки, проведенные на городище лейтенантом Н. Крузе в 1827 г., открыли три храма, среди которых был один с крестообразным планом (к середине века его стали отождествлять с конкретным местом крещения князя, построив над ним в 1861 г. новый собор). Еще раньше, в 1853 г., граф А. С. Уваров организовал раскопки, раскрывшие самый крупный храм Херсонеса – трехнефную базилику с мозаичными полами.91
Нельзя сказать, что подчеркнутое внимание пошло на пользу памятникам. В 1870-х – нач. 80-х гг. исследования осуществлял в основном монастырь, на специальные средства Синода. Методика отставала, цель ставили крайне ограниченную и «конфессиональную», приводящую на память программы работ в Алжире: «… систематически раскрыть следы византийского Херсоня, его храмов, а из извлеченных архитектурных предметов, разнообразных ваяний, монет и вещей создать христианский музей». (Цит по: Якобсон, 1959, 10). Попытки отдельных археологов придать работам большую организованность долго оставались безрезультатными, а открываемые интереснейшие памятники почти не фиксировались.92
«Монастырский» период исследований прекратился в 1886 г., а с 1888 г. исследования возглавила, наконец, Императорская Археологическая комиссия, поручив организацию работ К. К. Косцюшко-Валюжиничу, местному землевладельцу и члену ООИД.93 Важность памятника, исследования которого обходились в тысячи рублей, необходимо было подтвердить яркими находками, поэтому направленность работ сначала мало изменилась Изучали почти исключительно памятники церковной архитектуры, проведя всего за два года (1889-91) работы на 18 храмах в разных частях городища, открыв христианские кладбища и собрав коллекции предметов христианского искусства V–X вв. Методика улучшалась крайне медленно.94 Даже возглавивший работы в 1908-15 гг. бывший ученый секретарь РАИК Р. Х. Лепер, уделив, наконец, внимание стратиграфии, снятию точных чертежей и ведению полевой описи, писал дневник с чужих слов и не оставил общего отчета о своих семилетних раскопках. В результате храмы, открытые в дореволюционный период (26 базилик и купольных церквей, 38 небольших «часовен») были отрезаны от археологического контекста.
Это до сих пор приводит к трудностям в интерпретации и к неверным датировкам. Например, в первых работах о храмах Херсонеса его базилики датировали X в и позже. Впоследствии большинство их попытались передатировать, резко удревнив (конец IV–VII вв.), но в последние десятилетия обнаруживается достаточная основательность старых дат.95 Историческая ценность памятников Херсонеса уже и в XIX в. была, разумеется, очевидна. Но значение их для общей истории архитектуры и христианского искусства долго не могло найти признания. Разрушенные в средневековье, остатки храмов казались бедными, малопривлекательными.96 Нужны были обобщающие работы и глубокий культурно-исторический анализ. К исполнению этих задач и приступили
Первый итог дореволюционным работам в Херсонесе подвел А. Л. Бертье-Делагард. 97 Важный шаг вперед в отношении интерпретации сделал Д. В. Айналов. Вышедшая в 1905 г. первая часть его капитального труда была целиком «посвящена подробному описанию развалин храмов и усыпальниц… с присоединением исторических справок относительно тех из них, которые были известны первым путешественникам и описателям херсонесских развалин»; таким образом, публикация сырого материала и анализ были разделены. В книгу вошли все старые планы раскрытых зданий, масса фотографий, огромный аппарат В результате она стала наиболее важной из дореволюционных сводок по руинам храмов Херсонеса.98
Работы, прерванные войнами и революцией, возобновил в 1924 г. К. Э. Гриневич, продолжив усилия по организации музея и публикацию материалов. Систематические широкие исследования (в основном северного прибрежного района) возглавлял в 1930-50-х гг. Г. Д. Белов, в 1960-х гг. работала объединенная экспедиция Уральского университета и Херсонесского музея, экспедиция ГИМа и др. В результате площадь Херсонеса оказалась изученной чрезвычайно широко (уже к середине века обследованная площадь приближалась к трети всей территории), хотя и неодинаково по качеству Важным открытием стали раскопки в 1932 и 1935 гг двух новых базилик. Правда, степень интереса к христианским памятникам в послереволюционный период несколько понизилась и был утрачен навык анализа с позиций истории литургии. Зато храмы стали изучать как часть единого археологического контекста, вместе с городом, в составе и в связи с культурными слоями, усадьбами, бытовыми и производственными комплексами. Это позволило иначе взглянуть на старые материалы, существенно поправить прежние датировки или установить их заново. Иными словами, удалось наконец провести источниковедческий пересмотр накопленных до революции материалов.
