Текст книги "Ревнивый коп (ЛП)"

Автор книги: Лена Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

6

КЛАРА

Я выхожу из автобуса и направляюсь к входу в YMCA, всё еще переваривая то, что только что произошло на моем последнем собеседовании.

Странно, что интервьюер в авиакомпании пригласил меня потанцевать со своими друзьями. Довольно агрессивно для собеседования, но, полагаю, это значит, что я – главный кандидат на эту должность.

По крайней мере, была им, пока в самый неподходящий момент не сработала пожарная сигнализация.

Нас не пустили обратно в здание, так что мне пришлось мчаться на следующее интервью, которое начинается буквально через три минуты.

Зайдя внутрь, я нахожу человека, с которым должна беседовать.

Он высокий, смуглый, красавец, молод... и улыбается как волк, облизывающийся перед пиршеством. Похоже, сегодня я выбью два из двух. Я и не думала, что у меня есть шансы на место стюардессы. Не считаю себя дурнушкой, по крайней мере, когда накрашусь с утра, но до образа бортпроводницы явно не дотягиваю. Глядя на фото в журналах, я всегда думала, что те женщины – красавицы запредельного уровня.

А YMCA? Это больше в моем вкусе. Приятные люди, у которых, возможно, не хватает денег на крутой абонемент в зал и которые просто хотят немного размяться.

Я иду к стойке регистрации, приближаясь к высокому столу, за которым мужчина сидит, уткнувшись в какие-то бумаги.

– Привет. Я Клара. Я на собеседование.

Он не сразу обращает на меня внимание, но когда медленно поднимает голову, его глаза расширяются. Я замечаю, как его взгляд падает на мою грудь, затем возвращается к лицу; он переминается с ноги на ногу и выпрямляет спину.

– О. Точно, Клара. Что ж... я не ожидал... Впрочем, неважно. Сюда, пожалуйста, – говорит он, указывая рукой вглубь коридора.

Пока мы идем, я ловлю его отражение в стекле, отделяющем холл от бассейна. Его глаза прикованы к моему заду, и мне уже становится не по себе.

– Итак, расскажите о себе, – произносит он, когда мы заходим в зал для настольного тенниса и бильярда, где, кроме нас, никого нет.

– Я местная, и я...

– А что насчет вашего опыта работы спасателем? – перебивает он, плюхаясь на диван, пока я стою перед ним как дура. Места он мне не предлагает, так что я продолжаю стоять. Жду секунду, надеясь, что он поймет намек, но безрезультатно.

– На самом деле опыта у меня нет. Но я много плавала в детстве, в реке недалеко от дома. Это было моим единственным спасением, если можно так выразиться.

– В реке? – переспрашивает он с недоумением, и я понимаю, что только что выдала свой социальный статус, даже не стараясь.

– Браунс-Бенд, – отвечаю я, поджимая губы и стараясь не уточнять, с какой именно стороны реки, хотя одна не лучше другой.

– Разве там нет знаков, запрещающих купание? – Он выгибает бровь.

– Когда я была младше, их не было.

– Но там же дико загряз... – Он осекается, понимая, что несет, и не продолжает. – В общем, вы умеете плавать, а бассейн совсем неглубокий, по крайней мере тот, с которого мы могли бы начать. Там всего метр двадцать в самом глубоком месте.

Я киваю.

– Джек, – раздается женский голос у меня за спиной. – Извини, что прерываю, – продолжает она, прикладывая руку к груди в знак извинения и мельком взглянув на меня, прежде чем подойти к моему интервьюеру. – Нам позарез нужно закончить эти листовки сегодня. Ты нашел кого-нибудь?

– Я... я работаю над этим, – отвечает он.

Женщина кривится и вскидывает голову, будто посылая ему негласное предупреждение. Затем она уходит; звук её шагов затихает вдали, хотя звучат они как-то странно... но я не оборачиваюсь, сосредоточив внимание на этом эксцентричном типе, проводящем собеседование.