Эту первостепенную задачу археологии выполнил петербургский археолог и историк архитектуры Анатолий Леопольдович Якобсон, в монографиях которого больше места уделено истории керамического и других производств, строительной технике, историко-архитектурному анализу форм и художественных связей Херсонеса византийского периода (по причинам политического характера литургический анализ церковной архитектуры был исключен). Специальный экскурс был посвященный истории мозаик, ранее исследованной недостаточно. Новый подход обеспечил большую точность в исследовании истории материальной культуры и в итоге картина церковного строительства стала богаче и убедительнее.99
Некрополи Херсонеса обнаружили значительное сходство с синхронными кладбищами Восточного Средиземноморья, например, Фессалоник, Софии-Сердики и др. (см. гл. X). Особенно интересно распространение во второй пол. IX–X в. традиции вторичного погребения костей в больших многокамерных склепах-оссуариях (воздействие христианского Востока?).100
С 1960-80-хгг. полевое исследование Херсонеса вели экспедиции многих научных центров СССР; городище стало одним из «научных лагерей», где не просто работали специалисты, но проходили практику тысячи студентов-историков, прежде всего из России и Украины. Постоянно открывались новые памятники церковного строительства, пополнялись коллекции. Херсонес и сейчас «копают» российские, украинские, европейские и американские ученые в рамках совместных проектов.101
Концентрация объектов христианского средневековья в остальном Крыму не сравнима с Херсонесом, хотя они во множестве открыты как на побережье, так и в горных и степных районах. В юго-западной Таврике, тесно связанной с Херсонесом и долее других сохранявшей византийскую культуру, известен ряд базилик.102 Район стали детально изучать сравнительно недавно и в последние десятилетия он привлек особое внимание. Основу интереса можно концентрированно выразить в двух названиях: «Феодоро» и «пещерные города». Княжество Феодоро возникло и сохранялось до 1475 г. на возвышенностях внутренней горной гряды Крыма, в исламском окружении, напоминая этим поздние христианские памятники Нубии и Северной Африки.103 Хорошо укрепленная природой лесистая местность, благоприятная для хозяйства, до позднего средневековья была убежищем сельских жителей от нашествий. Началом «византийского освоения» и распространения христианства считают рубеж V–VI вв. На плато и мысах строят ряд крепостей, важный элемент которых – вырубленные в скалах пространства самого разного назначения. Так постепенно возникают «пещерные города» – условное название, объединяющее крепости, неукрепленные селения, монастыри и др.104
В их многочисленных церквях и часовнях обнаруживают элементы архитектурного оформления (колонны, арки, пилястры), стенной живописи, купели, погребения (обычны вырубленные в полу могилы-саркофаги). Во многих отношениях эти памятники аналогичны скальным храмам Каппадокии, но их литургическая планировка проще, а декор скромнее.105 Многочисленные монастыри возникли, как полагают, в VIII в., что связывают с переселением общин, не желающих принимать иконоборческих эдиктов.10 С падением местных княжеств не все монастыри опустели. Многие продолжали существовать как островки православия, получая в XVI–XVII вв. денежную поддержку (ругу) от возвысившейся Москвы. Пещерные монастыри (Успенский под Бахчисараем, Качи-Кальонский) и даже отдельные храмы стали последними хранителями греческой культуры, а затем первыми проводниками русской политики в Крыму.
В восточную часть Крыма, на Боспор, христианство, как полагают, проникло раньше, чем в другие районы благодаря тесной связи с Малой Азией и распространению синкретического культа «Бога Высочайшего». Первые признаки существования общин наблюдают здесь уже в IV в., но господствующей религией христианство станет много позже.107 Утверждение христианства как на Боспоре, так и в Херсонесе, приходится на период V–VI вв., что подтверждают последние анализы поистине огромных коллекций артефактов с христианскими символами (медальонов, светильников, крестов, ампул и других сосудов, кадил, надгробий и пр.), произведений скульптуры и живописи.108
Церковные памятники Крыма в XII–XIV вв. показывают гораздо большую пестроту культурных элементов, в которых особенно ясно различимы восточные (трапезундские, армянские, сельджукские). Изучены многочисленные монастыри и церкви, построенные в XIV–XV вв. беженцами из Армении от нашествия Тамерлана.109 Хотя в провинциях Восточного Средиземноморья давно усвоили крестовокупольную четырехстолпную композицию (один из важных примеров – ц. Иоанна Предтечи в Керчи), но чаще строили небольшие бесстолпные одноапсидные и однонефные базилики. 10
Исследование древностей Крыма, в том числе христианских, переживает в последние десятилетия настоящий бум. Огромный материал приносит архитектурно-археологическое исследование храмов, которое целенаправленно ведут специалисты по архитектуре, реставраторы, археологи (А. Г. Герцен, В. Л. Мыц, В. П. Кирилко, М. Г. Крамаровский и многие другие). В конце 80-х – первой пол. 90-х гг. опубликовано больше, чем за все послевоенные годы, вместе взятые.111
Однако методы исследования и интерпретации византийских древностей археологами, казалось, устоявшиеся к третьей четверти нашего столетия, в последние десятилетия вызывают все большее неудовлетворение у историков Византии (аналогичные проблемы есть у археологии и за рубежом). Главными недостатками называют неодинаковую надежность данных, добытых в разные периоды исследований; далекое от полноты извлечение информации из культурного слоя; отставание полной обработки и публикации полевых материалов как от процесса раскопок, так и от интерпретации; подмену анализа – описанием; использование «сырых» фактов как простых иллюстраций к текстам; некритический подход к письменным источникам (и более – непрофессионализм в пользовании ими).112 Однако эти недостатки свойственны отнюдь не только византийской археологии, но всему изучению древностей «исторического периода», то есть эпох, достаточно обеспеченных памятниками письменности. Историки христианских древностей многими из этих «болезней» переболели в XIX в., научившись создавать альтернативный, независимый от «письменной истории» вариант картины развития памятника. (Ср.: Беляев, 1994).