– Я могу чем-то помочь с листовками? – предлагаю я, из кожи вон лезя, чтобы получить эту работу.

– Может, ты могла бы... помочь мне с маркетингом. – Он садится ровнее и оглядывает меня с ног до головы, на этот раз даже не пытаясь это скрыть.

Я тут же жалею о своих словах, напоминая себе, что поговорка «ни одно доброе дело не остается безнаказанным» – чистая правда. Под его похотливым взглядом я чувствую себя грязной; мне хочется вернуться в вестибюль, добежать до бассейна и прыгнуть в воду, чтобы хлорка вытравила этот взгляд с моей кожи.

– Не уверена, что справлюсь с этим, – говорю я, пытаясь придумать вежливый способ уйти. Из принципа я стараюсь быть милой и не обижать людей. К тому же никогда не знаешь, кто с кем знаком – не хочется портить отношения с этим типом, а потом выяснить, что он связан с кем-то еще, что еще сильнее ограничит мои варианты. Достаточно того, что он может состоять в каком-нибудь союзе предпринимателей и знать кучу работодателей. Я не хочу закрывать себе двери раньше времени.

– Это легко, – начинает он, поднимаясь и придвигаясь ко мне. Я хочу отступить, но ноги каменеют, и я замираю. Это позволяет ему подойти еще ближе и обхватить мою руку. – Мы могли бы просто сделать пару твоих снимков в купальнике... я имею в виду, в форме спасателя. Шлепнем их на листовку – и готово. Выгода для обоих. А потом можем пойти отпраздновать, или, может, ты захочешь еще фото для соцсетей, и мы продолжим фотосессию... у меня дома, за парой коктейлей.

– У меня... эм. У меня нет соцсетей, – заикаюсь я, и это правда. Сзади слышатся шаги, и слава богу – та женщина возвращается. Пусть бы она шла быстрее. Интересно, почему он не убирает руку, ведь коллега наверняка видит, что он творит, а это уже за гранью приличия.

– Они тебе понадобятся, потому что я сделаю тебя лицом всего, что мы здесь делаем. Ты станешь звездой.

– Единственные звезды, которые ты увидишь – это те, что посыпались сейчас из твоих чертовых глаз, – рычит за моей спиной безошибочно узнаваемый густой голос.

Стоит мне начать оборачиваться, чтобы увидеть того, чье появление я уже предчувствую, как Калеб выхватывает кий с ближайшего стола. Не сводя глаз с Джека, он преодолевает оставшееся расстояние и с размаху всаживает тупой конец кия ему в живот. Рука Джека тут же соскальзывает с моего запястья, и он сгибается пополам от боли.

Прежде чем он успевает коснуться пола, кулак Калеба, массивный как кувалда, впечатывается ему прямо в челюсть. Тело интервьюера обмякает, и он влетает лицом в пол, не подавая признаков жизни.

– Ты... ты убил его?

– Ты не представляешь, как сильно мне этого хочется, но нет, – он выпрямляется, нависая над ним и как бы вызывая его подняться, подать голос, дать отпор, чтобы можно было прикончить его окончательно.

На шее Калеба вздулись жилы, тело дрожит, а лицо искажено яростью. Его мощная грудь тяжело вздымается, хотя он не запыхался – вырубить человека, посмевшего дотронуться до меня, для него было не труднее, чем поднять монетку с пола.

Он тяжело дышит, потому что хочет его прикончить... просто за то, что тот меня коснулся.

Мне бы развернуться и бежать. Мне бы испугаться. Как он вообще меня нашел? Как узнал, где искать? Он что, всё это время следил за мной и выжидал?

А главное... почему это меня так заводит?

Мои трусики намокают, когда этот сорвавшийся с цепи зверь подходит так близко, что я чувствую исходящий от него жар.