Возможности широких исследований для российских ученых на Кавказе открылись несколько позже, чем в Крыму. Несмотря на живейший интерес и государственную потребность в них, мешали затяжные войны и постоянная политическая напряженность. Работы в зоне контакта и противостояния Российской империи с государствами ислама (Персией и Турцией) и частью местных племен были тесно связаны с дипломатическими и военными успехами. Продвижение осуществлялось достаточно медленно; по-настоящему уверенно Россия почувствовала себя на Кавказе только ко второй половине XIX в. Теперь вокруг некоторых памятников строят русские православные монастыри с целью «охранять и возобновлять древнейшие христианские храмы Кавказа и способствовать распространению света евангельского учения среди окрестных некрещеных инородцев-мусульман». (Кузнецов, 1977, 119). Именно в это время, в 1840-50-е гг., совершает ученые путешествия основатель армянской и грузинской археологии, российский академик французского происхождения М. И. Броссе (1802–1880). Решительный поворот на «закавказском направлении» четко обозначился на Археологических съездах в Казани (1877) и в Тифлисе (1887). В конце 1870-80-хгг. огромный вклад в изучение Северного Кавказа внес В. Ф. Миллер. Материалы его работ 1886 г. составили первый выпуск специальной «кавказской» серии для публикации материалов экспедиций МАО.113
Однако живой интерес к «кавказским древностям» можно проследить гораздо раньше. Первые походы, маршрут которых пролегал в 1780-90-х гг. через горы Северного Кавказа, позволили открыть ряд важных объектов. По верному выражению А. А. Формозова, везде на Востоке ученым прокладывал дорогу военный разведчик. В 1781 г. квартирмейстер русской армии отметил храм Тхаба-Ерды, удивительный памятник грузинской архитектуры XII в. в сердце чеченских гор, на реке Ассе.114 В 1829 г. начальник Кавказской линии и Черноморья, генерал Г. А. Эммануэль, получив сведения о старинных храмах возле аулов Сенты и Шоаны, послал на Теберду и Кубань специальную «партию», куда включил архитектора И. Бернардацци. Генерал намеревался восстановить церкви, чтобы крестить в них «кавказские племена».115
Особенно привлекательны были, конечно, древние христианские памятники Закавказья. В 1782-83 гг. по заданию князя Потемкина «первый русский рисовальщик войны», Михаил Михайлович Иванов (1748–1823), покинув Россию для изучения «приобщенных к ней сопредельных стран», посетил Армению и Грузию. В Закавказье ему удалось проникнуть на самые опасные и недоступные окраины Османской империи, где истинными хозяевами были курдские племена. В древней Армении он написал акварель с видом величественных развалин средневековой столицы Багратидов, Ани.116 Это был подлинный «мертвый город», наполненный памятниками средневековья. Вся первая половина XIX в. ушла на общее ознакомление с ним, еще небезопасное. В 1846 г. Ани внимательно осмотрел А. Н. Муравьев, включив заметки о городище в книгу «Грузия и Армения» и назвав городище «Армянской Пальмирой»; примерно в те же годы его древности изучают академики М. И. Броссе и Г. В. Абих.117
Ани, «на который целые полвека смотрели через реку казаки Анийского пограничного поста», отошел к России по Берлинскому договору 1878 г., однако его руины долго оставались лишь местом паломничества для армян. Археологическая комиссия обращает внимание на этот перспективный памятник только в 1880-х гг. С 1892 г. молодой приват-доцент Петербургского университета Н. Я. Марр начал здесь регулярные раскопки, неразрывно связав свое имя с открытием древнего города. (Марр, 1934) Исследования продолжались до 1913 г. Они были чрезвычайно успешны и послужили хорошей школой для многих археологов и историков церковного искусства (среди участников – Я. И. Смирнов, К. К. Романов, Н. П. Сычев, H. Л. Окунев, архитектор Т. Тораманян и др.) Один за другим были изучены полтора десятка храмов X–XIII вв. с многочисленными фресками, надписями, великолепной резьбой по камню.118
Материалы исследований были изданы Н. Я. Марром гораздо позже, уже в советское время. Его знаменитая и очень насыщенная монография «Ани» имеет весьма причудливую композицию, в ней переплетены дневниковые детали раскопок с лингвистическими экскурсами, наблюдения над иконографией, архитектурой и эпиграфикой– с личными впечатлениями. Это своего рода воспоминания и размышления, переплетенные с фиксационными материалами, интерпретациями, датировками, элементами научной полемики.119
Рано привлекли внимание и церковные древности Абхазии, так как много памятников сохранилось в сравнительно доступных изучению районах, но только в 1950-80-х гг. археологические исследования позволили обозначить роль древностей позднеантичной и раннесредневековой эпох в Восточном Причерноморье. Часть их восходит к IV в., однако большинство сохранившихся сооружений принадлежит второму, более позднему периоду церковного строительства в Абхазии (XI–XIV вв., период Абхазского царства).
Самый известный памятник ранней Абхазии – обнаруженный еще в 1952 г. на городище Питиунт комплекс из четырех последовательно сменявших друг друга церквей (IV–VI вв.), вторая из которых имела мозаичный пол. Древнейшая, плохо сохранившаяся, позже определялась как кафедральный храм епископа Стратофила, участника Первого Никейского собора (325). За стенами Питиунта в 1960-80-х гг. исследованы другие ранние церковные постройки (храмы, часовни, мартирий) V–VI в.120 В центре Лазики, Археополисе (Нокалакеви), где была известна только церковь во имя Сорока севастийских мучеников, обнаружили целый ряд храмов, в том числе отдельно стоявший баптистерий, а в окрестностях– храм-тетраконх.121 Оказалось, что церковные здания Абхазии V–VI вв. строили и базиликальными, и центричными, как и в Малой Азии.122 Декоративные элементы показали сильное воздействие византийской каменной резьбы (широко представлены мраморные детали, выполненные в мастерских Проконнеса и доставленные в готовом виде, и местные подражания им).123
Грузия и особенно Абхазия были теми источниками, откуда христианские миссионеры в X в. начали проникновение на Северный Кавказ.ш Сведения о некрополях и храмах его западных и центральных районов, где распространение христианства совершилось в первой четв. X в., накапливались в печати с первой пол. XIX в.125 Позднее развернутся работы советских исследователей (В. А. Кузнецов, В. Б. Ковалевская, В. И. Марковин и др.), появятся обобщающие труды по церковной архитектуре Алании X–XIII вв. Важнейшую роль сыграли работы Северокавказской археологической экспедиции, сосредоточенно изучавшей средневековые поселения. (Кузнецов, 1962; Он же, 1977; Ковалевская, 1981; новые материалы см. в сборниках Армавирского музея, особенно: ИАА, 1996).
Следы первого знакомства алан с изделиями христианского мира отмечены на таких ярких памятниках, как высокогорные кладбища Северо-Западного Кавказа VII–IX вв., открытых более столетия назад, но лишь сейчас по-настоящему вошедших в науку. В могильнике Мощевая Балка обнаружены крестики и медальоны (в том числе с редким типом Богоматери).126 Наглядные примеры ранней миссионерской деятельности христиан из Закавказья обнаруживают дальше на Восток, в предгорьях Дагестана, где на курганном могильнике близ Беленджера (Чир-Юрт) открыты два небольших прямоугольных в плане двухкамерных христианских храма, найдены крестики (в т. ч. золотой). (Ковалевская, 1981; Магомедов, 1975; Он же, 1975а).
Христианизация Алании приходится на период правления Константинопольского патриарха Николая Мистика (901–907 и 911–925). В епархии, существовавшей до XIII в., было построено не менее 50 христианских храмов (цифра на начало 1980-х гг.), многие из которых связаны с кладбищами. Оформление могил (ингумации в неглубоких узких каменных ящиках, «плиточные могилы») отличалось от типологически весьма разнообразных погребений кавказских племен I тыс. н. э. Надгробными памятниками служили кресты, частью с греческими надписями (в основном утрачены). 27
Церковное строительство находилось под воздействием абхазско-византийской архитектуры и широко развернулось в первой половине X в., оставив серию христианских церквей – возможно, древнейших из сохранившихся на территории Российской Федерации. В их числе известные крестовокупольные храмы на горе Шоана и близ аула Сенты.128
Центр Аланской епархии X-XIII вв. находился, как полагают, на Нижнеархызском городище (подлинное название неизвестно) в верховьях р. Большой Зеленчук. Здесь высока концентрация церквей (14), надгробных крестов, надписей, христианских некрополей. «Северный Зеленчукский» храм, самый большой из крестовокупольных на Северном Кавказе, по-видимому, был кафедральным собором епархии (найдены неординарные погребения и церковная утварь).12 На Большом Зеленчуке раскопан целый ряд меньших храмов, например, погребальная одноапсидная церковь, все внутреннее пространство которой заполняли каменные ящики-саркофаги.13
Христианские памятники обнаруживают не только в долине Зеленчука. Крупный церковный центр западной Алании был, возможно, на нынешнем городище Ильичевском, где открыто до семи каменных храмов (в их числе единственная в аланском строительстве базилика), и множество христианских артефактов. В окрестностях исследуют часовни, относимые к XI–XII вв., граффити и т. п. (Ложкин, 1995). Отдельную группу составляют церковные постройки Верхнего Чегема.