Я пытаюсь осознать свои чувства, понять, что, черт возьми, происходит, но времени нет. Одним движением Калеб подхватывает меня и перекидывает через широкое плечо, как мешок с картошкой. Он несет меня к выходу так легко, будто мой вес для него ничего не значит.

– Какого хрена ты позволила этому уроду трогать себя? – рычит он сквозь стиснутые зубы.

– У меня не особо был выбор! Поставь меня на землю! – требую я, но мой приказ игнорируется. Правила сильны лишь настолько, насколько силен тот, кто их устанавливает. Мои требования сейчас весят не больше воздуха, особенно если сравнить наши габариты, жизненный опыт и статус.

– Он сделал тебе больно?

– Нет.

– Не лги мне, – угрожает он, толкая рукой дверь. Дневной воздух бьет мне в лицо, как пачка неоплаченных счетов. Внутри пахло хлоркой, и у меня всё еще кружится голова от того, что только что произошло. Точнее... что всё еще происходит.

Свежий воздух возвращает меня в реальность... в момент времени, где я чувствую себя так, будто вышла из собственного тела.

Меня крутануло, как гимнастическую палку, равновесие пошатнулось, и вот я уже сижу на пассажирском сиденье машины.

– Даже не думай бежать, – предупреждает Калеб, прищурившись. Он захлопывает дверь и обходит машину, не сводя с меня глаз, чтобы сесть за руль.

Он заводит двигатель, и я выпаливаю:

– Ты меня похищаешь!

– Он. Сделал. Тебе. Больно? – Не дожидаясь ответа, Калеб хватает меня за руку, поворачивая так, чтобы рассмотреть её – на слово он мне явно верить не собирается. – Везучий ублюдок, – бормочет он, закончив осмотр. Он изучал мою руку так, словно нашел редчайший в мире алмаз... и, к счастью для Джека и самого Калеба, не нашел ни одного синяка.

У Калеба явно не хватает винтика в голове, а может и двух. Скорее, всех сразу.

Я понятия не имею, что бы он сделал, как далеко зашел бы, если бы Джек оставил след на моем теле.

В мире, полном безразличия, необязательных людей, посредственности и отношений, где двое просто пялятся в экраны и, может быть – только может быть – случайно касаются друг друга руками, потянувшись за чипсами, есть что-то очень, очень притягательное и даже лестное в мужчине, который идет до конца.

И под «идет до конца» я, кажется, имею в виду – совершенно помешался от ревности.

– Как ты меня нашел?

– Разве это важно? – спрашивает он вопросом на вопрос.

– Откуда ты узнал, где я? – пробую я еще раз.

– Никаких вопросов, – ворчит он, крайне раздраженный. Он втыкает передачу и вжимает педаль газа в пол. Мы срываемся с места как ошпаренные, но куда – я не имею ни малейшего понятия.

Однако любопытство взяло верх, и я, кажется, с нетерпением жду возможности это выяснить.

7

КАЛЕБ

Я доверяю своему чутью и всегда следую за ним... кроме того случая, когда я сдержался в этом проклятом офисе авиакомпании, пока она проходила собеседование. Я отступил, прикусил язык и закончил интервью окольным путем. Это не в моем стиле. Либо прямо в лоб, либо никак.

Если нужно идти на конфликт – я пойду. Для меня это вообще не проблема.

И после того как я почувствовал, что сегодня один раз уже сам себе подрезал крылья, я не собирался совершать ту же ошибку дважды... особенно когда другой мужчина распустил руки и трогал то, что принадлежит мне.

Её. Мою женщину.

Я торможу перед своим домом; напряжение в воздухе такое, что хоть ножом режь. И как бы сильно мне ни хотелось забрать у неё то, что, я молю Бога, она никогда не отдавала другому, я знаю: она должна отдать это мне сама.

Добровольно. Или никак.