Постоянно открывают новые памятники – но, несмотря на резкое обогащение наших знаний о христианских древностях Аланской епархии, их исследование далеко от завершения. Многие давно известные объекты не имеют надежных дат или дают почву для бурных дискуссий, – такие, например, как «Зеленчукская плита». 31 Возникают сложности не только с датировкой, но и с конфессиональной принадлежностью ряда храмов, среди которых нужно в первую очередь назвать церкви городища Верхний Джулат (Татартуп) в Северной Осетии. Их руины описали путешественники XVIII в., а остатки открыли в 1950-60-хгг. Бесстолпные храмы, окруженные христианскими кладбищами, построены из квадратного «золотоордынского» кирпича и расписаны фресками. Уникальными считают сводчатые крипты, куда можно спуститься из апсиды. В этом видят указание на западнохристианскую (католическую) архитектурную традицию, связывая появление (или перестройку) храмов с периодом после монгольского нашествия, когда монашеские ордена вели миссионерскую деятельность на землях Золотой Орды.132
Христианство не исчезло с Северного Кавказа и после прихода монголов, отдельные территории сохраняли его до конца средневековья (кое-где до походов крымских Гиреев в начале XVIII в., а в горной Осетии и позднее). Однако процветание Аланской епархии закончилось с XIII столетием. Христианское население еще некоторое время приводило в порядок разрушенные храмы и некрополи, но после похода Тамерлана в конце XIV в. эта активность замирает, а христианские центры в ущельях Зеленчука пустеют, постепенно исчезая в разрастающемся лесу. Там им суждено было дожидаться прихода археологов.
Средняя Азия. Вглубь Средней Азии ученые из России проникли только во второй половине XIX в., но за немногим более столетия экспедиции из Москвы, Санкт-Петербурга и других городов, вместе с выросшими в сотрудничестве с ними местными центрами сделали поразительно много. В 1950-80-х гг. открыта вереница памятников, протянувшаяся от восточных рубежей Европы вглубь степей, пустынь и гор Центральной Азии до самого Китая (см. гл. IV). Опыты суммирования сведений о древностях христианства в Туркмении, Казахстане, Узбекистане, Таджикистане и Киргизии показали, что, несмотря на фрагментарность и спорность, материал понемногу складывается в яркую картину.133
Уже Бартольд видел в торговых путях, пересекавших междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи, своего рода «пути веры». Действительно, связав четыре великих империи (Рим, Парфия, Кушан и Хань), Великий Шелковый Путь дал не только возможность товарно-денежного обмена, но и расширил религиозные контакты в Евразии. Путь шел сначала из Парфии и Ирана через такие города как Мерв, Самарканд, Термез, постепенно смещаясь с юга, из Бактрии, в центр Средней Азии (Фергану, Согд) и на север (Ташкентский оазис), в степи кочевников Казахстана, Семиречья и Сибири.
Предполагают, что в Мервском оазисе митрополия возникла уже в середине III в.134 Приведенные в сводной публикации объекты Мерва, как и многие другие в Средней Азии, не всегда безусловно христианские, но, пожалуй, так даже интереснее (Усманова, 1994). Из архитектурных сооружений наиболее известен «овальный дом» городища Гяур-кала, функционально определяемый как монастырь.135 Вторым важным объектом «христианского Мерва» считают большой, необычный и сложный по составу некрополь (со II–III по V–VI вв.) за стеной Гяур-калы, своего рода «кладбище иноверцев».136 К этим основным объектам добавляется комплекс Хароба-Кошук, интерпретируемый как нестори-анский храм.137 С Мервской митрополией связываются также отдельные находки: клад из Геок-депе (раннехристианские золотые медальоны и бляшки); оттиски печатей с равносторонним крестом на буллах из Ак-депе (VI–VII вв.); резные камни сасанидского времени с таким же крестом; керамическая форма для отливки подвесок и нательных крестов несторианского типа с Эрк-кале.
Приток христиан в Среднюю Азию усилился с середины V в., после Эфесского и Халкедонского соборов, когда «сирийская церковь» отделилась от константинопольской. В VII в. процветают общины в центре и на востоке Средней Азии. В VI–X вв. христиане проникают дальше – в Семиречье, Ордос, Монголию, к озерам Лобнор и Ганьсу. Центром несториан, особенно в раннем средневековье, был Согд, имевший давние, еще со времен Александра Македонского, контакты со Средиземноморьем и Индией. Согдийские несториане, достигнув Восточного Туркестана и Киргизии, донесут христианство до Китая, и на его западной границе, в Турфанском оазисе, переведут на свой язык тексты литургий. В Самарканд христиане проникают в V в.; с VII в. здесь известна митрополия; но следы христианства пока немногочисленны (хотя Марко Поло упоминал о построенной в XIII в. церкви Иоанна Предтечи). На городище Афрасиаб найден равноконечный крест-тельник или крестообразная подвеска VIII в. Близ Самарканда (Ургут) обнаружены кайраки с изображениями несторианского креста и бронзовое (сирийское?) кадило с изображением эпизодов Нового Завета. (Даркевич, 1976а). Следы знакомства с христианством показали некрополи урочища Дурмен.138
Город купцов, согдийский Пянджикент, сохранил более яркие следы христианства. Знаменитые росписи VI–VIII вв., отражая ритуал многих религий, знают и такой сюжет, как раздача Иосифом зерна в Египте (детали иконографии заставляют предполагать его христианский прототип). Лежащий дальше на северо-восток Чач (Ташкентский оазис) дал только случайные материалы (письменных сведений о проникновении туда христиан нет). Еще в 1920-х гг. на берегу р. Салар (Ташкент) нашли погребение, содержавшее, среди других ценностей, статуэтку Христа на ослике и набор металлической посуды, вероятно, литургического назначения.140
В Старом Термезе за городскими стенами изучены руины церкви В целом план храма очень сложен, назначение отдельных помещений не всегда очевидно. Среди них – крестообразные с купольными перекрытиями, апсидные и др. Один зал расписан (квадратные рамки с крестом посередине, в центр которого вписан круг с арабской надписью, а в расширенные ветви – меньшие круги, что по форме напоминает «несторианские» кресты). К сожалению, исследователь публикации не предложил даты постройки храма, говоря лишь о его возможном разрушении в конце XIII в. Архитектурные аналоги ищут в памятниках Малой Азии и Армении VII–VIII вв., восходящих к сирийской архитектуре IV–VI вв.141
Христианство достигло расцвета у кочевников Киргизии и южного Казахстана, где в VI–VII вв. выросли центры Западно-Тюркской империи и крупные города Шелкового Пути (Отрар и др.). Несториане продвигались дальше на север и восток не всегда добровольно, им приходилось осваивать новые территории, поскольку с юга наступал, сменяя зороастризм, ислам. В VIII–IX вв. в Мерве, одно время даже бывшем столицей халифата, христианские общины процветали, но затем благоденствие кончилось. Зато христианство распространялось среди тюркских и монгольских кочевых племен, на рубеже IX–X вв. возникла Карлукская митрополия, христиане жили в городах на Сыр-Дарье. Вдоль северо-восточной части Шелкового Пути открыто особенно много связанных с сирийским христианством зданий, кладбищ, предметов и надписей.142