Мои пальцы сжимают руль так сильно, что, клянусь, я слышу треск не только кожаной оплетки, но и самого обода. Одна мысль о том, что она здесь, так близко к моему порогу, заводит меня до предела. Мой член стоит прямо и жестко, как флагшток у участка. Она нужна мне как воздух. Мне нужно коснуться её губ, почувствовать их вкус... и не только губ, а каждого сантиметра её тела.

Я хочу, чтобы мой язык ласкал кончики её тугих сосков, хочу впиться ртом в её грудь, но прежде я покрою поцелуями её шею и ключицы.

А когда я закончу... Мои мышцы напрягаются от одних только мыслей о том, как быстро я расправлюсь с этой блузкой, как буду спускаться поцелуями к её цветнику, вылизывая то сладкое, нежное место между её бедер, и познаю рай, припав к источнику вечной юности.

И да, я буду пить из него, потому что она кончит. Я об этом позабочусь.

Я буду лизать её щелку, погружать язык глубоко внутрь и трахать её своим лицом.

Я чувствую, как смазка выступает на головке моего члена, и глушу мотор, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться, как школьник на первом свидании... одетый по полной форме и мечтающий о том, что ему перепадет, если повезет.

И я – самый везучий человек в мире, просто потому что она у меня есть. Здесь. Сейчас. Навсегда.

– Где мы? Я здесь не живу.

Будешь жить, сладкая. Очень скоро.

– Небольшая остановка, – говорю я. Замолкаю, глядя на неё, но она молчит. Я всё же уточняю, просто чтобы убедиться, что она участвует во всем этом по своей воле. – Ты не против?

– Я пока не знаю, что... эта остановка... за собой влечет.

– Зато я могу сказать тебе, чего она не влечет. Тебе не придется толкать тележку по проходу самолета. Не придется тянуться через двух пассажиров, тыча им грудью в лицо, пока твоя тесная форменная блузка из последних сил сдерживает твое совершенство, а какой-нибудь озабоченный придурок пытается подсмотреть то, что ему не принадлежит. И другой козел не будет пялиться на твою задницу, пока ты ходишь туда-сюда по проходу. И очередной подонок не будет разглядывать твою грудь, когда ты потянешься убирать сумки на багажную полку, задрав руки и выставив свои идеальные титьки, которые заставили бы взрослого мужика плакать от восторга.

– И всё это потому, что мне будет лучше с мужчиной, который так выражается? – спрашивает она.

– Я говорю правду. Не приукрашиваю. Именно об этом думают мужики.

– Это то, о чем думаешь ты.

– Чертовски верно, но только когда дело касается тебя. И раз уж мы прояснили вопрос с авиакомпанией, давай проясним и другое. Ты не будешь разгуливать в купальнике только для того, чтобы кучка папаш вдруг начала вызываться забирать детей с уроков плавания, или что там за хрень происходит в YMCA, лишь бы поглазеть на инструкторшу. Это почти то же самое, что подкатывать к няне, а это, между прочим, тоже табу. Я этого не допущу. Ни за что.

– Жизнь устроена иначе. Ты что, думаешь, на дворе пятидесятые? Хочешь, чтобы я сидела на кухне босая и беременная?

– Это было бы идеально, но если у тебя есть мечты, можешь быть уверена: я помогу тебе осуществить каждую из них... до тех пор, пока ты даешь мне семью, которую я хочу с тобой построить.

Она замолкает, склонив голову и изучая меня, переваривая мои слова.

– Что с тобой не так?

– С тех пор как я встретил тебя – всё. Всё, потому что ты – это воплощение правильности, и ты не моя. Но ты будешь... скоро.

Мой взгляд скользит вниз по её лебединой шее, прежде чем я заставляю себя снова посмотреть ей в глаза. Я будто в тумане войны: в ушах звенит, и я вижу только цель перед собой. Ничто другое не важно, кроме неё. То, что она сейчас со мной, вызывает чувство, будто я проваливаюсь в бездну. Но это бездна чистого экстаза.

Проходит долгая минута тишины. Сказано достаточно. Я выразился предельно ясно, и самое главное – она не отвергла мои слова. И хотя я не свожу глаз с её зрачков – то расширяющихся, то сужающихся, – я не могу не заметить, как её соски отчетливо проступают под блузкой; они так затвердели, что ими можно резать стекло.

– Ты ведь понимаешь, что несмотря на мой возраст и отсутствие опыта во многом, я всё же взрослая? – Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: – Конечно понимаешь, ты же коп и можешь разузнать что угодно о ком угодно. Значит, ты знаешь о моей семье, точнее, о её отсутствии. Знаешь, что я фактически вырастила себя сама. Знаешь, что мать видит во мне обузу во всем, кроме государственных подачек. Ты понимаешь, во что ввязываешься?

Я разворачиваюсь в кресле и беру её лицо в ладони. Она слегка дрожит, но я не могу остановиться.

– А ты понимаешь, что твое прошлое для меня не имеет значения? Важно лишь то, что оно – именно прошлое. Оно кончилось. Твоя жизнь – здесь, сейчас и в будущем. И да, тебе никто не нужен... и это еще одна причина, по которой я так чертовски сильно тебя хочу. Ты боец, как и я. Ты выжившая, как и я. Ты не сдаешься... как и я. Видишь закономерность? Мы одинаковые. Мы – идеальная пара. Скажи мне, что я не прав, – вызываю я её. – Ну же, скажи.

Она опускает взгляд на рычаг передач, избегая меня, потому что знает: я прав.

– Я слушаю, – подначиваю я.

Её губы медленно приоткрываются, но слова не выходят. Боже, как мне хочется наклониться и попробовать её на вкус, провести языком по этим пухлым губам – абсолютно натуральным. Ни миллиграмма коллагена. Просто свежая, чистая, невинная девушка. Моя девочка. Моя женщина. Мое всё.

У неё вырывается тихий стон, кажется, она вот-вот что-то скажет, но слова застревают в горле. Я смотрю на её рот, бросая ей вызов доказать мою неправоту. Но чем дольше я смотрю на её губы, тем отчетливее представляю её на коленях передо мной: как она принимает мой член до самого основания, как я широко раздвигаю ей рот своими дюймами, пока она давится моей длиной.

Как она пробует меня на вкус после того, как я попробую её.

Я понятия не имею, как в её ротике поместится мой бешеный стояк, который у меня всегда, когда она рядом или когда я думаю о ней.

Но, черт возьми, поместится. Она примет меня всего, так же как я уже принял её всю. Я, блядь, боготворю землю, по которой она ходит.

– Давай-ка зайдем внутрь на минуту.

– А если я хочу домой? – возражает она.

– Твою дверь еще не доделали.

– Это был ты!

– Чертовски верно. Кто еще не сможет уснуть, зная, что ты не в безопасности? Кто еще потратит всё до последнего цента, лишь бы никто не смог причинить тебе вред? Кто еще променяет остаток своей жизни, каждую секунду на этой земле, всего на одну минуту с тобой? – Я замолкаю. Она молчит. – Я жду ответа.

Снова тишина, пока она не выдает:

– Ты ждешь, чтобы я ответила, или чтобы я зашла с тобой внутрь? – Она хихикает над собственной шуткой, и, черт, это бьет меня прямо в сердце.

– Именно. Я устал ждать, – говорю я с довольной ухмылкой во всё лицо. Даже не утруждая себя тем, чтобы выйти из машины и обойти её, я тянусь через центральную консоль, подхватываю её за бедра и пересаживаю к себе на колени.

– Эй! – притворно протестует она. Но прежде чем она успевает возмутиться снова, я прижимаю её голову к изгибу своей шеи, кладу руку ей на затылок, прикрывая её, и осторожно выбираюсь из машины.

И вот она снова у меня на плече. Но на этот раз мы не покидаем место преступления – того самого, которое я сам же и совершил.

Мы входим на место преступления, которое еще только предстоит совершить. Я украду её у этого мира, у каждого мужчины, который имел шанс все эти годы и оказался недостаточно умен, чтобы им воспользоваться. Чтобы надеть ей кольцо на палец и привязать к себе. Навсегда. Рядом со мной.

Там, где ей и место. И как только она там окажется, я сделаю так, чтобы её живот округлился от нашего первого ребенка. Вот тогда она станет моей... навсегда. Без всяких «если» и «но».

Моя.

8

КЛАРА

– Воды? – спрашивает он через плечо, уже на полпути к кухне.

Я хочу ответить, но язык словно прирос к гортани. Вместо слов я просто киваю. Сейчас я не способна общаться с помощью рта, хотя именно рот – это то, чем мне хочется «общаться» больше всего на свете. Но не для разговоров.

Для поцелуев. Для... исследований. Чтобы... сосать.

Калеб быстро возвращается с двумя стаканами воды, в каждом – по одному крупному кубику льда. Один он оставляет себе, а второй протягивает мне. Я едва могу его взять, потому что его пальцы полностью обхватывают стекло.

Я принимаю стакан обеими руками и забираюсь на его на удивление удобный диван, поджав колени и отведя их в сторону – не хочу выставлять себя напоказ. Не хочу, чтобы он подумал, будто я легкодоступная, хотя это совсем не так. Совсем. Но когда дело касается его, моя защита стремительно тает, а стены рушатся.

– Он кажется новым, – говорю я, проводя рукой по шоколадной коже дивана.

– Ему три года, но я почти не бываю дома. Я чаще спал за столом или на койке в участке, или в водительском кресле патрульной машины, чем на этом диване и кровати вместе взятых.

Я киваю и делаю глоток, надеясь, что холодная вода из холодильника потушит пожар, бушующий во мне. Кожа словно под напряжением, сердце гонит кровь со скоростью мили в минуту.

Кажется, Калеб чувствует то же самое – он приоткрывает окно, но это слабо помогает сбить пламя.

Мой взгляд скользит по его телу, и, прежде чем я успеваю отвернуться, я замечаю его желание, которое изо всех сил пытается вырваться из плена брюк. Он собирается сесть рядом, но слегка морщится и остается стоять, прикрывшись креслом «La-Z-Boy» – ровно настолько, чтобы я не пялилась в упор на его каменный стояк, умоляющий об освобождении из джинсовой тюрьмы.

Из-за меня. Из-за неопытной девчонки, которая почему-то – по непонятным причинам – заставила горячего копа вожделеть её так, как никого другого.

Чем больше я пытаюсь это осознать, тем яснее понимаю: причина может быть только одна. Он действительно видит во мне молодую женскую версию самого себя. Мы словно связаны узами выживших... и так уж вышло, что мы безумно хотим друг друга.

Это не только физика, это связь... уважение, и это одна из важнейших частей. Доверие, уважение и, конечно же, любовь.

Дыхание перехватывает без видимой причины, воздух из окна не доходит до легких. Или его просто мало.

Мне стоит уйти. Стоит потребовать, чтобы он отвез меня домой, но я не могу. Мне нужно чувствовать его прикосновения. Нужно быть рядом. Нужно чувствовать себя... нужной. И, честно говоря, не помешает осознание того, что многие женщины почли бы за счастье оказаться на моем месте. Я не склонна к соперничеству, но умею ценить то хорошее, что попадает мне в руки.

И это «хорошее» в его лице – самое лучшее... если закрыть глаза на его агрессию по отношению к другим мужчинам, которая, как ни странно, лишь сильнее меня к нему притягивает.

У меня никогда не было секса, даже близко. Калеб мог бы стать первым. Он этого хотел – это было ясно как день.

Но и я этого хочу.

Чувствуя мой настрой и читая меня как открытую книгу, он ставит стакан на столик и в несколько широких шагов преодолевает расстояние между нами, больше не скрывая своего твердого как скала желания.

Он садится на ту же подушку дивана, что и я; ткань заметно проседает под весом его мощных мышц, его крупного тела и – как я отчетливо видела раньше – его гораздо большего, чем в среднем, достоинства.

Мне не с чем сравнивать, кроме пары картинок в сети, но если мужчина достаточно уверен в себе, чтобы выкладывать фото своего хозяйства, он, должно быть, им гордится. В случае с Калебом, если бы дело дошло до того, чтобы помериться членами в одной комнате, у других бы просто не было шансов.

Дыхание учащается еще больше, мой взгляд приковывается к его глазам: он смотрит на мой рот – только на него и ни на что больше.

Не теряя ни секунды, он наклоняется, сокращая дистанцию. Как только огрубевший кончик его большого пальца касается моей щеки, его губы обжигают мои сокрушительным поцелуем. Его язык проталкивается за мои губы, сначала нежно скользя по зубам, но это длится всего пару секунд.

Он уже исследует меня, целуя с безрассудством, на которое я тут же отвечаю, следуя за ним. Прежде чем я успеваю сделать первый вдох, мы уже вовсю трахаемся лицами.

Его вторая рука находит мое бедро, и он рывком перетягивает меня к себе на колени. Он продолжает пожирать мой рот, а затем внезапно, одним резким движением, его рука на бедре надавливает, и я переворачиваюсь, словно на колесе обозрения. Мгновение – и я уже лежу горизонтально, лицом вниз, а перед моей стремительно намокающей юбки оказывается у него на коленях.

Сказать, что мне неловко оттого, что я пропитала трусики насквозь – значит ничего не сказать. А уж то, насколько я сбита с толку происходящим – это вообще отдельная тема.

– Это тебе за то, что заставила меня пройти через ад, малышка, – говорит он.

– Что? За что? – протестую я, но это никак его не замедляет.

– Со временем ты научишься получать от этого больше удовольствия, чем я. Хотя это громкое заявление, учитывая, как сильно я хочу зарыться лицом между этими идеальными полушариями.

Его огромная ладонь накрывает обе мои ягодицы; его грубые пальцы и ладонь оглаживают два слоя ткани, разделяющие мою кожу и его.

– За то, что позволила тому типу из авиакомпании флиртовать с тобой. Ты заставила меня очень, очень, очень сильно ревновать.

– Ты был там?

– Ты скоро поймешь, что я всегда рядом, – рычит он. – И вот как я это показываю.

Его рука покидает мою задницу, и образовавшаяся пустота тут же заставляет меня томиться. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его ладонь взмывает вверх и стремительно опускается на мою попу.

Удар силы, энергии отдается во всем теле, я невольно поддаюсь вперед, как птенец, принимающий пищу от матери. Шея вытягивается, рот открывается, но из него не вылетает ни звука.

Калеб не убирает руку; он оставляет её там, растирая плоть, будто впечатывая это чувство в мою кожу, в моё существо, в мою память. Впрочем, именно это он и делает, верно? Учит меня. Пытается приручить.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать, что я самостоятельная женщина и могу делать что хочу. Но я не решаюсь вступать с ним в спор сейчас, когда то, как он касается моей юбки, как ведет рукой по моему телу, заставляет жар перетекать от него ко мне и обратно. Мои нервные окончания на пределе. Он показывает мне, что у его напора бывают разные грани.

И, черт возьми, мне нравятся они все. Каждая. До единой.

Его рука отрывается от меня и тут же находит снова, но уже в другом месте.

– Ты будешь хорошей девочкой или мне нужно напомнить еще раз?

– Напомни, – стонаю я, жаждая продолжения и удивляя саму себя больше всех на свете.

Но он не спешит потакать.

– Если моя первая попытка дисциплинировать тебя не сработала – а судя по твоему ответу, так и есть – значит, нужно попробовать снова. И поднять ставки.

Его рука скользит вниз, к складке, где ягодица переходит в бедро... туда, где моя юбка начинается или, с его точки зрения, заканчивается.

Одним движением он хватает злосчастную ткань и задирает её выше талии, обнажая тонкую полоску моих трусиков.

– Боже правый, твоё тело невероятно. Нереально. Как мне, черт возьми, так повезло? – произносит он вслух, будто наткнулся на великолепную скульптуру в пустом Лувре.

Я явно не согласна с его оценкой, но, черт возьми, он почти заставляет меня поверить. Если он продолжит твердить, какая я особенная, идеальная и невероятная, я и впрямь могу в это поверить. Но я никогда не задеру нос, потому что знаю – так считает только он. Один-единственный.

Мужчина, который хочет, чтобы я принадлежала ему. И который делает всё возможное, всё правильно, чтобы добиться своего.

Но сначала он исполняет мое желание, снова опуская свою «лапищу» на мои трусики. Его тяжелая рука не двигается, не давая моей попке дрожать или как-то шевелиться вне его контроля.

Он снова массирует мою задницу, но на этот раз иначе. Его правая рука накрывает правую щеку, и пока он её разминает, его большой палец скользит между... в ложбинку, загоняя трусики туда на манер стрингов. Его палец оказывается опасно близко к моему самому запретному отверстию, и это при том, что он еще даже не видел, не брал, не лизал и вообще не был так близко к моей киске.

Продолжая массировать ягодицу, его рука скользит ниже; большой палец движется к верхней части бедра, словно при массаже, он надавливает и нащупывает мое промокшее белье.

– Посмотри, как ты промокла для меня, – говорит он, и в его голосе слышится удовольствие от моего удовлетворения.

Согнувшись в талии, он наклоняется и прижимается щекой к моим трусикам. Что за черт?

Он сжимает мои ягодицы, прижимая их к своему лицу, а затем двигает головой из стороны в сторону, елозя лицом в моей ложбинке.

– Я вылижу эту шоколадку так, будто пытаюсь добраться до начинки конфеты, но не сейчас. Первым делом – главное.

Без предупреждения его рука снова находит мое дальнее бедро, он переворачивает меня, подхватывая за талию так, что обе половины моего тела безвольно повисают, превращая меня в подобие буквы «n».

Не теряя времени, он поднимает меня и бросает на диван.

Весь мир замирает – затишье перед бурей, – а затем он дергает мои трусики в сторону, разрывая дешевую ткань из дисконт-магазина.

В его глазах собираются грозовые тучи. Он втискивается своим крупным телом между моих ног; его плечи раздвигают мои колени, как два стенобитных орудия.

Схватив одну лодыжку, он задирает мою ногу вверх, параллельно спинке дивана. А вторую отводит в сторону, пока моя ступня не касается пола.

Я так открыта, что это почти пугает. С меня течет, моя киска блестит, липкий сок склеивает губки. Если бы не это, он мог бы заглянуть прямо внутрь меня.

И очевидно, именно этого он и хочет, потому что он ныряет туда с головой. Его рот полностью накрывает мою щелку за мгновение до того, как язык проводит ровно по центру вверх.

Мое тело выгибается, одна рука вцепляется в подушку как в спасательный плот, а другая впивается в его волосы, словно в девчачьей драке.

Но я не дерусь с ним. Я борюсь с желанием прорвать плотину, которая вот-вот рухнет. И я чуть не проламываю ему череп, когда мои колени резко сводятся, сжимая его уши в тот момент, когда я проигрываю этот бой.

Мои бедра дергаются, каждая мышца напрягается, а затем меня накрывает волна, и я кончаю прямо ему в лицо.

В моих мыслях это финиш, и какой финиш!

Но для него клетчатый флаг, машущий в моем сознании, вовсе не означает конец.

Это только начало.

– Погоди, – бормочет он в мою плоть. – Еще едва ли время обеда, а я еще даже не приступал к еде.

О. Боже. Мой.